Чарльз Диккенс: Тайна Эдвина Друда

Чарльз Диккенс
Тайна Эдвина Друда
Собрание сочинений в тридцати томах. Том 27
Государственное издательство художественной литературы
Москва
1959
пер. Ольга Петровна Холмская


Глава I 
Рас­свет

Башня ста­рин­но­го ан­глий­ско­го со­бо­ра? От­ку­да тут взя­лась башня ан­глий­ско­го со­бо­ра? Так хо­ро­шо зна­ко­мая, квад­рат­ная башня — вон она вы­сит­ся, серая и мас­сив­ная, над кры­шей со­бо­ра… И еще ка­кой-то ржа­вый же­лез­ный шпиль — прямо перед баш­ней… Но его же на самом деле нет! Нету та­ко­го шпиля перед со­бо­ром, с какой сто­ро­ны к нему ни по­дой­ди. Что это за шпиль, кто его здесь по­ста­вил? А может быть, это про­сто кол, и его тут вбили по при­ка­за­нию сул­та­на, чтобы по­са­дить на кол, од­но­го за дру­гим, целую шайку ту­рец­ких раз­бой­ни­ков? Ну да, так оно и есть, по­то­му что вот уже гре­мят цим­ба­лы, и длин­ное ше­ствие — сам сул­тан со сви­той — вы­хо­дит из двор­ца… Де­сять тысяч ята­га­нов свер­ка­ют на солн­це, три­жды де­сять тысяч алмей усы­па­ют до­ро­гу цве­та­ми. А даль­ше белые слоны — их столь­ко, что не счесть — в бли­ста­ю­щих яр­ки­ми крас­ка­ми по­по­нах, и несмет­ные толпы слуг и про­во­жа­тых… Од­на­ко башня ан­глий­ско­го со­бо­ра по-преж­не­му ма­я­чит где-то на зад­нем плане — где она быть никак не может — и на колу все еще не видно из­ви­ва­ю­ще­го­ся в муках тела… Стой! А не может ли быть, что этот шпиль — это пред­мет самый обы­ден­ный — все­го-на­все­го ржа­вый шип на одном из стол­би­ков рас­хля­бан­ной и осев­шей кро­ва­ти? Сон­ный смех со­про­вож­да­ет эти до­гад­ки и раз­мыш­ле­ния.

Че­ло­век, чье разо­рван­ное со­зна­ние мед­лен­но вос­ста­нав­ли­ва­лось, вы­плы­вая из хаоса фан­та­сти­че­ских ви­де­ний, при­под­нял­ся, на­ко­нец, дрожа всем телом; опер­шись на руки, он огля­дел­ся кру­гом. Он в тес­ной жал­кой ком­на­туш­ке с ни­щен­ским убран­ством. Сквозь ды­ря­вые за­на­вес­ки на окнах с гряз­но­го двора про­са­чи­ва­ет­ся туск­лый рас­свет. Он лежит оде­тый, по­пе­рек неопрят­ной кро­ва­ти, ко­то­рая и в самом деле осела под тя­же­стью, ибо на ней — тоже по­пе­рек, а не вдоль, и тоже оде­тые, лежат еще трое: ки­та­ец, лас­кар и худая из­мож­ден­ная жен­щи­на. Лас­кар и ки­та­ец спят — а может быть, это не сон, а ка­кое-то оце­пе­не­ние; жен­щи­на пы­та­ет­ся раз­дуть ма­лень­кую, стран­но­го вида, труб­ку. При этом она за­сло­ня­ет ча­шеч­ку кост­ля­вой рукой и в пред­рас­свет­ном су­мра­ке рде­ю­щий уго­лек бро­са­ет на нее от­блес­ки, слов­но кро­шеч­ная лампа; и про­бу­див­ший­ся че­ло­век видит ее лицо.

— Еще одну? — спра­ши­ва­ет она жа­лоб­ным хрип­лым ше­по­том. — Дать вам еще одну?

Он ози­ра­ет­ся, при­жи­мая руку ко лбу.

— Вы уже пять вы­ку­ри­ли с по­лу­но­чи, как при­шли, — про­дол­жа­ет жен­щи­на с той же, ви­ди­мо при­выч­ной для нее, жа­лоб­ной ин­то­на­ци­ей. — Ох, го­рюш­ко мне, горе, го­ло­ва у меня все болит. Эти двое уж после вас при­шли. Ох, го­рюш­ко, де­ла-то плохи, плохи, хуже неку­да. За­бре­дет ки­та­ец какой из доков, да вот лас­кар, а новых ко­раб­лей, го­во­рят, сей­час и не ждут. Ну вот тебе, милый, тру­боч­ка! Ты толь­ко не за­будь — це­на-то сей­час на рынке страх какая вы­со­кая! За эта­кий вот на­пер­сток — три шил­лин­га шесть пен­сов, а то и боль­ше еще сде­рут! И не за­бы­вай, го­луб­чик, что толь­ко я одна знаю, как сме­ши­вать — ну и еще Джек-ки­та­ец на той сто­роне двора, толь­ко где ему до меня! Он так не су­ме­ет! Так уж ты за­пла­ти мне как сле­ду­ет, ладно?

Го­во­ря, она раз­ду­ва­ет труб­ку, а ино­гда и сама за­тя­ги­ва­ет­ся, вби­рая при этом нема­лую долю ее со­дер­жи­мо­го.

— Ох, беда, беда, грудь у меня сла­бая, грудь у меня боль­ная! Ну вот, милый, почти уж и го­то­во. Ах, го­рюш­ко, эк ру­ка-то у меня дро­жит, слов­но вот-вот от­ва­лит­ся. А я смот­рю на тебя, вижу, ты проснул­ся, ну, думаю, надо ему еще тру­боч­ку из­го­то­вить. А уж он по­пом­нит, какой опиум сей­час до­ро­гой, за­пла­тит мне как сле­ду­ет. Ох, го­ло­вуш­ка моя бед­ная! Я труб­ки делаю из чер­ниль­ных скля­нок, ма­лю­сень­ких, что по пенни штука, вот как эта, ви­дишь, го­луб­чик? А потом при­ла­жу к ней чу­бу­чок, вот этак, а смесь беру этой вот ро­го­вой ло­жеч­кой, вот так, ну и все, вот и го­то­во. Ох, нервы у меня! Я ведь шест­на­дцать лет пила горь­кую, а потом вот за это взя­лась. Ну да от этого вреда нету. А коли и есть, так самый ма­лень­кий. Зато го­ло­да не чув­ству­ешь и тра­тить­ся на еду не надо.

Она по­да­ет на­по­ло­ви­ну опу­стев­шую труб­ку и, от­ки­нув­шись на по­стель, пе­ре­во­ра­чи­ва­ет­ся вниз лицом.

По­ша­ты­ва­ясь, он вста­ет, кла­дет труб­ку на очаг, раз­дви­га­ет рва­ные за­на­вес­ки и с от­вра­ще­ни­ем огля­ды­ва­ет троих ле­жа­щих. Он от­ме­ча­ет про себя, что жен­щи­на от по­сто­ян­но­го ку­ре­ния опи­ума при­об­ре­ла стран­ное сход­ство с ки­тай­цем. Очер­та­ния его щек, глаз, вис­ков, его цвет кожи по­вто­ря­ют­ся в ней. Ки­та­ец де­ла­ет су­до­рож­ные дви­же­ния — быть может, бо­рет­ся во сне с ка­ким-ни­будь из своих мно­го­чис­лен­ных богов или де­мо­нов — и злоб­но ска­лит зубы. Лас­кар ух­мы­ля­ет­ся; слюни текут у него изо рта. Жен­щи­на лежит непо­движ­но.

Про­бу­див­ший­ся че­ло­век смот­рит на нее свер­ху вниз, стоя возле кро­ва­ти; потом, на­гнув­шись, по­во­ра­чи­ва­ет к себе ее го­ло­ву.

— Какие ви­де­ния ее по­се­ща­ют? — раз­ду­мы­ва­ет он, вгля­ды­ва­ясь в ее лицо. — Что гре­зит­ся ей? Мно­же­ство мяс­ных лавок и трак­ти­ров, где без огра­ни­че­ний от­пус­ка­ют в кре­дит? Толпа по­се­ти­те­лей в ее гнус­ном при­тоне, новая кро­вать вза­мен этого мерз­ко­го одра, чисто под­ме­тен­ный двор вме­сто зло­вон­ной по­мой­ки за окном? Выше этого ей все равно не под­нять­ся, сколь­ко ни вы­ку­ри она опи­ума! Что?..

Он на­ги­ба­ет­ся еще ниже, вслу­ши­ва­ясь в ее бор­мо­та­ние.

— Нет, ни­че­го нель­зя по­нять!

Он опять смот­рит на нее: по вре­ме­нам ее всю слов­но встря­хи­ва­ет во сне; су­до­рож­ные по­дер­ги­ва­ния со­тря­са­ют ее лицо и тело — так ино­гда ночью от бег­лых мол­ний со­дро­га­ет­ся тем­ное небо; и это, ви­ди­мо, за­ра­жа­ет его — на­столь­ко, что он вы­нуж­ден отой­ти к об­лез­ло­му крес­лу у очага, по­став­лен­но­му там, воз­мож­но, имен­но на такой слу­чай, и по­си­деть, креп­ко ухва­тив­шись за ручки, пока ему не уда­ет­ся одо­леть злого духа под­ра­жа­ния. Потом он опять под­хо­дит к кро­ва­ти, хва­та­ет ки­тай­ца за горло и по­во­ра­чи­ва­ет его лицом к себе. Ки­та­ец про­ти­вит­ся, пы­та­ет­ся ото­драть его руки, хри­пит и что-то бор­мо­чет.

— Что?.. Что ты го­во­ришь?

Ми­ну­та на­сто­ро­жен­но­го ожи­да­ния.

— Нет, нель­зя по­нять!

Сдви­нув брови, вни­ма­тель­но вслу­ши­ва­ясь в несвяз­ный лепет, он мед­лен­но раз­жи­ма­ет руки. Затем обо­ра­чи­ва­ет­ся к лас­ка­ру и по­про­сту сбра­сы­ва­ет его с кро­ва­ти. Грох­нув­шись об пол, тот при­под­ни­ма­ет­ся, свер­ка­ет гла­за­ми, де­ла­ет ярост­ные жесты, за­ма­хи­ва­ет­ся во­об­ра­жа­е­мым ножом. И тут вы­яс­ня­ет­ся, что жен­щи­на еще рань­ше, без­опас­но­сти ради, ото­бра­ла у него нож; ибо те­перь она тоже вска­ки­ва­ет, кри­чит, уни­ма­ет его, и, когда, на­ко­нец, оба рядом ва­лят­ся на пол, вновь охва­чен­ные сном, нож ясно обо­зна­ча­ет­ся не у него, а у нее под пла­тьем.

Шуму и крику было до­воль­но, но труд­но было что-ли­бо во всем этом разо­брать. Если и про­ры­ва­лись от­дель­ные слова, то без смыс­ла и связи. По­это­му тре­тий, при­сталь­но сле­див­ший за ними, вы­во­дит преж­нее свое за­клю­че­ние:

— Нет, ни­че­го нель­зя по­нять! — Он го­во­рит это с удо­вле­тво­рен­ным кив­ком го­ло­вы и с мрач­ной усмеш­кой. Затем кла­дет на стол горсть се­реб­ря­ных монет, отыс­ки­ва­ет свою шляпу, ощу­пью спус­ка­ет­ся по вы­би­тым сту­пень­кам, по­пут­но по­же­лав доб­ро­го утра при­врат­ни­ку, во­ю­ю­ще­му с кры­са­ми в тем­ной своей ка­мор­ке под лест­ни­цей, и ис­че­за­ет.

В тот же день под вечер мас­сив­ная серая башня пред­ста­ет из­да­ли гла­зам утом­лен­но­го пут­ни­ка. Ко­ло­ко­ла зво­нят к ве­черне, и, долж­но быть, ему непре­мен­но нужно на ней при­сут­ство­вать, ибо, уско­ряя шаги, он спе­шит к от­кры­тым две­рям со­бо­ра. Когда он вхо­дит, пев­чие уже на­де­ва­ют свои за­пач­кан­ные белые сти­ха­ри; он до­ста­ет соб­ствен­ный свой сти­харь и, на­ки­нув его, при­со­еди­ня­ет­ся к вы­хо­дя­щей из риз­ни­цы про­цес­сии. Затем риз­ни­чий за­пи­ра­ет ре­шет­ча­тую дверь, пев­чие то­роп­ли­во рас­хо­дят­ся по ме­стам и, скло­нив го­ло­вы, за­кры­ва­ют лицо ру­ка­ми. И через миг пер­вые слова пес­но­пе­ния: «Когда прий­дет нече­сти­вый», будят в вы­шине под сво­да­ми и среди балок крыши гроз­ные от­го­лос­ки, по­доб­ные даль­ним рас­ка­там грома.


Глава II 
На­сто­я­тель — и про­чие

Кто на­блю­дал ко­гда-ни­будь грача, эту сте­пен­ную птицу, столь сход­ную по внеш­но­сти с осо­бой ду­хов­но­го зва­ния, тот видел на­вер­но не раз, как он, в ком­па­нии таких же сте­пен­ных, кле­ри­каль­но­го вида, со­то­ва­ри­щей, стре­мит в конце дня свой полет на ноч­лег, к гнез­до­вьям; и как при этом два грача вдруг от­де­ля­ют­ся от осталь­ных и, про­ле­тев немно­го назад, за­дер­жи­ва­ют­ся там и неиз­вест­но по­че­му мед­лят; так что неволь­но при­хо­дит мысль, что по ка­ким-то тай­ным со­об­ра­же­ни­ям, про­дик­то­ван­ным, быть может, выс­шей по­ли­ти­кой гра­чи­ной стаи, эти два хит­ре­ца умыш­лен­но де­ла­ют вид, будто не имеют с ней ни­че­го об­ще­го.

Так и здесь, после того как кон­чи­лось бо­го­слу­же­ние в ста­рин­ном со­бо­ре с квад­рат­ной баш­ней и пев­чие, тол­ка­ясь, вы­сы­па­ли из две­рей, и раз­ные по­чтен­ные особы, видом весь­ма на­по­ми­на­ю­щие гра­чей, раз­бре­лись по домам, двое из них по­во­ра­чи­ва­ют назад и нето­роп­ли­во про­ха­жи­ва­ют­ся по об­не­сен­но­му огра­дой гул­ко­му двору со­бо­ра.

Не толь­ко день, но и год идет к концу. Яркое и все же хо­лод­ное солн­це висит низко над го­ри­зон­том за раз­ва­ли­на­ми мо­на­сты­ря, и дикий ви­но­град, опле­та­ю­щий стену со­бо­ра и уже на­по­ло­ви­ну ого­лен­ный, ро­ня­ет тем­но-крас­ные ли­стья на по­трес­кав­ши­е­ся ка­мен­ные плиты до­ро­жек. Днем был дождь, и те­перь под по­ры­ва­ми ветра зяб­кая дрожь про­бе­га­ет порой по лу­жи­цам в вы­бо­и­нах кам­ней и по гро­мад­ным вязам, за­став­ляя их вне­зап­но про­ли­вать хо­лод­ные слезы. Опав­шая листва лежит всюду тол­стым слоем. Несколь­ко ли­сточ­ков робко пы­та­ют­ся найти убе­жи­ще под низ­ким сво­дом цер­ков­ной двери; но от­сю­да их без­жа­лост­но из­го­ня­ют, от­бра­сы­вая но­га­ми, двое за­поз­да­лых мо­лель­щи­ков, ко­то­рые в эту ми­ну­ту вы­хо­дят из со­бо­ра. Затем один за­пи­ра­ет дверь тя­же­лым клю­чом, а дру­гой по­спеш­но уда­ля­ет­ся, за­жи­мая под мыш­кой уве­си­стую нот­ную папку.

— Кто это про­шел, Топ? Ми­стер Джас­пер?

— Да, ваше пре­по­до­бие.

— Как он се­год­ня за­дер­жал­ся!

— Да, ваше пре­по­до­бие. И я за­дер­жал­ся из-за него. Он, ви­ди­те ли, стал вдруг не в себе…

— Надо го­во­рить «ему стало не по себе», Топ. А «стал не в себе» это неудоб­но — перед на­сто­я­те­лем, — вме­ши­ва­ет­ся более мо­ло­дой из двоих гра­чей тоном упре­ка, как бы желая ска­зать: «Можно упо­треб­лять непра­виль­ные вы­ра­же­ния в раз­го­во­ре с ми­ря­на­ми или с млад­шим ду­хо­вен­ством, но не с на­сто­я­те­лем».

Ми­стер Топ, глав­ный жез­ло­но­сец и стар­ший сто­рож, при­вык­ший важ­ни­чать перед ту­ри­ста­ми, ко­то­ры­ми он по долгу служ­бы ру­ко­во­дит при осмот­ре со­бо­ра, встре­ча­ет ад­ре­со­ван­ную ему по­прав­ку вы­со­ко­мер­ным мол­ча­ни­ем.

— А когда же и каким об­ра­зом ми­сте­ру Джас­пе­ру стало не по себе — ибо, как спра­вед­ли­во за­ме­тил ми­стер Кри­спаркл, лучше го­во­рить «не по себе», да, да, Топ, имен­но «не по себе», — со­лид­но вну­ша­ет сво­е­му со­бе­сед­ни­ку на­сто­я­тель.

— Так точно, сэр, не по себе, — по­чти­тель­но под­да­ки­ва­ет Топ.

— Так когда же и каким об­ра­зом ему стало не по себе, Топ?

— Да ви­ди­те ли, сэр, ми­стер Джас­пер до того за­дох­ся…

— На вашем месте, Топ, я не стал бы го­во­рить «за­дох­ся», — снова вме­ши­ва­ет­ся ми­стер Кри­спаркл тем же уко­риз­нен­ным тоном. — Неудоб­но — перед на­сто­я­те­лем.

— Да, «за­дох­нул­ся» было бы, по­жа­луй, пра­виль­нее, — снис­хо­ди­тель­но за­ме­ча­ет на­сто­я­тель, по­льщен­ный этой кос­вен­ной данью ува­же­ния к его сану.

— Ми­стер Джас­пер до того тя­же­ло дышал, — про­дол­жа­ет Топ, ис­кус­но об­хо­дя воз­ник­ший на его пути под­вод­ный ка­мень, — до того он тя­же­ло дышал, когда вхо­дил в цер­ковь, что уж петь ему было труд­не­хонь­ко. И, может, но этой при­чине с ним потом и при­клю­чи­лось что-то на манер при­пад­ка. Па­мять у него за­тми­лась, — это слово ми­стер Топ про­из­но­сит с убий­ствен­ной от­чет­ли­во­стью, не сводя глаз с ми­сте­ра Кри­спарк­ла и как бы вы­зы­вая его что-ли­бо тут усо­вер­шен­ство­вать. — Го­ло­ва за­кру­жи­лась, и глаза стали мут­ные, даже бо­яз­но было на него смот­реть, хоть сам он вроде не жа­ло­вал­ся. Ну я его уса­дил, подал во­ди­цы, и он вско­ро­сти вышел из этого за­тме­ния. — Ми­стер Топ по­вто­ря­ет этот, столь удач­но най­ден­ный, обо­рот с таким на­жи­мом, слов­но хочет ска­зать: «Ловко я вас под­дел, а? Так нате ж вам еще раз».

— Но домой он ушел уже со­всем опра­вив­шись?

— Да, ваше пре­по­до­бие, домой он ушел уже со­всем опра­вив­шись. И я вижу, он велел за­то­пить у себя камин, Это он хо­ро­шо сде­лал, по­то­му на дворе мок­рядь, да и в церк­ви нынче было ужас как сыро, и ми­стер Джас­пер даже весь дро­жал, как в ли­хо­рад­ке.

Все трое об­ра­ща­ют взгляд к ка­мен­но­му стро­е­нию, про­тя­нув­ше­му­ся по­пе­рек двора — быв­шей мо­на­стыр­ской при­врат­ниц­кой над ши­ро­кой аркой ворот. В окне с мел­ким пе­ре­пле­том мер­ца­ет огонь, а кру­гом уже сгу­ща­ет­ся су­мрак, оку­ты­вая те­ня­ми пыш­ные во­ро­ха плюща и ди­ко­го ви­но­гра­да на фа­са­де при­врат­ниц­кой.

Со­бор­ный ко­ло­кол вдруг на­чи­на­ет от­би­вать часы, и в тот же миг под на­ле­тев­шим вет­ром зыб­лет­ся листва вдали на фа­са­де, как будто и ее ко­леб­лет мощ­ная волна зву­ков, гулом на­пол­ня­ю­щая собор и ре­ю­щая над баш­ней и гроб­ни­ца­ми, над раз­би­ты­ми ни­ша­ми и вы­щерб­лен­ны­ми ста­ту­я­ми.

— А пле­мян­ник ми­сте­ра Джас­пе­ра уже при­е­хал?

— Нет еще, — от­ве­ча­ет жез­ло­но­сец. — Но его ждут. Сей­час ми­стер Джас­пер один. Ви­ди­те, вон его тень? Это он стоит как раз между двумя сво­и­ми ок­на­ми — тем, что вы­хо­дит сюда, и тем, что на Глав­ную улицу. А вот он за­дер­ги­ва­ет за­на­вес­ки.

— Ну что ж, — бод­рым тоном го­во­рит на­сто­я­тель, давая по­нять, что про­ис­хо­див­шее толь­ко что ма­лень­кое со­ве­ща­ние за­кон­че­но, — на­де­юсь, ми­стер Джас­пер не слиш­ком от­да­ет­ся чув­ству при­вя­зан­но­сти к сво­е­му пле­мян­ни­ку. В нашем брен­ном мире не долж­но до­пус­кать, чтобы наши чув­ства — пусть даже самые по­хваль­ные — власт­во­ва­ли над нами; на­о­бо­рот, мы долж­ны ими управ­лять, — да, да, имен­но управ­лять ими! Од­на­ко этот звон не без при­ят­но­сти на­по­ми­на­ет мне, что меня ждут к обеду. Быть может, вы, ми­стер Кри­спаркл, по до­ро­ге домой за­гля­не­те к Джас­пе­ру?

— Обя­за­тель­но за­гля­ну. Могу я ска­зать ему, что вы лю­без­но осве­дом­ля­лись о его здо­ро­вье?

— О да, ко­неч­но. Осве­дом­лял­ся о его здо­ро­вье. Вот имен­но. Осве­дом­лял­ся о его здо­ро­вье.

С при­ят­но по­кро­ви­тель­ствен­ным видом на­сто­я­тель за­ла­мы­ва­ет на­бе­к­рень свою укра­шен­ную лен­та­ми шляпу — ко­неч­но, толь­ко слег­ка, на­сколь­ко это при­лич­но столь важ­но­му ду­хов­но­му лицу, когда оно в ве­се­лом на­стро­е­нии — и, бодро пе­ре­сту­пая за­тя­ну­ты­ми в изящ­ные гетры но­га­ми, на­прав­ля­ет­ся к си­я­ю­щим ру­би­но­вым све­том окнам сто­ло­вой в уют­ном кир­пич­ном до­ми­ке, где он в на­сто­я­щее время «имеет свое пре­бы­ва­ние» вме­сте с су­пру­гой и до­че­рью.

Ми­стер Кри­спаркл, млад­ший ка­но­ник, бе­ло­ку­рый и ру­мя­ный, все­гда вста­ю­щий на заре и не упус­ка­ю­щий слу­чая хоть раз в день ныр­нуть с го­ло­вой в ка­кой-ни­будь под­хо­дя­щий по глу­бине во­до­ем — реку ли, озеро ли — в окрест­но­стях Клой­стерг­э­ма; ми­стер Кри­спаркл, млад­ший ка­но­ник, зна­ток му­зы­ки и ан­тич­ной сло­вес­но­сти, при­вет­ли­вый, всем до­воль­ный, лю­без­ный и об­щи­тель­ный, юноша по виду, если не по годам; ми­стер Кри­спаркл, недав­но еще ре­пе­ти­тор в кол­ле­дже, а ны­неш­нюю свою долж­ность по­лу­чив­ший бла­го­да­ря по­кро­ви­тель­ству неко­е­го отца, при­зна­тель­но­го за успеш­ное обу­че­ние сына, и сме­нив­ший, таким об­ра­зом, во­ди­тель­ство мла­дых умов по боль­шим до­ро­гам язы­че­ской муд­ро­сти на во­жде­ние душ по стезе хри­сти­ан­ской веры; ми­стер Кри­спаркл, млад­ший ка­но­ник и доб­рый че­ло­век, хоть и спе­шит домой к чаю, не за­бы­ва­ет, од­на­ко, зайти в при­врат­ниц­кую над во­ро­та­ми.

— Я с огор­че­ни­ем услы­шал от Топа, что вы при­хвор­ну­ли, Джас­пер.

— Ну что вы, это сущие пу­стя­ки.

— Вид у вас, во вся­ком слу­чае, не со­всем здо­ро­вый.

— Разве? Ну, не думаю. А глав­ное, я этого со­всем не чув­ствую. Топ, на­вер­но, бог знает что вам на­го­во­рил. Это уж у него по долж­но­сти вы­ра­бо­та­лась такая при­выч­ка — при­да­вать чрез­мер­ное зна­че­ние всему, что свя­за­но с со­бо­ром.

— Так, зна­чит, я могу пе­ре­дать на­сто­я­те­лю — я здесь по осо­бо­му же­ла­нию на­сто­я­те­ля, — что вы уже со­всем опра­ви­лись?

Ми­стер Джас­пер от­ве­ча­ет с лег­кой улыб­кой:

— О да, ко­неч­но. И пе­ре­дай­те, по­жа­луй­ста, на­сто­я­те­лю мою бла­го­дар­ность за вни­ма­ние.

— Я слы­шал, к вам дол­жен при­е­хать мо­ло­дой Друд?

— Я жду моего до­ро­го­го маль­чи­ка с ми­ну­ты на ми­ну­ту.

— Это очень хо­ро­шо. Он при­не­сет вам боль­ше поль­зы, чем док­тор.

— Боль­ше, чем де­сять док­то­ров. По­то­му что я люблю его всей душой, а док­то­ров с их ла­тин­ской кух­ней не люблю вовсе.

Ми­стер Джас­пер смугл лицом, и его гу­стые бле­стя­щие чер­ные во­ло­сы и бачки тща­тель­но рас­че­са­ны. Ему лет два­дцать шесть, но на вид он ка­жет­ся стар­ше, как это часто бы­ва­ет с брю­не­та­ми. Голос у него низ­кий и звуч­ный, фи­гу­ра стат­ная и лицо кра­си­вое, но ма­не­ра дер­жать­ся несколь­ко су­мрач­ная. Да и ком­на­та его мрач­но­ва­та, и, воз­мож­но, это тоже на нем ска­за­лось. Ком­на­та почти вся тонет в тени. Даже когда солн­це ярко сияет на небе, лучи его редко до­сти­га­ют рояля в углу, или тол­стых нот­ных тет­ра­дей на пю­пит­ре, или полки с кни­га­ми на стене, или порт­ре­та, что висит над ка­ми­ном; на этом порт­ре­те изоб­ра­же­на пре­хо­ро­шень­кая юная де­вуш­ка — школь­ни­ца по воз­рас­ту; ее рас­сы­пав­ши­е­ся по пле­чам свет­ло-каш­та­но­вые кудри пе­ре­вя­за­ны го­лу­бой лен­той, и ее кра­со­те еще боль­ше свое­об­ра­зия при­да­ет за­бав­ное вы­ра­же­ние ка­ко­го-то ре­бя­че­ско­го упрям­ства — как будто она сер­дит­ся на ко­го-то и сама по­ни­ма­ет, что не права, но ни­че­го знать не хочет. Порт­рет не имеет ни­ка­ких ху­до­же­ствен­ных до­сто­инств — это толь­ко на­бро­сок; но видно, что ху­дож­ник ста­рал­ся не без юмора, — а может быть, даже с долей зло­рад­ства — быть вер­ным ори­ги­на­лу.

— Очень со­жа­лею, Джас­пер, что вы се­год­ня не бу­де­те на оче­ред­ной нашей Му­зы­каль­ной среде, но, ко­неч­но, вам лучше по­си­деть дома. Итак, доб­рой ночи, будь­те здо­ро­вы! «Ска­жи­те, па-ас­ту­хи, ска­жи­те мне, ска-ажи­те мне-е-е; ви­да­ли ль вы (ви­да­ли ль вы, ви­да­ли ль вы, ви­да­ли ль вы) как Фло-о-ора ми-и-илая тро­пой сей про­хо­ди-ила!..» И, раз­ли­ва­ясь, как со­ло­вей, доб­ряк млад­ший ка­но­ник, его пре­по­до­бие Сеп­ти­мус Кри­спаркл, на про­ща­ние про­си­яв улыб­кой, ис­че­за­ет за две­рью и спус­ка­ет­ся по лест­ни­це.

Снизу слыш­ны при­вет­ствен­ные воз­гла­сы — до­сто­по­чтен­ный Сеп­ти­мус, ви­ди­мо, с кем-то здо­ро­ва­ет­ся. Ми­стер Джас­пер при­слу­ши­ва­ет­ся, вска­ки­ва­ет со стула и при­ни­ма­ет в объ­я­тия но­во­го гостя.

— До­ро­гой мой Эдвин!

— Ах, милый Джек! Рад тебя ви­деть!

— Ну раз­де­вай­ся же, раз­де­вай­ся, мой маль­чик, и уса­жи­вай­ся в своем угол­ке. Ноги у тебя не про­мок­ли? Сними баш­ма­ки. Сей­час же сними баш­ма­ки!

— Милый Джек, ни­че­го у меня не про­мок­ло. И, по­жа­луй­ста, не нян­чись со мной. Тер­петь не могу, когда со мной нян­чат­ся.

Столь бес­це­ре­мон­но одер­ну­тый в ис­крен­нем по­ры­ве чувств, ми­стер Джас­пер те­перь уж стоит непо­движ­но и толь­ко при­сталь­но смот­рит на сво­е­го мо­ло­до­го гостя, пока тот сни­ма­ет паль­то, шляпу и пер­чат­ки. Этот при­сталь­ный, остро вни­ма­тель­ный взгляд, это вы­ра­же­ние жад­ной, тре­бо­ва­тель­ной, на­сто­ро­жен­ной и вме­сте с тем бес­ко­неч­но неж­ной при­вя­зан­но­сти вся­кий раз по­яв­ля­ет­ся на лице Джас­пе­ра, когда оно об­ра­ще­но к гостю. И взгляд Джас­пе­ра при этом ни­ко­гда не бы­ва­ет рас­се­ян­ным; глаза его пря­мо-та­ки впи­ва­ют­ся в лицо Эдви­на.

— Ну вот, я те­перь готов и могу по­си­деть в моем угол­ке. А как, Джек, на­счет обеда?

Ми­стер Джас­пер рас­па­хи­ва­ет дверь в даль­нем конце го­сти­ной: за ней видна еще неболь­шая ком­на­та, где ве­се­ло горит лампа и стол уже на­крыт белой ска­тер­тью. Весь­ма аван­таж­ная, сред­них лет, жен­щи­на рас­став­ля­ет на нем блюда.

— Ах, Джек, мо­лод­чи­ни­ще! — вос­кли­ца­ет юноша, хло­пая в ла­до­ши. — Но по­слу­шай, ска­жи-ка мне: чей се­год­ня день рож­де­ния?

— Не твой, на­сколь­ко я знаю, — от­ве­ча­ет тот после ми­нут­но­го раз­ду­мья.

— Не мой, на­сколь­ко ты зна­ешь? Да уж, ко­неч­но, не мой, я, пред­ставь себе, тоже это знаю. Кис­кин, вот чей!

Ми­стер Джас­пер, как все­гда во время раз­го­во­ра, смот­рит прямо на Эдви­на; но на сей раз его взгляд ка­ким-то за­га­доч­ным об­ра­зом при­хва­ты­ва­ет по пути и порт­рет над ка­ми­ном.

— Да, Джек, Кис­кин! И мы с тобой долж­ны вы­пить за ее здо­ро­вье. Ну, дядя, веди же сво­е­го по­чти­тель­но­го и го­лод­но­го пле­мян­ни­ка к столу.

С этими сло­ва­ми юноша — он и в самом деле еще юноша, почти маль­чик — кла­дет руку на плечо Джас­пе­ра, а тот дру­же­ски и ве­се­ло кла­дет ему на плечо свою, и, так, об­няв­шись, они вхо­дят в сто­ло­вую.

— Бог мой, да это же мис­сис Топ! — вос­кли­ца­ет Эдвин. — И до чего же по­хо­ро­ше­ла!

— Да вам-то какая пе­чаль, ми­стер Эдвин? — об­ры­ва­ет его су­пру­га глав­но­го жез­ло­нос­ца. — Авось я могу сама о себе по­за­бо­тить­ся!

— Нет, не мо­же­те. Для этого вы слиш­ком кра­си­вы. Ну, по­це­луй­те меня разок по слу­чаю дня рож­де­ния Киски!

— Ох, и по­ка­за­ла бы я вам, мо­ло­дой че­ло­век, будь я на месте Киски, как вы ее на­зы­ва­е­те, — за­ли­ва­ясь ру­мян­цем, го­во­рит мис­сис Топ, после того как она под­верг­лась по­це­луй­но­му об­ря­ду. — Это все ваш дядя ви­но­ват, вот что! Он так с вами но­сит­ся, что вы уж небось ду­ма­е­те — все Киски на свете так и при­бе­гут к вам гурь­бой, стоит вам толь­ко клик­нуть!

— Вы за­бы­ва­е­те, мис­сис Топ, — с доб­ро­душ­ной усмеш­кой встав­ля­ет Джас­пер, уса­жи­ва­ясь за стол, — да и ты, Нэд, видно, забыл, что слова дядя и пле­мян­ник здесь под за­пре­том — с об­ще­го со­гла­сия и по осо­бо­му по­ста­нов­ле­нию. Очи всех на тебя, гос­по­ди, упо­ва­ют, и ты даешь им пищу во бла­го­вре­ме­нии… Аминь.

— Здо­ро­во ты это, Джек! Хоть са­мо­му на­сто­я­те­лю впору. О чем сви­де­тель­ствую. Под­пись: Эдвин Друд. Раз­режь, по­жа­луй­ста, жар­кое — я не умею.

Так, среди шуток и смеха, под ве­се­лую бол­тов­ню, на­чи­на­ет­ся обед. Затем на­сту­па­ет мол­ча­ние, пока гость и хо­зя­ин рас­прав­ля­ют­ся с едой. На­ко­нец, ска­терть сни­ма­ют, и на стол во­дру­жа­ет­ся блюдо грец­ких оре­хов и гра­фин с зо­ло­ти­стым хе­ре­сом.

— Джек, — снова за­го­ва­ри­ва­ет юноша, — скажи, ты прав­да чув­ству­ешь, что вся­кое упо­ми­на­ние о нашем род­стве ме­ша­ет друж­бе между нами? Я этого не чув­ствую.

— Ви­дишь ли, Нэд, — от­ве­ча­ет хо­зя­ин, — дяди, как пра­ви­ло, бы­ва­ют го­раз­до стар­ше пле­мян­ни­ков, по­это­му у меня неволь­но и воз­ни­ка­ет такое чув­ство.

— Как пра­ви­ло! Ну, до­пу­стим. Но если раз­ни­ца всего шесть-семь лет, какое это имеет зна­че­ние? А в боль­ших се­мьях слу­ча­ет­ся даже, что дядя мо­ло­же пле­мян­ни­ка. Хо­ро­шо бы у нас с тобой так было!

— По­че­му хо­ро­шо?

— А я бы тогда на­став­лял тебя на путь ис­тин­ный, и уж такой бы я был стро­гий и неот­вяз­ный, как сама За­бо­та, что юноше кудри се­ди­на­ми убе­ли­ла, а стар­ца се­до­го в гроб уло­жи­ла. По­до­жди, Джек! Не пей!

— По­че­му?

— Ты еще спра­ши­ва­ешь! Пить в день рож­де­ния Киски и без тоста за ее здо­ро­вье! Итак, за Киску, Джек, и чтобы их было еще много, много! То есть дней ее рож­де­ния, я хочу ска­зать.

Ми­стер Джас­пер лас­ко­во кла­дет ла­донь на про­тя­ну­тую руку юноши, как будто ка­са­ет­ся в этот миг его бес­ша­баш­ной го­ло­вы и без­за­бот­но­го серд­ца, и в мол­ча­нии осу­ша­ет свой бокал.

— Дай бог ей здрав­ство­вать сто лет, и еще сто, и еще годик на при­да­чу! Ура-ура-ура! А те­перь, Джек, по­го­во­рим немно­го о Киске. Ага! Тут две пары щип­цов — мне одну, тебе дру­гую. — Крак! — Ну, Джек, так ка­ко­вы ее успе­хи?

— В му­зы­ке? Более или менее удо­вле­тво­ри­тель­ны.

— До чего же ты осто­ро­жен в вы­ра­же­ни­ях, Джек! Но я-то и без тебя знаю! Ле­нит­ся, да? Невни­ма­тель­на?

— Она все может вы­учить, когда хочет.

— Когда хочет! В том-то и дело! А когда не хочет?

— Крак! — Это щипцы в руках ми­сте­ра Джас­пе­ра.

— А как она те­перь вы­гля­дит, Джек?

Снова взгляд ми­сте­ра Джас­пе­ра, об­ра­щен­ный к Эдви­ну, ка­ким-то об­ра­зом при­хва­ты­ва­ет по пути и порт­рет над ка­ми­ном.

— Точь-в-точь как на твоем ри­сун­ке.

— Да, этим про­из­ве­де­ни­ем я гор­жусь, — са­мо­до­воль­но го­во­рит юноша; при­щу­рив один глаз и держа щипцы перед собой, он раз­гля­ды­ва­ет порт­рет с видом зна­то­ка. — Для на­брос­ка по па­мя­ти очень недур­но. Впро­чем, не уди­ви­тель­но, что я уло­вил вы­ра­же­ние — мне так часто слу­ча­лось ви­деть его у Киски!

— Крак! — Это Эдвин Друд.

— Крак! — Это ми­стер Джас­пер.

— Соб­ствен­но го­во­ря, — обид­чи­во го­во­рит Эдвин после крат­ко­го мол­ча­ния, по­свя­щен­но­го вы­ко­вы­ри­ва­нию оре­хов из скор­лу­пы, — соб­ствен­но го­во­ря, я его вижу вся­кий раз, как по­се­щаю Киску. И если его нет на Ки­с­ки­ном лице в на­ча­ле на­ше­го сви­да­ния, так уж оно непре­мен­но есть к концу.

— Крак! Крак! Крак! — Это ми­стер Джас­пер, за­дум­чи­во.

— Крак! — Это Эдвин Друд, сер­ди­то. Снова пауза.

— Что же ты мол­чишь, Джек?

— А ты, Нэд?

— Нет, в самом деле! Ведь в конце кон­цов это… это… Ми­стер Джас­пер во­про­си­тель­но под­ни­ма­ет свои тем­ные брови.

— Разве это спра­вед­ли­во, что в таком деле я лишен вы­бо­ра? Вот что я тебе скажу, Джек. Если бы я мог вы­би­рать, я бы из всех де­ву­шек на свете вы­брал толь­ко Киску.

— Но тебе не нужно вы­би­рать.

— То-то и плохо. Чего ради моему по­кой­но­му отцу и по­кой­но­му отцу Киски взду­ма­лось об­ру­чить нас чуть не в ко­лы­бе­ли? Ка­ко­го… черта, хотел я ска­зать, но это было бы неува­же­ние к их па­мя­ти… Ну, в общем, не могли они, что ли, оста­вить нас в покое?

— Но, но, до­ро­гой мой! — с мяг­ким упре­ком оста­нав­ли­ва­ет его Джас­пер.

— Но, но! Да, тебе хо­ро­шо го­во­рить! Ты мо­жешь от­но­сить­ся к этому спо­кой­но! Твою жизнь не рас­чер­ти­ли всю на­пе­ред, слов­но то­по­гра­фи­че­скую карту. Ду­ма­ешь, это при­ят­но — со­зна­вать, что тебя сил­ком на­вя­за­ли де­вуш­ке, ко­то­рая этого, может быть, вовсе не хочет! А ей при­ят­но, что ли, со­зна­вать, что ее на­вя­за­ли ко­му-то, может быть, про­тив его же­ла­ния? И что ей уж ни­ку­да боль­ше нет ходу? Ты-то мо­жешь сам вы­би­рать. Для тебя жизнь, как плод прямо с де­ре­ва, а мне от из­лиш­ней за­бот­ли­во­сти по­да­ли его от­мы­тый, об­тер­тый, без пре­ле­сти и аро­ма­та… Джек, что ты?

— Ни­че­го. Про­дол­жай. Не оста­нав­ли­вай­ся.

— Я чем-то тебя оби­дел, Джек?

— Чем ты мо­жешь меня оби­деть?

— Гос­по­ди, Джек, да тебе дурно?.. У тебя глаза вдруг стали ка­кие-то мут­ные…

Ми­стер Джас­пер с на­силь­ствен­ной улыб­кой про­тя­ги­ва­ет к нему руку — то ли чтобы его успо­ко­ить, то ли чтобы от­стра­нить и дать себе время опра­вить­ся. Немно­го по­го­дя он го­во­рит сла­бым го­ло­сом:

— Я при­ни­мал опиум от болей — му­чи­тель­ных болей, ко­то­рые ино­гда у меня бы­ва­ют. А сей­час это по­след­ствия ле­кар­ства — вдруг ста­нет тем­но-тем­но, слов­но я во мгле ка­кой-то или в ту­мане… Но это прой­дет; уже про­хо­дит. Не смот­ри на меня… ско­рее прой­дет.

Ис­пу­ган­ный юноша по­ви­ну­ет­ся и пе­ре­во­дит глаза на тле­ю­щие угли в ка­мине. За­стыв­ший взгляд ми­сте­ра Джас­пе­ра по-преж­не­му устрем­лен в огонь и даже как будто ста­но­вит­ся еще ост­рее и на­пря­жен­нее; паль­цы впи­лись в под­ло­кот­ни­ки; он сидит как око­че­не­лый; затем круп­ные капли пота вы­сту­па­ют у него на лбу, и с су­до­рож­ным вздо­хом он от­ки­ды­ва­ет­ся на спин­ку крес­ла. Пле­мян­ник нежно и за­бот­ли­во уха­жи­ва­ет за ним, пока силы к нему не воз­вра­ща­ют­ся. Когда уже все про­шло и Джас­пер стая опять таким же, как все­гда, он кла­дет руку на плечо Эдви­на и го­во­рит неожи­дан­но спо­кой­но и даже чуть на­смеш­ли­во, слов­но под­тру­ни­вая над про­сто­душ­ным юно­шей:

— Го­во­рят, в каж­дом доме есть своя тайна, скры­тая от чужих глаз. А ты думал, Нэд, что в моей жизни этого нет?

— Чест­ное слово, Джек, я и сей­час так думаю. Но, ко­неч­но, если по­раз­мыс­лить, то даже в Ки­с­ки­ном доме — если бы он у нее был — или в моем — если бы он был у меня…

— Ты, ка­жет­ся, начал го­во­рить — толь­ко я неча­ян­но тебя пре­рвал — о том, какая у меня спо­кой­ная жизнь. Вдали от суеты и шума, ни хло­пот, ни тре­вог, ни пе­ре­ез­дов с места на место — сижу в тихом угол­ке и за­ни­ма­юсь лю­би­мым своим ис­кус­ством, так что ра­бо­та для меня вме­сте с тем удо­воль­ствие… Так, что ли?

— Я, прав­да, хотел ска­зать что-то в этом роде. Но ты, Джек, го­во­ря о себе, по­не­во­ле мно­гое опус­ка­ешь, что я бы еще до­ба­вил. На­при­мер: я упо­мя­нул бы о том ува­же­нии, ко­то­рым ты поль­зу­ешь­ся здесь, как ре­гент или ка­но­ни­че­ский пев­чий, или как там на­зы­ва­ет­ся твоя долж­ность в со­бо­ре; о славе, ко­то­рую ты снис­кал тем, что прямо чу­де­са де­ла­ешь с этим хором; о том неза­ви­си­мом по­ло­же­нии, ко­то­рое ты сумел со­здать себе в этом смеш­ном ста­ром го­ро­диш­ке; о твоем пе­да­го­ги­че­ском та­лан­те — ведь даже Киска, ко­то­рая не любит учить­ся, го­во­рит, что та­ко­го учи­те­ля у нее ни­ко­гда еще не бы­ва­ло…

— Да. Я видел, куда ты гнешь. Я все это нена­ви­жу.

— Нена­ви­дишь? (С край­ним изум­ле­ни­ем.)

— Нена­ви­жу. Меня душит од­но­об­ра­зие этой жизни. Ты слы­хал пение в нашем со­бо­ре? Как ты его на­хо­дишь?

— Чу­дес­ным! Бо­же­ствен­ным!

— Мне оно по вре­ме­нам ка­жет­ся почти дья­воль­ским. Мой соб­ствен­ный голос, от­да­ва­ясь под сво­да­ми, слов­но на­сме­ха­ет­ся надо мной, слов­но го­во­рит мне: вот так и будет, и се­год­ня, и зав­тра, и до конца твоих дней — все одно и то же, одно и то же… Ни один монах, ко­гда-то денно и нощно бор­мо­тав­ший мо­лит­вы в этом мрач­ном за­кут­ке, не ис­пы­ты­вал, на­вер­но, такой ис­су­ша­ю­щей скуки, как я. Он хоть мог от­ве­сти душу тем, что тво­рил де­мо­нов из де­ре­ва или камня. А мне что оста­ет­ся? Тво­рить их из соб­ствен­но­го серд­ца?

— А я-то думал, что ты нашел свое место в жизни, — с удив­ле­ни­ем го­во­рит Эдвин Друд и, по­дав­шись впе­ред в своем крес­ле, кла­дет руку на ко­ле­но Джас­пе­ра и со­чув­ствен­но за­гля­ды­ва­ет ему в лицо.

— Я знаю, что ты так думал. Все так ду­ма­ют.

— Да, по­жа­луй, — про­дол­жа­ет Эдвин, как бы раз­мыш­ляя вслух. — Киска тоже…

— Когда она тебе это го­во­ри­ла?

— В мой по­след­ний при­езд. Ты же пом­нишь, когда я здесь был. Три ме­ся­ца тому назад.

— Что имен­но она ска­за­ла?

— Да ни­че­го осо­бен­но­го — толь­ко, что на­ча­ла брать у тебя уроки и что ты прямо со­здан быть учи­те­лем, это твое при­зва­ние.

Млад­ший из со­бе­сед­ни­ков бро­са­ет взгляд на порт­рет над ка­ми­ном. Стар­ше­му это не нужно: он видит его, не от­ры­вая глаз от лица Эдви­на.

— Ну что ж, милый мой Нэд, — го­во­рит затем Джас­пер спо­кой­но и даже ве­се­ло, — зна­чит, надо мне по­ко­рить­ся сво­е­му при­зва­нию. Ме­нять уже позд­но. А что там в душе, сна­ру­жи не ви­дать. Толь­ко это, Нэд, между нами.

— Я свято со­хра­ню твою тайну, Джек.

— Тебе я до­ве­рил ее, по­то­му что…

— Я по­ни­маю. По­то­му что мы с тобой дру­зья и ты лю­бишь меня и ве­ришь мне так же, как я люблю тебя и тебе верю. Руку, Джек. Нет, обе.

Они стоят, глядя друг другу в глаза. И, сжи­мая руки пле­мян­ни­ка, дядя го­во­рит:

— Те­перь ты зна­ешь, что даже ни­чтож­но­го пев­че­го и жал­ко­го учи­те­ля му­зы­ки может тер­зать че­сто­лю­бие, неудо­вле­тво­рен­ность, ка­кие-то стрем­ле­ния, мечты — не знаю уж, как это на­звать…

— Да, милый Джек.

— И ты не за­бу­дешь?

— Как я могу за­быть то, о чем ты го­во­рил с таким чув­ством?

— Хо­ро­шо. Так пусть же это по­слу­жит тебе предо­сте­ре­же­ни­ем.

Он от­пус­ка­ет руки юноши и, от­сту­пив на шаг, слов­но прон­за­ет его взгля­дом. Тот мгно­ве­ние стоит молча, вду­мы­ва­ясь в смысл этих по­след­них слов. Потом го­во­рит, ви­ди­мо тро­ну­тый:

— Джек, я, ко­неч­но, до­воль­но-та­ки пу­стой, лег­ко­мыс­лен­ный малый, и го­ло­ва у меня не из луч­ших. Ну ладно, я еще молод — стану стар­ше, может быть, по­ум­нею. Но есть все-та­ки во мне что-то, спо­соб­ное по­ни­мать и чув­ство­вать, и по­верь, я по­ни­маю и могу оце­нить, с каким бес­ко­ры­сти­ем, не щадя себя, ты об­на­жил пе­ре­до мною свою душу для того толь­ко, чтобы предо­сте­речь меня от гро­зя­щей мне опас­но­сти.

Ми­стер Джас­пер вдруг весь за­сты­ва­ет, слов­но ка­мен­ное из­ва­я­ние — даже ды­ха­ние, ка­жет­ся, за­мер­ло у него в груди.

— Тебе это нелег­ко да­лось, Джек, я видел, — ты был взвол­но­ван и со­всем непо­хож на себя. Я все­гда знал, что ты при­вя­зан ко мне, но даже я не ожи­дал с твоей сто­ро­ны такой го­тов­но­сти при­не­сти себя в жерт­ву ради моего блага.

Ми­стер Джас­пер опять ста­но­вит­ся че­ло­ве­ком из плоти и крови — это со­вер­ша­ет­ся сразу, без вся­ко­го пе­ре­хо­да — он сме­ет­ся, по­жи­ма­ет пле­ча­ми, машет рукой.

— Нет, Джек, не ума­ляй свое чув­ство; по­жа­луй­ста, не надо; я го­во­рю от всего серд­ца. Я не со­мне­ва­юсь, что это бо­лез­нен­ное со­сто­я­ние духа, ко­то­рое ты так ярко мне опи­сал, в самом деле очень му­чи­тель­но и де­ла­ет жизнь неснос­ной. Но я хочу успо­ко­ить тебя; по-мо­е­му, мне оно не угро­жа­ет. Мень­ше чем через год Киска вый­дет из сво­е­го пан­си­о­на и ста­нет мис­сис Эдвин Друд. Я уеду на Во­сток — там уж го­то­во для меня место ин­же­не­ра — и увезу ее с собой. Сей­час мы с ней ино­гда ссо­рим­ся, ну это неиз­беж­но, по­то­му что какой уж может быть осо­бен­ный пыл в любви, если все в ней пред­опре­де­ле­но за­ра­нее. Но когда нас, на­ко­нец, об­вен­ча­ют, и по­дать­ся уж будет неку­да, я уве­рен, мы с ней чудно по­ла­дим. Одним сло­вом, Джек, как в той пе­сен­ке, ко­то­рую, пом­нишь, я несколь­ко воль­но ци­ти­ро­вал за обе­дом (а кто же лучше знает ста­рин­ные песни, чем ты!) — «я буду петь, жена пля­сать и жизнь в ве­се­лье про­те­кать». В том, что Киска — кра­са­ви­ца, нет со­мне­ний, а когда она ста­нет еще и по­слуш­ной — слы­ши­те, мисс Дер­зил­ка? — он снова об­ра­ща­ет­ся к на­брос­ку над ка­ми­ном, — тогда я сожгу этот смеш­ной порт­рет и на­пи­шу для тво­е­го учи­те­ля му­зы­ки дру­гой!

Пока Эдвин го­во­рит, ми­стер Джас­пер, под­пер­шись рукой, с за­дум­чи­во бла­го­склон­ным видом смот­рит на него, вни­ма­тель­но следя за каж­дым его же­стом, вслу­ши­ва­ясь в каж­дую его ин­то­на­цию. Даже когда Эдвин умолк, ми­стер Джас­пер про­дол­жа­ет си­деть в той же позе, слов­но за­ча­ро­ван­ный; ка­жет­ся, он не в силах ото­рвать взгляд от этого ожив­лен­но­го юно­ше­ско­го лица, ко­то­рое так любит.

Потом он го­во­рит с чуть за­мет­ной улыб­кой:

— Зна­чит, ты не хо­чешь, чтобы тебя предо­сте­ре­га­ли?

— Это не нужно, Джек.

— Зна­чит, все мои предо­сте­ре­же­ния тщет­ны?

— Я не хотел бы слы­шать их от тебя, Джек. Во-пер­вых, ни­ка­кая опас­ность мне не угро­жа­ет. А во-вто­рых, мне не нра­вит­ся, что ты ста­вишь себя в такое по­ло­же­ние.

— Пой­дем про­гу­ля­ем­ся по клад­би­щу?

— С удо­воль­стви­ем. Толь­ко я дол­жен за­бе­жать на ми­нут­ку в Жен­скую Оби­тель, оста­вить там па­ке­тик для Киски. Всего лишь пер­чат­ки: столь­ко пар, сколь­ко ей се­год­ня ис­пол­ни­лось лет. По­э­тич­но, да?

Ми­стер Джас­пер, все еще не меняя позы, от­кли­ка­ет­ся впол­го­ло­са:

— «От ми­ло­го все мило», Нэд.

— Вот он, па­ке­тик, в кар­мане моего паль­то. Но надо пе­ре­дать его се­год­ня, а то вся по­э­зия про­па­дет. На­ве­щать пан­си­о­не­рок так позд­но не раз­ре­ша­ет­ся, но оста­вить пакет можно.

Ми­стер Джас­пер вста­ет, стрях­нув с себя оце­пе­не­ние, и оба вы­хо­дят.


Глава III 
Жен­ская Оби­тель

По неко­то­рым при­чи­нам, ко­то­рые ста­нут ясны из даль­ней­ше­го, мне при­дет­ся дать этому го­род­ку со ста­рин­ным со­бо­ром вы­мыш­лен­ное на­зва­ние. Пусть это будет хотя бы Клой­стерг­эм. Го­ро­док этот очень древ­ний, и, воз­мож­но, уже дру­и­ды знали его под ка­ким-то, ныне за­бы­тым, име­нем; рим­ляне дали ему дру­гое, саксы тре­тье, нор­манд­цы чет­вер­тое; так что одним на­зва­ни­ем боль­ше или мень­ше не со­ста­вит раз­ни­цы для его пыль­ных ле­то­пи­сей.

Да, ста­рин­ный го­ро­док этот Клой­стерг­эм, и со­всем непод­хо­дя­щее место для тех, кого вле­чет к себе шум­ный свет. Тихий го­ро­док, слов­но бы нежи­вой, весь про­пи­тан­ный за­па­хом сы­ро­сти и пле­се­ни, ис­хо­дя­щим от скле­пов в под­зе­ме­льях под со­бо­ром; да и по всему го­ро­ду то тут, то там вид­не­ют­ся следы древ­них мо­на­стыр­ских могил; так что клой­стерг­эм­ские ре­бя­тиш­ки раз­во­дят са­ди­ки на остан­ках аб­ба­тов и аб­ба­тис и лепят пи­рож­ки из праха мо­на­хов и мо­на­хинь, а па­харь на ближ­нем поле ока­зы­ва­ет го­су­дар­ствен­ным каз­на­че­ям, епи­ско­пам и ар­хи­епи­ско­пам те же знаки вни­ма­ния, какие лю­до­ед в дет­ской сказ­ке на­ме­ре­вал­ся ока­зать сво­е­му незва­но­му гостю — а имен­но: «Смо­лоть на муку его кости и хлеба себе на­печь».

Сон­ный го­ро­док, этот Клой­стерг­эм: здеш­ние жи­те­ли, ви­ди­мо, по­ла­га­ют, что раз город их такой древ­ний, то все пе­ре­ме­ны для него уже в про­шлом и боль­ше ни­ка­ких пе­ре­мен не будет. Стран­ное, ка­за­лось бы, рас­суж­де­ние, и не слиш­ком ло­гич­ное, если вспом­нить ис­то­рию пред­ше­ству­ю­щих сто­ле­тий, од­на­ко такая непо­сле­до­ва­тель­ность вещь не ред­кая, и даже в самой глу­бо­кой древ­но­сти люди склон­ны были те­шить себя по­доб­ны­ми на­деж­да­ми. Такая неру­ши­мая ти­ши­на царит на ули­цах Клой­стерг­э­ма (хотя ма­лей­ший звук будит здесь чут­кое эхо), что в лет­ний пол­день даже па­ру­си­но­вые на­ве­сы над ок­на­ми лавок не дер­за­ют ше­лох­нуть­ся под ду­но­ве­ни­ем юж­но­го ветра; а опа­лен­ный солн­цем бро­дя­га, ми­мо­хо­дом за­бред­ший сюда, изум­лен­но ози­ра­ет­ся по сто­ро­нам и убыст­ря­ет шаг, то­ро­пясь вы­брать­ся за пре­де­лы этого го­ро­да с его угне­та­ю­щим бла­го­ле­пи­ем. Сде­лать это нетруд­но, ибо Клой­стерг­эм, в сущ­но­сти, со­сто­ит из од­ной-един­ствен­ной улицы; по ней вхо­дят в город и по ней из него вы­хо­дят; осталь­ное все тес­ные, за­во­дя­щие в тупик про­ул­ки с кра­су­ю­щи­ми­ся по самой се­ре­дине ко­ло­дез­ны­ми на­со­са­ми; толь­ко два зда­ния стоят здесь особ­ня­ком — собор за вы­со­кой своей огра­дой да при­ютив­ший­ся в те­ни­стом углу среди мо­ще­но­го дво­ри­ка мо­лит­вен­ный дом об­щи­ны ква­ке­ров, по ар­хи­тек­ту­ре и по окрас­ке весь­ма по­хо­жий на чеп­чик ква­кер­ши.

Одним сло­вом, Клой­стерг­эм со своим хрип­лым со­бор­ным ко­ло­ко­лом, со сво­и­ми хрип­лы­ми гра­ча­ми, ре­ю­щи­ми в вы­шине над со­бор­ной баш­ней, и с дру­ги­ми сво­и­ми гра­ча­ми, еще более хрип­лы­ми, но не столь за­мет­ны­ми, вос­се­да­ю­щи­ми в крес­лах внизу в со­бо­ре — это город, ко­то­рый при­над­ле­жит иной, уже да­ле­кой от нас эпохе. Остат­ки про­шло­го — раз­ва­ли­ны ча­сов­ни, по­свя­щен­ной ка­ко­му-ни­будь свя­то­му, зда­ния, где за­се­дал ка­пи­тул жен­ской оби­те­ли и муж­ско­го мо­на­сты­ря — неле­по и урод­ли­во вкли­ни­ва­ют­ся здесь во все со­здан­ное позже; к по­лу­раз­ру­шен­ным сте­нам при­стро­е­ны новые дома, ка­мен­ные об­лом­ки тор­чат, всему мешая, среди раз­рос­ших­ся во­круг садов; и точно так же в со­зна­нии мно­гих оби­та­те­лей Клой­стерг­э­ма креп­ко угнез­ди­лись об­вет­ша­лые и от­жив­шие по­ня­тия. Все здесь в про­шлом. Даже един­ствен­ный в го­ро­де ро­стов­щик давно уже не вы­да­ет ссуд и толь­ко тщет­но вы­став­ля­ет для про­да­жи невы­куп­лен­ные за­ло­ги, среди ко­то­рых самое цен­ное — это несколь­ко ста­рых часов с блед­ны­ми и мут­ны­ми, слов­но раз на­все­гда за­по­тев­ши­ми ци­фер­бла­та­ми да еще по­чер­нев­шие и раз­бол­тан­ные се­реб­ря­ные щип­чи­ки для са­ха­ра и пять-шесть раз­роз­нен­ных томов, долж­но быть, очень мрач­но­го со­дер­жа­ния. Един­ствен­ное, что здесь ра­ду­ет глаз, как сви­де­тель­ство по­бе­до­нос­ной и буй­ной жизни, это клой­стерг­эм­ские сады; их много, и они про­цве­та­ют; даже вла­ча­щий жал­кое су­ще­ство­ва­ние мест­ный театр имеет у себя на задах кро­хот­ный садик; и когда Са­та­на по ходу дей­ствия про­ва­ли­ва­ет­ся со сцены в пре­ис­под­нюю, он на­хо­дит приют на этом мир­ном клоч­ке земли — под сенью крас­ных бобов или на куче устрич­ных ра­ко­вин, смот­ря по се­зо­ну.

В самом цен­тре Клой­стерг­э­ма на­хо­дит­ся Жен­ская Оби­тель — ста­рый-пре­ста­рый кир­пич­ный дом, в ко­то­ром, го­во­рят, неко­гда жили мо­на­хи­ни, от­ку­да и пошло его на­зва­ние. На тя­же­лых две­рях при­би­та ста­ра­тель­но на­чи­щен­ная мед­ная до­щеч­ка с над­пи­сью: «Пан­си­он мисс Твин­кл­тон для мо­ло­дых девиц». Фасад у этого дома такой ста­рый и об­луп­лен­ный, а мед­ная до­щеч­ка сияет так ярко, что все вме­сте при­во­дит на па­мять дрях­ло­го ще­го­ля с но­вень­ким бле­стя­щим мо­нок­лем в сле­пом глазу.

Воз­мож­но, что мо­на­хи­ни былых вре­мен, более смир­ные нра­вом, чем ны­неш­нее упря­мое по­ко­ле­ние, в самом деле ко­гда-то про­хо­ди­ли неслыш­ной по­сту­пью по ко­ри­до­рам этого дома, по­кор­но скло­няя свои отяг­чен­ные думой го­ло­вы, дабы из­бе­жать столк­но­ве­ния с низко на­вис­ши­ми по­то­лоч­ны­ми бал­ка­ми; воз­мож­но, что они си­жи­ва­ли здесь в глу­бо­ких ам­бра­зу­рах окон, пе­ре­би­рая четки ради умерщ­вле­ния плоти, вме­сто того чтобы сде­лать себе из них бусы для укра­ше­ния своей юно­сти; воз­мож­но даже, что две или три были за­му­ро­ва­ны жи­вы­ми в стен­ных нишах или под ка­мен­ным вы­сту­пом фрон­то­на за то, что в их жилах бро­ди­ла еще та самая за­квас­ка, с по­мо­щью ко­то­рой хло­пот­ли­вая Мать-При­ро­да до­ныне под­дер­жи­ва­ет жизнь на земле, — все это воз­мож­но, но кому до этого дело? Разве толь­ко при­ви­де­ни­ям (если та­ко­вые здесь во­дят­ся), а в по­лу­го­до­вых ба­лан­сах мисс Твин­кл­тон мы не най­дем упо­ми­на­ния об этих древ­них оби­та­тель­ни­цах ее дома, ибо их нель­зя вклю­чить ни в одну ста­тью до­хо­да — ни как пол­ных пан­си­о­не­рок, ни как при­хо­дя­щих. И у той дамы, что за скром­ную (а точ­нее ска­зать, ми­зер­ную) плату про­све­ща­ет вос­пи­тан­ниц по части по­э­зии, в спис­ке из­бран­ных сти­хо­тво­ре­ний нет ни од­но­го, в ко­то­ром за­тра­ги­ва­лась бы столь бес­при­быль­ная тема.

Из­вест­но, что у че­ло­ве­ка, ко­то­рый часто на­пи­вал­ся пьян или неод­но­крат­но под­вер­гал­ся гип­но­зу, воз­ни­ка­ют в конце кон­цов два раз­ных со­зна­ния, не со­об­ща­ю­щих­ся между собой, — как если бы каж­дое су­ще­ство­ва­ло от­дель­но и было непре­рыв­ным, а не сме­ня­лось по вре­ме­нам дру­гим (так, на­при­мер, если я спря­тал часы, когда был пьян, в трез­вом виде я не знаю, где они спря­та­ны, и узнаю, толь­ко когда опять на­пьюсь); так и жизнь мисс Твин­кл­тон про­те­ка­ет как бы в двух раз­дель­ных пла­нах или двух фазах су­ще­ство­ва­ния. Каж­дый вечер, как толь­ко мо­ло­дые де­ви­цы отой­дут ко сну, мисс Твин­кл­тон под­кру­чи­ва­ет свои ло­ко­ны, слег­ка под­во­дит глаза и пре­вра­ща­ет­ся в со­всем дру­гую мисс Твин­кл­тон, го­раз­до более лег­ко­мыс­лен­ную и со­вер­шен­но незна­ко­мую ее пан­си­о­нер­кам. Каж­дый вечер, в один и тот же час, мисс Твин­кл­тон воз­об­нов­ля­ет пре­рван­ную на­ка­нуне бе­се­ду, по­свя­щен­ную мест­ным лю­бов­ным ис­то­ри­ям (о коих днем мисс Твин­кл­тон даже не по­до­зре­ва­ет) и вос­по­ми­на­ни­ям об одном счаст­ли­вом лете, про­ве­ден­ном мисс Твин­кл­тон на ку­рор­те Тен­бридж Уэллс, — имен­но о том лете, когда некий без­упреч­ный джентль­мен (ко­то­ро­го мисс Твин­кл­тон в этой фазе сво­е­го су­ще­ство­ва­ния со­стра­да­тель­но име­ну­ет — «этот бе­зу­мец, ми­стер Пор­терс») по­верг к ее ногам свое серд­це (опять-та­ки факт, о ко­то­ром днев­ная мисс Твин­кл­тон имеет не боль­ше по­ня­тия, чем гра­нит­ная ко­лон­на). Со­бе­сед­ни­цей мисс Твин­кл­тон в обеих фазах ее су­ще­ство­ва­ния яв­ля­ет­ся некая мис­сис Тишер — вдова с вкрад­чи­вы­ми ма­не­ра­ми и при­глу­шен­ным го­ло­сом, с на­клон­но­стью ис­пус­кать вздо­хи и жа­ло­вать­ся на боли в по­яс­ни­це; эта по­чтен­ная дама, су­мев­шая равно при­спо­со­бить­ся как к днев­ной, так и к ноч­ной мисс Твин­кл­тон, за­ни­ма­ет в ее пан­си­оне долж­ность ка­сте­лян­ши, но ста­ра­ет­ся вну­шить мо­ло­дым де­ви­цам, что зна­ва­ла луч­шие дни. Ве­ро­ят­но, эти ту­ман­ные на­ме­ки и по­ро­ди­ли гос­под­ству­ю­щее среди слу­жа­нок и пе­ре­да­ва­е­мое ими из уст в уста убеж­де­ние, что по­кой­ный ми­стер Тишер был па­рик­ма­хе­ром.

В пан­си­оне есть общая лю­би­ми­ца — мисс Роза Бут­тон, ко­то­рую все, ко­неч­но, зовут Ро­зо­вый Бутон — очень хо­ро­шень­кая, очень юная и очень свое­нрав­ная. Мо­ло­дые де­ви­цы пи­та­ют к ней жи­вей­ший ин­те­рес, ибо им из­вест­но, что по воле ро­ди­те­лей, долж­ным об­ра­зом за­пи­сан­ной в за­ве­ща­нии, для нее уже из­бран су­пруг, и опе­кун Розы обя­зан, так ска­зать, из рук в руки пе­ре­дать ее этому бу­ду­ще­му су­пру­гу, когда тот до­стиг­нет со­вер­шен­но­ле­тия. По­доб­ные ро­ман­ти­че­ские на­стро­е­ния среди вос­пи­тан­ниц не встре­ча­ют со­чув­ствия со сто­ро­ны мисс Твин­кл­тон в днев­ной фазе ее су­ще­ство­ва­ния, и она уже не раз пы­та­лась их уме­рить, со­кру­шен­но по­ка­чи­вая го­ло­вой за спи­ной мисс Розы — очень хо­ро­шень­кой строй­ной спин­кой — и всем своим видом по­ка­зы­вая, что глу­бо­ко со­жа­ле­ет о пе­чаль­ной уча­сти об­ре­чен­ной жерт­вы. Но ре­зуль­тат ее по­уче­ний все­гда был столь ни­что­жен — быть может, незри­мое вме­ша­тель­ство «этого безум­ца, ми­сте­ра Пор­тер­са» ли­ша­ло их убеж­ден­но­сти, — что ве­че­ром в спаль­нях де­ви­цы еди­но­душ­но по­ста­нов­ля­ли: «До чего же про­тив­ная при­тво­ряш­ка эта ста­рая мисс Твин­кл­тон!»

Вся­кий раз как этот пред­на­зна­чен­ный су­пруг на­но­сит оче­ред­ной визит Ро­зо­во­му Бу­тон­чи­ку, вся Жен­ская Оби­тель при­хо­дит в вол­не­ние. (Де­ви­цы твер­до убеж­де­ны, что он по за­ко­ну имеет неоспо­ри­мое право на сви­да­ния с Розой, и если бы мисс Твин­кл­тон взду­ма­ла ему пре­пят­ство­вать, ее бы немед­лен­но аре­сто­ва­ли и вы­сла­ли в ко­ло­нии.) В тот час, когда ожи­да­ют его звон­ка у ворот, и тем более в ту ми­ну­ту, когда зво­нок раз­да­ет­ся, все мо­ло­дые де­ви­цы, ко­то­рые могут под ка­ким-ни­будь пред­ло­гом вы­гля­нуть в окош­ко, уже висят на под­окон­ни­ках; а те, ко­то­рые иг­ра­ют на фор­те­пи­а­но, сби­ва­ют­ся с такта; а на уроке фран­цуз­ско­го языка штраф­ной зна­чок «за невни­ма­ние» пе­ре­хо­дит из рук в руки, слов­но кру­го­вая чаша во время пи­руш­ки.

На дру­гой день после того как в до­ми­ке над со­бор­ны­ми во­ро­та­ми про­ис­хо­дил опи­сан­ный выше обед с двумя участ­ни­ка­ми, у две­рей Жен­ской Оби­те­ли раз­да­ет­ся зво­нок, как все­гда по­рож­дая внут­ри смя­те­ние.

— Ми­стер Эдвин Друд к мисс Розе, — до­кла­ды­ва­ет стар­шая гор­нич­ная. Мисс Твин­кл­тон, при­няв на­зи­да­тель­но-скорб­ный вид, об­ра­ща­ет­ся к юной жерт­ве со сло­ва­ми: «Вы мо­же­те сойти вниз, до­ро­гая». Мисс Бут­тон на­прав­ля­ет­ся к лест­ни­це, про­во­жа­е­мая го­ря­щи­ми лю­бо­пыт­ством взгля­да­ми.

Ми­стер Эдвин Друд до­жи­да­ет­ся в соб­ствен­ной го­сти­ной мисс Твин­кл­тон. Это уют­ная ком­нат­ка, в ко­то­рой ничто не го­во­рит о науке, кроме двух гло­бу­сов, один из коих изоб­ра­жа­ет землю, а дру­гой — небес­ный свод. Эти вы­ра­зи­тель­ные при­бо­ры долж­ны вну­шать ро­ди­те­лям и опе­ку­нам убеж­де­ние, что мисс Твин­кл­тон даже в часы от­ды­ха го­то­ва в любой мо­мент пре­вра­тить­ся в некое по­до­бие Веч­но­го Жида и блуж­дать по зем­но­му шару или воз­но­сить­ся в небе­са в по­ис­ках по­лез­ных зна­ний для своих вос­пи­тан­ниц.

Млад­шая гор­нич­ная, недав­но по­сту­пив­шая на место и еще не ви­дав­шая мо­ло­до­го джентль­ме­на, с ко­то­рым по­молв­ле­на мисс Роза, пы­та­ет­ся те­перь озна­ко­мить­ся с ним сквозь щелку неплот­но при­тво­рен­ной двери. За­слы­шав шаги, она от­ска­ки­ва­ет с ви­но­ва­тым видом и то­роп­ли­во сбе­га­ет по чер­ной лест­ни­це как раз в ту ми­ну­ту, когда пре­лест­ное ви­де­ние с на­бро­шен­ным на го­ло­ву шел­ко­вым фар­туч­ком про­скаль­зы­ва­ет в го­сти­ную.

— Гос­по­ди, как глупо! — про­из­но­сит ви­де­ние, оста­нав­ли­ва­ясь и от­сту­пая на шаг назад. — По­жа­луй­ста, не делай этого, Эдди!

— Не де­лать чего, Роза?

— Не под­хо­ди ко мне близ­ко. Это так неле­по!

— Что неле­по, Роза?

— Все! Неле­по, что я об­ру­че­на чуть не с ко­лы­бе­ли; неле­по, что де­ви­цы и слу­жан­ки всюду шны­рят за мной, слов­но мыши под обо­я­ми; а всего неле­пей, что ты при­шел!

Судя по го­ло­су, ви­де­ние в эту ми­ну­ту дер­жит паль­чик во рту.

— Ты что-то не очень лю­без­но встре­ча­ешь меня, Киска!

— По­до­жди ми­нут­ку, я буду лю­без­ней, толь­ко сей­час еще не могу. Как ты себя чув­ству­ешь? (Это ска­за­но очень сухо.)

— Я лишен воз­мож­но­сти от­ве­тить, что все­гда чув­ствую себя хо­ро­шо, когда тебя вижу, по­сколь­ку в дан­ную ми­ну­ту я тебя не вижу.

В ответ на этот вто­рич­ный упрек из-под фар­туч­ка на мгно­ве­ние вы­гля­ды­ва­ет бле­стя­щий чер­ный глаз с ка­приз­но на­суп­лен­ной бров­кой, но он тут же скры­ва­ет­ся, и без­ли­кое ви­де­ние вос­кли­ца­ет:

— Ах, боже мой, ты остриг­ся! По­ло­ви­ну волос от­ре­зал!

— Ка­жет­ся, я бы лучше сде­лал, если бы го­ло­ву себе от­ре­зал, — го­во­рит Эдвин, ероша по­мя­ну­тые во­ло­сы, с до­сад­ли­вым взгля­дом в сто­ро­ну зер­ка­ла, и нетер­пе­ли­во то­па­ет ногой. — Что мне, уйти?

— Нет, пока еще не надо, Эдди. А то де­ви­цы ста­нут спра­ши­вать, по­че­му ты ушел.

— Слу­шай, Роза, скажи, на­ко­нец, — на­ме­ре­на ты снять эту тряп­ку со своей взбал­мош­ной го­лов­ки и по­здо­ро­вать­ся со мной как сле­ду­ет?

Фар­ту­чек па­да­ет, из-под него по­яв­ля­ет­ся на свет пре­лест­ное дет­ское ли­чи­ко, и об­ла­да­тель­ни­ца его го­во­рит:

— Здрав­ствуй, Эдди, как по­жи­ва­ешь? Ну? Ка­жет­ся, это до­ста­точ­но лю­без­но? Дай я пожму тебе руку. А по­це­ло­вать не могу, по­то­му что у меня во рту ле­де­нец.

— Ты со­всем не рада меня ви­деть, Киска?

— Ах нет, я ужас­но рада. Пойди ско­рее сядь — мисс Твин­кл­тон!

Эта по­чтен­ная дама имеет обы­чай во время сви­да­ний же­ни­ха с неве­стой через каж­дые три ми­ну­ты на­ве­ды­вать­ся в го­сти­ную, либо соб­ствен­ной пер­со­ной, либо в лице мис­сис Тишер: со­вер­шая эти жерт­во­при­но­ше­ния на ал­тарь При­ли­чий, она все­гда де­ла­ет вид, что ищет ка­кую-то за­бы­тую здесь вещь. На сей раз она гра­ци­оз­но про­плы­ва­ет взад и впе­ред по го­сти­ной, роняя на ходу:

— Здрав­ствуй­те, ми­стер Друд. Очень при­ят­но. Из­ви­ни­те за бес­по­кой­ство. А, вот где мой пин­цет. Бла­го­да­рю вас.

— Я по­лу­чи­ла вчера пер­чат­ки, Эдди. Они мне очень по­нра­ви­лись. Про­сто душки!

— Ну и то хо­ро­шо, — смяг­ча­ясь, но еще несколь­ко ворч­ли­во от­ве­ча­ет жених. — Я че­ло­век скром­ный и бла­го­да­рен за ма­лей­шее по­ощ­ре­ние. А как ты про­ве­ла свой день рож­де­ния, Киска?

— Чудно! Все мне что-ни­будь да­ри­ли. И у нас было уго­ще­ние. А ве­че­ром бал.

— Вот как. Уго­ще­ние, а ве­че­ром бал. И ты не огор­ча­лась моим от­сут­стви­ем? Тебе и без меня было ве­се­ло?

— Ах, очень! — с на­ив­ной непо­сред­ствен­но­стью вос­кли­ца­ет Роза; ей и в го­ло­ву не при­хо­дит хотя бы из веж­ли­во­сти вы­ра­зить со­жа­ле­ние.

— Гм! А какое было уго­ще­ние?

— Пи­рож­ное, апель­си­ны, желе и кре­вет­ки.

— А ка­ва­ле­ры были на балу?

— Мы, ра­зу­ме­ет­ся, тан­це­ва­ли друг с друж­кой, сэр. Но неко­то­рые де­ви­цы изоб­ра­жа­ли своих бра­тьев. Ах, как было смеш­но!

— А кто-ни­будь изоб­ра­жал…

— Тебя? Ну, ко­неч­но! — Роза звон­ко хо­хо­чет. — Уж об этом-то они рань­ше всего по­ду­ма­ли!

— На­де­юсь, она хо­ро­шо иг­ра­ла свою роль, — с неко­то­рым со­мне­ни­ем го­во­рит Эдвин.

— Чудно! За­ме­ча­тель­но! Я, ко­неч­но, ни за что не хо­те­ла тан­це­вать с тобой.

Эдвин от­ка­зы­ва­ет­ся по­нять неиз­беж­ность этого факта и спра­ши­ва­ет, не будет ли Роза так добра объ­яс­нить, по­че­му?

— Ну, по­то­му что ты мне ужас как на­до­ел, — быст­ро от­ве­ча­ет Роза, но, видя вы­ра­же­ние обиды на его лице, тот­час уми­ро­тво­ря­ю­ще до­бав­ля­ет: — Эдди, милый, я ведь тебе тоже ужас как на­до­е­ла.

— Разве я ко­гда-ни­будь это го­во­рил?

— Го­во­рил! Нет, ты ни­ко­гда не го­во­рил, толь­ко по­ка­зы­вал. Ах, как она хо­ро­шо это изоб­ра­зи­ла! — вос­кли­ца­ет Роза, снова при­хо­дя в вос­торг от сце­ни­че­ских та­лан­тов сво­е­го под­дель­но­го же­ни­ха.

— На­сколь­ко я по­ни­маю, эта де­ви­ца боль­шая на­хал­ка, — го­во­рит Эдвин Друд. — Итак, Киска, ты в по­след­ний раз встре­ча­ла свой день рож­де­ния в этом ста­ром доме.

— Ах!.. Да!.. — со вздо­хом от­кли­ка­ет­ся Роза и, сло­жив ручки и по­ту­пив глаза, груст­но по­ка­чи­ва­ет го­ло­вой.

— Ты как будто об этом жа­ле­ешь, Роза?

— А мне и прав­да жаль… Жаль этот бед­ный ста­рый дом… Мне все ка­жет­ся — он будет ску­чать по мне, когда я уеду так да­ле­ко… такая мо­ло­дая…

— Роза! Так, может, нам от­ста­вить все это дело? Она ки­да­ет на него быст­рый, про­ни­ца­тель­ный взгляд; потом снова ка­ча­ет го­ло­вой, взды­ха­ет и по­туп­ля­ет глаза.

— Как это по­ни­мать, Киска? Что мы оба долж­ны сми­рить­ся?

Она опять ки­ва­ет, мол­чит ми­ну­ту и вдруг вы­па­ли­ва­ет:

— Ты же сам зна­ешь, Эдди, что мы долж­ны по­же­нить­ся и сва­дьба долж­на быть здесь, а то де­ви­цы будут так разо­ча­ро­ва­ны!

Лицо ее же­ни­ха вы­ра­жа­ет в эту ми­ну­ту не столь­ко лю­бовь, сколь­ко жа­лость и к ней и к себе. Потом он за­став­ля­ет себя улыб­нуть­ся и го­во­рит:

— Хо­чешь, пой­дем по­гу­ля­ем, милая Роза?

Милая Роза не знает, хочет она этого или нет; но вдруг ее ли­чи­ко свет­ле­ет, утра­чи­вая столь несвой­ствен­ное ей и по­то­му несколь­ко ко­ми­че­ское вы­ра­же­ние оза­бо­чен­но­сти, и она с жи­во­стью го­во­рит:

— Хо­ро­шо, Эдди, пой­дем! И зна­ешь что? Ты при­тво­рись, будто по­молв­лен с дру­гой, а я при­тво­рюсь, будто ни с кем не по­молв­ле­на, тогда мы не будем ссо­рить­ся.

— Ты ду­ма­ешь, это по­мо­жет, Роза?

— По­мо­жет, по­мо­жет, я знаю! Т-ссс! Сде­лай вид, что смот­ришь в окно — мис­сис Тишер!..

Мис­сис Тишер, ко­то­рой, по слу­чай­но­му сов­па­де­нию, имен­но в эту ми­ну­ту что-то по­на­до­би­лось в го­сти­ной, ве­ли­ча­во де­ла­ет тур по ком­на­те, со­про­вож­да­е­мая зло­ве­щим ше­ле­стом, по­доб­но ле­ген­дар­но­му при­зра­ку ста­рой гер­цо­ги­ни в шел­ко­вых юбках.

— На­де­юсь, вы здо­ро­вы, ми­стер Друд, впро­чем, неза­чем и спра­ши­вать, до­воль­но по­смот­реть на вас. Не хо­те­лось бы вас бес­по­ко­ить, но тут был ножик для раз­ре­за­ния бу­ма­ги… Ах, вот, бла­го­да­рю вас!.. — И она ис­че­за­ет со своей до­бы­чей.

— И еще одно, по­жа­луй­ста, сде­лай для меня, Эдди, — го­во­рит Роза. — Когда мы вый­дем на улицу, я пойду по на­руж­ной сто­роне тро­туа­ра, а ты иди у самой стены дома — пря­мо-та­ки при­жмись к ней, при­лип­ни!

— Охот­но, Роза, если это до­ста­вит тебе удо­воль­ствие. Но можно спро­сить, по­че­му?

— Ну по­то­му, что я не хочу, чтобы де­ви­цы тебя ви­де­ли.

— Гм! Се­год­ня, прав­да, хо­ро­шая по­го­да, но, может быть, мне рас­крыть над собой зон­тик?

— Не го­во­ри­те глу­по­стей, сэр. — И, пе­ре­дер­нув пле­чи­ком, она ка­приз­но до­бав­ля­ет: — Ты се­год­ня не в ла­ко­вых туф­лях.

— А может быть, твои де­ви­цы этого не за­ме­тят, даже если уви­дят меня? — спра­ши­ва­ет Эдвин, с вне­зап­ным от­вра­ще­ни­ем по­гля­ды­вая на свои туфли.

— Они все за­ме­ча­ют, сэр. И тогда я знаю, что будет. Сей­час же ка­кая-ни­будь по­ста­ра­ет­ся меня уко­лоть — они ведь очень дерз­кие! — ска­жет, что ни за что не об­ру­чи­лась бы с че­ло­ве­ком, ко­то­рый не носит ла­ко­вых ту­фель. Бе­ре­гись! Мисс Твин­кл­тон. Я сей­час по­про­шу у нее раз­ре­ше­ния.

Голос этой так­тич­ной дамы уже слы­шен в ко­ри­до­ре, где она непри­нуж­ден­но свет­ским тоном осве­дом­ля­ет­ся у несу­ще­ству­ю­ще­го со­бе­сед­ни­ка: «Ах да? Вы в самом деле ви­де­ли мою пер­ла­мут­ро­вую ко­ро­боч­ку для пу­го­виц на ра­бо­чем сто­ли­ке в моей го­сти­ной?»

Она ми­ло­сти­во дает раз­ре­ше­ние на про­гул­ку, и юная пара по­ки­да­ет Жен­скую Оби­тель, при­няв все необ­хо­ди­мые меры для со­кры­тия от глаз мо­ло­дых девиц столь су­ще­ствен­но­го изъ­я­на в обуви ми­сте­ра Эдви­на Друда и для вос­ста­нов­ле­ния ду­шев­но­го спо­кой­ствия бу­ду­щей мис­сис Эдвин Друд.

— Куда мы пой­дем, Роза? Роза от­ве­ча­ет:

— Спер­ва в ла­воч­ку, где про­да­ют ра­хат-лу­кум.

— Рахат что?..

— Ра­хат-лу­кум. Это ту­рец­кие сла­до­сти, сэр. Да ты, я вижу, со­всем необ­ра­зо­ван­ный. Какой же ты ин­же­нер, если даже этого не зна­ешь?

— По­че­му я дол­жен знать про ка­кой-то ра­хат-лу­кум?

— По­то­му что я его очень люблю. Ах да, я за­бы­ла, ты ведь об­ру­чен с дру­гой. Ну тогда мо­жешь не знать, ты не обя­зан.

По­мрач­нев­ше­го Эдви­на ведут в ла­воч­ку, где Роза со­вер­ша­ет свою по­куп­ку и, пред­ло­жив Эдви­ну от­ве­дать ра­хат-лу­ку­ма (что он воз­му­щен­но от­вер­га­ет), сама при­ни­ма­ет­ся с ви­ди­мым на­сла­жде­ни­ем уго­щать­ся; пред­ва­ри­тель­но сняв и ска­тав в ко­мо­чек пару кро­хот­ных ро­зо­вых пер­ча­ток, по­хо­жих на ро­зо­вые ле­пест­ки, и время от вре­ме­ни под­но­ся к ру­мя­ным губ­кам свои кро­хот­ные ро­зо­вые паль­чи­ки, и об­ли­зы­вая са­хар­ную пудру, по­пав­шую на них от со­при­кос­но­ве­ния с ра­хат-лу­ку­мом.

— Ну, Эдди, будь же па­инь­кой, давай раз­го­ва­ри­вать. Так, зна­чит, ты об­ру­чен?

— Зна­чит, об­ру­чен.

— Она хо­ро­ша собой?

— Оча­ро­ва­тель­на.

— Вы­со­кая?

— Очень вы­со­кая. (Роза ма­лень­ко­го роста.)

— Ага, зна­чит, дол­го­вя­зая, как цапля, — крот­ким го­лос­ком встав­ля­ет Роза.

— Из­ви­ни­те, ни­че­го по­доб­но­го. — Дух про­ти­во­ре­чия про­буж­да­ет­ся в Эдвине. — Она то, что на­зы­ва­ет­ся вид­ная жен­щи­на. Тип клас­си­че­ской кра­со­ты.

— С боль­шим носом? — невоз­му­ти­мо уточ­ня­ет Роза.

— Да уж, ко­неч­но, не с ма­лень­ким, — сле­ду­ет быст­рый ответ. (У Розы носик со­всем кро­хот­ный.)

— Ну да, длин­ный блед­ный нос с крас­ной ши­шеч­кой на конце. Знаю я эти носы, — го­во­рит Роза, удо­вле­тво­рен­но кивая и про­дол­жая без­мя­теж­но ла­ко­мить­ся ра­хат-лу­ку­мом.

— Нет, ты не зна­ешь этих носов, — воз­ра­жа­ет ее со­бе­сед­ник с неко­то­рым жаром. — У нее нос со­всем не такой.

— Он не блед­ный?

— Нет. — В го­ло­се Эдви­на зву­чит твер­дое на­ме­ре­ние ни с чем не со­гла­шать­ся.

— Зна­чит, крас­ный? Фу, я не люблю крас­ных носов. Прав­да, она может его при­пуд­рить.

— Она ни­ко­гда не пуд­рит­ся. — Эдвин все более раз­го­ря­ча­ет­ся.

— Ни­ко­гда не пуд­рит­ся? Вот глу­пая! Скажи, она и во всем такая же глу­пая?

— Нет. Ни в чем.

После мол­ча­ния, во время ко­то­ро­го лу­ка­вый чер­ный гла­зок ис­ко­са сле­дит за Эдви­ном, Роза го­во­рит:

— И эта при­мер­ная де­ви­ца, ко­неч­но, очень до­воль­на, что ее уве­зут в Еги­пет? Да, Эдди?

— Она про­яв­ля­ет ра­зум­ный ин­те­рес к до­сти­же­ни­ям ин­же­нер­но­го ис­кус­ства, в осо­бен­но­сти когда оно при­зва­но в корне пе­ре­стро­ить всю жизнь ма­ло­раз­ви­той стра­ны.

— Да неуже­ли! — Роза по­жи­ма­ет пле­чи­ка­ми со смеш­ком, вы­ра­жа­ю­щим край­нее изум­ле­ние.

— Скажи, по­жа­луй­ста, Роза, — осве­дом­ля­ет­ся Эдвин, ве­ли­че­ствен­но опус­кая взор к воз­душ­ной фи­гур­ке, сколь­зя­щей рядом с ним, — скажи, по­жа­луй­ста, ты име­ешь ка­кие-ни­будь воз­ра­же­ния про­тив того, что она пи­та­ет по­доб­ный ин­те­рес?

— Воз­ра­же­ния? Милый мой Эдди! Но ведь она же на­вер­но нена­ви­дит котлы и вся­кое такое?

— Она не такая иди­от­ка, чтобы нена­ви­деть котлы, за это я ру­ча­юсь, — уже с серд­цем от­ве­ча­ет Эдвин. — Что же ка­са­ет­ся ее взгля­дов на «вся­кое такое», то тут я ни­че­го не могу ска­зать, так как не по­ни­маю, что это зна­чит.

— Ну там… арабы, турки, фел­ла­хи… она их нена­ви­дит, да?

— Нет. Даже и не ду­ма­ет.

— Ну, а пи­ра­ми­ды? Уж их-то она на­вер­ня­ка нена­ви­дит? Со­знай­ся, Эдди!

— Не по­ни­маю, по­че­му она долж­на быть такой ма­лень­кой… нет, боль­шой — ду­роч­кой и нена­ви­деть пи­ра­ми­ды?

— Ох, ты бы по­слу­шал, как мисс Твин­кл­тон про них дол­до­нит, — Роза ки­ва­ет го­лов­кой, по-преж­не­му с упо­е­ни­ем сма­куя осы­пан­ные са­хар­ной пуд­рой лип­кие ко­моч­ки, — тогда бы ты не спра­ши­вал! А что в них ин­те­рес­но­го, про­сто ста­рые клад­би­ща! Вся­кие там Изиды и аб­си­ды, Ам­мо­ны и фа­ра­о­ны! Кому они нужны? А то еще был там Бель­цо­ни, или как его звали, — его за ноги вы­та­щи­ли из пи­ра­ми­ды, где он чуть не за­дох­ся от пыли и ле­ту­чих мышей. У нас все де­ви­цы го­во­рят, так ему и надо, и пусть бы ему было еще хуже, и жаль, что он со­всем там не уду­шил­ся!

Юноша и де­вуш­ка скуч­ли­во бро­дят по ал­ле­ям в огра­де со­бо­ра — они идут рядом, но уже не под руку, — и время от вре­ме­ни то он, то она оста­нав­ли­ва­ет­ся и рас­се­ян­но во­ро­шит ногой опав­шие ли­стья.

— Ну! — го­во­рит Эдвин после дол­го­го мол­ча­ния. — Как все­гда. Ни­че­го у нас с тобой не по­лу­ча­ет­ся, Роза.

Роза вски­ды­ва­ет го­лов­ку и го­во­рит, что и не хочет, чтобы по­лу­ча­лось.

— А вот эта уж нехо­ро­шо, Роза, осо­бен­но если при­нять во вни­ма­ние…

— Что при­нять во вни­ма­ние?

— Если я скажу, ты опять рас­сер­дишь­ся.

— Я вовсе не сер­ди­лась, это ты сер­дил­ся. Не будь неспра­вед­ли­вым, Эдди!

— Неспра­вед­ли­вым! Я! Это мне нра­вит­ся!

— Ну, а мне это не нра­вит­ся, и я так прямо тебе и го­во­рю. — Роза оби­жен­но на­ду­ва­ет губки.

— Но по­слу­шай, Роза, рас­су­ди сама! Ты толь­ко что пре­не­бре­жи­тель­но от­зы­ва­лась о моей про­фес­сии, о моем месте на­зна­че­ния…

— А ты разве со­би­ра­ешь­ся за­хо­ро­нить­ся в пи­ра­ми­дах? — пе­ре­би­ва­ет Роза, удив­лен­но вы­ги­бая свои тон­кие брови. — Ты мне ни­ко­гда не го­во­рил. Если со­би­ра­ешь­ся, надо было меня пре­ду­пре­дить. Я не могу знать твоих на­ме­ре­ний.

— Ну полно, Роза, ты же от­лич­но по­ни­ма­ешь, что я хотел ска­зать.

— А в таком слу­чае, зачем ты при­плел сюда свою про­тив­ную крас­но­но­сую ве­ли­кан­шу? И она будет, будет, будет пуд­рить себе нос! — за­паль­чи­во кри­чит Роза в ко­ми­че­ской вспыш­ке упрям­ства.

— По­че­му-то в наших спо­рах я все­гда ока­зы­ва­юсь непра­вым, — сми­ря­ясь, го­во­рит со вздо­хом Эдвин.

— А как ты мо­жешь ока­зать­ся пра­вым, если ты все­гда не прав? А что до этого Бель­цо­ни, так он, ка­жет­ся, уже умер — на­де­юсь, во вся­ком слу­чае, что умер, — и я не по­ни­маю, какая тебе обида в том, что его та­щи­ли за ноги и что он за­дох­ся?

— По­жа­луй, нам уже пора воз­вра­щать­ся, Роза. Не очень при­ят­ная вышла у нас про­гул­ка, а?

— При­ят­ная?.. Ужас­ная, от­вра­ти­тель­ная! И если я, как толь­ко вер­нусь, сей­час же убегу на­верх и буду пла­кать, пла­кать, пла­кать, так что и на урок тан­цев не смогу выйти, так это будет твоя вина, имей в виду!

— Роза, милая! Ну разве мы не можем быть дру­зья­ми?

— Ах! — вос­кли­ца­ет Роза, тряся го­ло­вой и в самом деле уже за­ли­ва­ясь сле­за­ми. — Если б мы могли быть про­сто дру­зья­ми! Но нам нель­зя — и от этого все у нас не ла­дит­ся. Эдди, я еще так мо­ло­да, за что мне такое боль­шое горе?.. Ино­гда у меня бы­ва­ет так тя­же­ло на серд­це! Не сер­дись, я знаю, что и тебе не легко. На­сколь­ко было бы лучше, если б мы не обя­за­ны были по­же­нить­ся, а толь­ко могли бы, если б за­хо­те­ли! Я сей­час го­во­рю се­рьез­но, я не драз­ню тебя. По­про­бу­ем хоть на этот раз быть тер­пе­ли­вы­ми, про­стим друг другу, если кто в чем ви­но­ват!

Обез­ору­жен­ный этим про­блес­ком жен­ских чувств в из­ба­ло­ван­ном ре­бен­ке — хотя и слег­ка за­де­тый за­клю­чен­ным в ее сло­вах на­по­ми­на­ни­ем о том, что он на­силь­ствен­но ей на­вя­зан, — Эдвин молча смот­рит, как она пла­чет и ры­да­ет, обе­и­ми ру­ка­ми при­жи­мая пла­ток к лицу; потом она немно­го успо­ка­и­ва­ет­ся; потом, из­мен­чи­вая, как дитя, уже сме­ет­ся над соб­ствен­ной чув­стви­тель­но­стью. Тогда Эдвин берет ее под руку и ведет к бли­жай­шей ска­мей­ке под вя­за­ми.

— Милая Киска! Давай по­го­во­рим по душам. Я мало что знаю, кроме сво­е­го ин­же­нер­но­го дела — да и в нем-то, может, не бог знает как све­дущ, — но я все­гда ста­ра­юсь по­сту­пать по со­ве­сти. Скажи мне, Киска: нет ли ко­го-ни­будь… ведь это может быть… право, не знаю, как и при­сту­пить­ся к тому, что я хочу ска­зать… Но я дол­жен, пре­жде чем мы рас­ста­нем­ся… одним сло­вом, нет ли ка­ко­го-ни­будь дру­го­го мо­ло­до­го…

— Нет, Эдди, нет! Это очень ве­ли­ко­душ­но с твоей сто­ро­ны, что ты спра­ши­ва­ешь, но — нет, нет, нет!

Ска­мей­ка, на ко­то­рую они сели, на­хо­дит­ся под са­мы­ми ок­на­ми со­бо­ра, и в это мгно­ве­ние ши­ро­кая волна зву­ков — орган и хор — про­но­сит­ся над их го­ло­ва­ми. Оба сидят и слу­ша­ют, как рас­тет и взды­ма­ет­ся тор­же­ствен­ный напев; в па­мя­ти Эдви­на вновь ожи­ва­ют при­зна­ния, услы­шан­ные им про­шлой ночью, и он сыз­но­ва удив­ля­ет­ся: как мало об­ще­го между этой му­зы­кой и му­чи­тель­ным раз­ла­дом в душе того че­ло­ве­ка!

— Мне ка­жет­ся, я раз­ли­чаю голос Джека, — тихо го­во­рит он в связи с про­мельк­нув­ши­ми в его го­ло­ве мыс­ля­ми.

— Эдди! Уведи меня от­сю­да! — вдруг умо­ля­ю­ще го­во­рит Роза, и быст­рым, лег­ким дви­же­ни­ем ка­са­ет­ся его руки. — Они все сей­час вый­дут, — уйдем ско­рее! О, как гре­мит этот ак­корд! Но не надо слу­шать, уйдем! Ско­рей, ско­рей!

Ее то­роп­ли­вость осла­бе­ва­ет, как толь­ко они ока­зы­ва­ют­ся за огра­дой со­бо­ра. Те­перь они идут под руку, раз­ме­рен­но и сте­пен­но, вдоль по Глав­ной улице к Жен­ской Оби­те­ли. У ворот Эдвин огля­ды­ва­ет­ся — улица пуста — и на­кло­ня­ет­ся к Ро­зо­во­му Бу­тон­чи­ку.

Но она от­стра­ня­ет­ся, сме­ясь, — и сей­час она опять лишь дитя, без­за­бот­ная школь­ни­ца.

— Нет, Эдди! Меня нель­зя це­ло­вать, я слиш­ком лип­кая! Но дай руку, я на­ды­шу тебе в нее по­це­луй!

Он про­тя­ги­ва­ет ей руку. Она под­но­сит ее к губам — лег­кое ды­ха­ние ка­са­ет­ся его сло­жен­ных горст­кой паль­цев; потом, все еще держа его руку, она пыт­ли­во за­гля­ды­ва­ет ему в ла­донь.

— Ну, Эдди, скажи, что ты там ви­дишь?

— Что я могу уви­деть, Роза?

— А я ду­ма­ла, вы, егип­тяне, уме­е­те га­дать по руке — толь­ко по­смот­ри­те на ла­донь и сразу ви­ди­те все, что будет с че­ло­ве­ком. Ты не ви­дишь там на­ше­го счаст­ли­во­го бу­ду­ще­го?

Счаст­ли­вое бу­ду­щее? Быть может! Но до­сто­вер­но одно: что на­сто­я­щее ни­ко­му из них не ка­жет­ся счаст­ли­вым в тот мо­мент, когда рас­тво­ря­ют­ся и снова за­тво­ря­ют­ся тя­же­лые двери, и она ис­че­за­ет в доме, а он мед­лен­но ухо­дит прочь.


Глава IV 
Ми­стер Сапси

Если со­гла­сить­ся с об­ще­при­ня­тым взгля­дом на осла, как на во­пло­ще­ние са­мо­до­воль­ной ту­по­сти и чван­ства, — взгля­дом, ско­рее тра­ди­ци­он­ным, чем спра­вед­ли­вым, как и мно­гие дру­гие наши взгля­ды, — то самый отъ­яв­лен­ный осел во всем Клой­стерг­эме это, без со­мне­ния, та­мош­ний аук­ци­о­нист, ми­стер Томас Сапси.

Ми­стер Сапси под­ра­жа­ет в одеж­де на­сто­я­те­лю; и ему иной раз кла­ня­лись по ошиб­ке на улице, при­ни­мая его за на­сто­я­те­ля; и даже, слу­ча­лось, ве­ли­ча­ли его «ваше прео­свя­щен­ство», в уве­рен­но­сти, что это сам епи­скоп, неждан­но при­быв­ший в Клой­стерг­эм без сво­е­го ка­пел­ла­на.

Всем этим ми­стер Сапси очень гор­дит­ся, равно как и своим го­ло­сом и сво­и­ми ма­не­ра­ми. Он даже пы­тал­ся (про­да­вая с аук­ци­о­на зе­мель­ную соб­ствен­ность) воз­гла­шать цены этак слег­ка на­рас­пев, чтобы еще боль­ше по­хо­дить на ду­хов­ное лицо. А когда ми­стер Сапси со сво­е­го воз­вы­ше­ния объ­яв­ля­ет о за­кры­тии тор­гов, он все­гда при этом воз­де­ва­ет вверх руки, слов­но бы бла­го­слов­ляя со­брав­ших­ся ма­кле­ров, и про­де­лы­ва­ет это так эф­фект­но, что куда уж до него на­ше­му скром­но­му и бла­го­вос­пи­тан­но­му на­сто­я­те­лю.

У ми­сте­ра Сапси много по­клон­ни­ков. Да что там — по­дав­ля­ю­щее боль­шин­ство клой­стерг­эм­цев, вклю­чая и неве­ру­ю­щих в его муд­рость, под­твер­дят, если их спро­сить, что ми­стер Сапси яв­ля­ет­ся укра­ше­ни­ем их род­но­го го­ро­да. Он об­ла­да­ет мно­ги­ми спо­соб­ству­ю­щи­ми по­пу­ляр­но­сти ка­че­ства­ми: он на­пы­щен и глуп; го­во­рит плав­но, с от­тя­жеч­кой; ходит важно, с раз­валь­цем; а при раз­го­во­ре все время де­ла­ет плав­ные округ­лые жесты, слов­но со­би­ра­ет­ся со­вер­шить кон­фир­ма­цию над своим со­бе­сед­ни­ком. Лет ему за пять­де­сят, а по­жа­луй, ближе к ше­сти­де­ся­ти; у него круг­лое брюш­ко, от­че­го по жи­ле­ту раз­бе­га­ют­ся по­пе­реч­ные мор­щин­ки; по слу­хам он богат; на вы­бо­рах все­гда го­ло­су­ет за кан­ди­да­та, пред­став­ля­ю­ще­го ин­те­ре­сы со­сто­я­тель­ных и ре­спек­та­бель­ных кру­гов; и, кроме того, он непо­ко­ле­би­мо уве­рен, что с тех пор как он был ре­бен­ком, толь­ко он один вырос и стал взрос­лым, а все про­чие и до­ныне несо­вер­шен­но­лет­ние; так чем же может быть эта на­би­тая тру­хой го­ло­ва, как не укра­ше­ни­ем Клой­стерг­э­ма и мест­но­го об­ще­ства?

Ми­стер Сапси про­жи­ва­ет в соб­ствен­ном доме, на Глав­ной улице про­тив Жен­ской Оби­те­ли. Дом этот от­но­сит­ся к той же эпохе, что и Жен­ская Оби­тель, и лишь кое-где был впо­след­ствии пе­ре­де­лан на более со­вре­мен­ный лад — по мере того как неуклон­но вы­рож­да­ю­щи­е­ся по­ко­ле­ния стали воз­дух и свет пред­по­чи­тать чуме и ти­фоз­ной го­ряч­ке. Над вход­ной две­рью кра­су­ет­ся вы­ре­зан­ная из де­ре­ва че­ло­ве­че­ская фи­гу­ра впо­ло­ви­ну на­ту­раль­ной ве­ли­чи­ны, дол­жен­ству­ю­щая изоб­ра­жать отца ми­сте­ра Сапси в тоге и за­ви­том па­ри­ке, за­ня­то­го про­да­жей с аук­ци­о­на. Сме­лость за­мыс­ла и есте­ствен­ное по­ло­же­ние ми­зин­ца и мо­лот­ка на сто­ли­ке неод­но­крат­но вы­зы­ва­ли вос­хи­ще­ние зри­те­лей.

В дан­ную ми­ну­ту ми­стер Сапси вос­се­да­ет в своей уны­лой го­сти­ной, вы­хо­дя­щей ок­на­ми на мо­ще­ный зад­ний двор: даль­ше виден сад, от­де­лен­ный из­го­ро­дью. В ка­мине пы­ла­ет огонь, что, по­жа­луй, еще слиш­ком рано по вре­ме­ни года, но очень при­ят­но в такой про­хлад­ный осен­ний вечер; ми­стер Сапси может поз­во­лить себе по­доб­ную рос­кошь. На столе перед ка­ми­ном стоит бу­тыл­ка порт­вей­на, а во­круг по сте­нам рас­по­ло­жи­лись ха­рак­тер­ные для ми­сте­ра Сапси пред­ме­ты: его соб­ствен­ный порт­рет, часы с вось­ми­днев­ным за­во­дом и ба­ро­метр. Они ха­рак­тер­ны для ми­сте­ра Сапси по­то­му, что себя он про­ти­во­по­ла­га­ет всему осталь­но­му че­ло­ве­че­ству, свой ба­ро­метр — по­го­де, и свои часы — вре­ме­ни.

Сбоку от ми­сте­ра Сапси на­хо­дит­ся кон­тор­ка с пись­мен­ны­ми при­над­леж­но­стя­ми и на ней ис­пи­сан­ный лист бу­ма­ги. Ми­стер Сапси по­гля­ды­ва­ет на этот лист и с гор­де­ли­вым видом чи­та­ет про себя на­пи­сан­ное; затем вста­ет и, за­пу­стив боль­шие паль­цы в прой­мы жи­ле­та, нето­роп­ли­во про­ха­жи­ва­ет­ся по ком­на­те и по­вто­ря­ет то же самое вслух — с боль­шим до­сто­ин­ством, но впол­го­ло­са, так что разо­брать можно лишь слово «Эте­лин­да».

На том же столе у ка­ми­на вы­стро­и­лись в ряд на под­но­се три чи­стых ста­кан­чи­ка. Вхо­дит гор­нич­ная и до­кла­ды­ва­ет: «Ми­стер Джас­пер, сэр». — «Про­си­те», — от­вет­ству­ет ми­стер Сапси, по­ма­вая рукой, и вы­дви­га­ет два ста­кан­чи­ка из ше­рен­ги как двух ре­кру­тов, при­зван­ных к ис­пол­не­нию служ­бы.

— Рад вас ви­деть, сэр. Бла­го­да­рю за честь, ко­то­рую вы мне ока­за­ли, впер­вые по­се­тив меня. Весь­ма по­льщен. — Так ми­стер Сапси вы­пол­ня­ет свои обя­зан­но­сти го­сте­при­им­но­го хо­зя­и­на.

— Вы очень лю­без­ны. Но это я дол­жен быть по­льщен и бла­го­да­рить вас за честь.

— Вам угод­но так ду­мать, сэр. Но уве­ряю вас, для меня боль­шое удо­воль­ствие при­ни­мать вас в моем скром­ном жи­ли­ще. Я не вся­ко­му это скажу. — Надо слы­шать, с какой неизъ­яс­ни­мо ве­ли­че­ствен­ной ин­то­на­ци­ей ми­стер Сапси про­из­но­сит эти слова: он как бы го­во­рит сво­е­му со­бе­сед­ни­ку: «Вам, ко­неч­но, труд­но по­ве­рить, что мне может до­ста­вить удо­воль­ствие об­ще­ство такой мел­кой сошки, как вы. Тем не менее это так».

— Я давно желал по­зна­ко­мить­ся с вами, ми­стер Сапси.

— А я давно слы­шал о вас, сэр, как о че­ло­ве­ке со вку­сом. Раз­ре­ши­те вам на­лить. Вы­пьем за то, — го­во­рит ми­стер Сапси, на­пол­няя соб­ствен­ный ста­кан, — чтобы

Фран­цу­зам, если они нас ата­ку­ют,

В Дувре мы устро­и­ли встре­чу лихую!

Этот пат­ри­о­ти­че­ский тост был в ходу во вре­ме­на дет­ства ми­сте­ра Сапси, и, стало быть, по убеж­де­нию этого до­стой­но­го мужа, дол­жен быть при­го­ден и для всех по­сле­ду­ю­щих эпох.

— Вы не ста­не­те от­ри­цать, ми­стер Сапси, — с улыб­кой го­во­рит Джас­пер, глядя, как аук­ци­о­нист с ком­фор­том рас­по­ла­га­ет­ся перед ка­ми­ном, — что вы зна­е­те свет.

— Да что ж, сэр, — от­ве­ча­ет тот, са­мо­до­воль­но по­сме­и­ва­ясь, — по­жа­луй, немнож­ко знаю. Немнож­ко знаю.

— Ваша ре­пу­та­ция в этом от­но­ше­нии все­гда ин­те­ре­со­ва­ла меня, и удив­ля­ла, и по­буж­да­ла ис­кать ва­ше­го зна­ком­ства. Клой­стерг­эм ведь такое за­хо­лу­стье. И если си­деть тут без­вы­езд­но, как я, на­при­мер, так от­ку­да, ка­за­лось бы, взять­ся зна­нию света?

— Я, прав­да, не бывал в чужих краях, мо­ло­дой че­ло­век, — на­чи­на­ет ми­стер Сапси и тут же оста­нав­ли­ва­ет­ся. — Вы не оби­жа­е­тесь, ми­стер Джас­пер, что я вас зову «мо­ло­дой че­ло­век»? Вы ведь на­мно­го мо­ло­же меня.

— По­жа­луй­ста!

— Я, прав­да, не бывал в чужих краях, мо­ло­дой че­ло­век, но чужие края сами при­хо­ди­ли ко мне. Они при­хо­ди­ли ко мне в связи с моей про­фес­си­ей, и я не упус­кал слу­чая рас­ши­рить свои зна­ния. По­ло­жим, я со­став­ляю опись иму­ще­ства или ка­та­лог. Пе­ре­до мною фран­цуз­ские часы. Я ни­ко­гда их рань­ше не видал, но я тот­час кладу на них палец и го­во­рю: «Париж!» Или по­па­да­ют­ся мне несколь­ко ки­тай­ских чашек и блю­дец, тоже до­се­ле мною неви­дан­ных. Я тут же кладу на них палец и го­во­рю: «Пекин, Нан­кин и Кан­тон!» То же самое с Япо­ни­ей, с Егип­том, с бам­бу­ком и сан­да­ло­вым де­ре­вом из Ост-Ин­дии — я на всех на них кладу палец. Мне слу­ча­лось класть его даже на Се­вер­ный полюс и го­во­рить: «Эс­ки­мос­ская остро­га, куп­ле­на за пол­пин­ты де­ше­во­го хе­ре­са!»

— Вот как! Очень ин­те­рес­ный спо­соб при­об­ре­тать зна­ния о вещах и людях.

— Я это рас­ска­зы­ваю вам, сэр, — по­яс­ня­ет ми­стер Сапси с неопи­су­е­мым са­мо­до­воль­ством, — по­то­му что, как я все­гда го­во­рю, мало гор­дить­ся сво­и­ми зна­ни­я­ми; ты по­ка­жи, как их до­стиг, тогда тебе по­ве­рят!

— Очень ин­те­рес­но. Но вы хо­те­ли по­го­во­рить о по­кой­ной мис­сис Сапси.

— Хотел, сэр. — Ми­стер Сапси снова на­пол­ня­ет ста­ка­ны, а бу­тыл­ку от­став­ля­ет по­даль­ше. — Но пре­жде чем я спро­шу у вас со­ве­та, как у че­ло­ве­ка со вку­сом, от­но­си­тель­но вот этого пу­стяч­ка, — ми­стер Сапси под­ни­ма­ет в воз­дух ис­пи­сан­ный лист бу­ма­ги — ибо это, ко­неч­но, пу­стя­чок, од­на­ко и он по­тре­бо­вал неко­то­ро­го раз­мыш­ле­ния, сэр, я бы ска­зал, вдох­но­вен­ной ра­бо­ты ума, — может быть, мне сле­до­ва­ло бы спер­ва опи­сать вам ха­рак­тер по­кой­ной мис­сис Сапси, скон­чав­шей­ся за де­вять ме­ся­цев до на­сто­я­ще­го дня.

Ми­стер Джас­пер, толь­ко что рас­крыв­ший рот, чтобы слад­ко зев­нуть под при­кры­ти­ем сво­е­го ста­ка­на, от­ни­ма­ет этот экран и ста­ра­ет­ся при­дать сво­е­му лицу вы­ра­же­ние вни­ма­ния и ин­те­ре­са. Это плохо ему уда­ет­ся, так как по­дав­лен­ный зевок рас­пи­ра­ет ему че­лю­сти и вы­зы­ва­ет на гла­зах слезы.

— Лет шесть тому назад, — про­дол­жа­ет ми­стер Сапси, — когда я уже раз­вил свой ум, не скажу, до ны­неш­не­го его уров­ня, — это зна­чи­ло бы ме­тить слиш­ком вы­со­ко, — но, во вся­ком слу­чае, до того со­сто­я­ния, при ко­то­ром воз­ни­ка­ет по­треб­ность рас­тво­рить в себе дру­гой ум, я стал ис­кать жен­щи­ну, до­стой­ную стать спут­ни­цей моей жизни. Ибо, как я все­гда го­во­рю, нехо­ро­шо че­ло­ве­ку быть од­но­му.

Ми­стер Джас­пер, по-ви­ди­мо­му, ста­ра­ет­ся за­пе­чат­леть в па­мя­ти это ори­ги­наль­ное из­ре­че­ние.

— Мисс Бро­би­ти в то время со­дер­жа­ла на дру­гом конце го­ро­да учре­жде­ние, не скажу, со­пер­ни­чав­шее с Жен­ской Оби­те­лью, но род­ствен­ное ей по целям и за­да­чам. Люди го­во­ри­ли, что она со страст­ным увле­че­ни­ем при­сут­ство­ва­ла на всех моих аук­ци­о­нах, если они про­ис­хо­ди­ли в ее сво­бод­ные дни или во время ва­ка­ций. Люди утвер­жда­ли, что она вос­хи­ща­лась моими ма­не­ра­ми и моим крас­но­ре­чи­ем. Люди от­ме­ча­ли, что с те­че­ни­ем вре­ме­ни мно­гие при­выч­ные для меня обо­ро­ты речи стали про­скаль­зы­вать в дик­тан­тах ее уче­ниц. Мо­ло­дой че­ло­век, ходил даже слух, по­рож­ден­ный тай­ной зло­бой, что некий ску­до­ум­ный и неве­же­ствен­ный гру­би­ян (отец одной из вос­пи­тан­ниц) взду­мал пуб­лич­но про­тив этого про­те­сто­вать. Но я этому не верю. Мыс­ли­мо ли, чтобы че­ло­век, не вовсе ли­шен­ный рас­суд­ка, ре­шил­ся по доб­рой воле при­гвоз­дить себя к по­зор­но­му стол­бу?

Ми­стер Джас­пер тря­сет го­ло­вой. Ко­неч­но, это немыс­ли­мо. Ми­стер Сапси, ко­то­ро­го соб­ствен­ное ве­ле­ре­чие при­ве­ло в ка­кое-то са­мо­заб­ве­ние, пы­та­ет­ся на­пол­нить ста­кан сво­е­го гостя (и без того пол­ный), затем на­пол­ня­ет свой, уже опу­стев­ший.

— Все су­ще­ство мисс Бро­би­ти, мо­ло­дой че­ло­век, было про­ник­ну­то пре­кло­не­ни­ем перед Умом. Она бо­го­тво­ри­ла Ум, на­прав­лен­ный или лучше ска­зать устрем­лен­ный к ши­ро­ко­му по­зна­нию мира. Когда я сде­лал ей пред­ло­же­ние, она ока­за­ла мне честь быть столь по­тря­сен­ной неки­им бла­го­го­вей­ным стра­хом, что могла вы­мол­вить лишь два слова: «О ты!» — под­ра­зу­ме­вая меня. Под­няв ко мне свои чи­стые ла­зур­ные очи, стис­нув на груди про­зрач­ные паль­цы, с за­ли­тым блед­но­стью ор­ли­ным про­фи­лем, она не в силах была про­дол­жать, хотя и была к тому мною по­ощ­ря­е­ма. Я лик­ви­ди­ро­вал род­ствен­ное учре­жде­ние при по­мо­щи част­но­го кон­трак­та, и мы стали еди­ным су­ще­ством, на­сколь­ко это было воз­мож­но при дан­ных об­сто­я­тель­ствах. Но и впо­след­ствии она ни­ко­гда не могла найти вы­ра­же­ний, удо­вле­тво­ри­тель­но пе­ре­да­ю­щих ее, быть может, слиш­ком лест­ную оцен­ку моего ин­тел­лек­та. До самой ее кон­чи­ны (по­сле­до­вав­шей от сла­бо­сти пе­че­ни), ее об­ра­ще­ние ко мне со­хра­ня­ло ту же неза­вер­шен­ную форму.

К концу своей речи ми­стер Сапси все более по­ни­жал голос, и веки его слу­ша­те­ля все более тя­же­ле­ли, глаза сли­па­лись. Но те­перь ми­стер Джас­пер вне­зап­но рас­кры­ва­ет глаза и в тон эле­ги­че­ско­му рас­пе­ву в го­ло­се ми­сте­ра Сапси го­во­рит: «Э-Эк!..», тут же об­ры­вая, как будто хотел ска­зать: «Э-экая чушь!..», но во­вре­мя удер­жал­ся.

— С тех пор, — про­дол­жа­ет ми­стер Сапси, вы­тя­ги­вая ноги к огню и в пол­ной мере на­сла­жда­ясь порт­вей­ном и теп­лом от ка­ми­на, — с тех пор я пре­бы­ваю в том го­рест­ном по­ло­же­нии, в ко­то­ром вы меня ви­ди­те; с тех пор я без­утеш­ный вдо­вец; с тех пор лишь пу­стын­ный воз­дух внем­лет моей ве­чер­ней бе­се­де. Мне не в чем себя упрек­нуть, но вре­ме­на­ми я задаю себе во­прос: что, если бы ее су­пруг был ближе к ней по ум­ствен­но­му уров­ню? Если бы ей не при­хо­ди­лось все­гда взи­рать на него снизу вверх? Быть может, это ока­за­ло бы укреп­ля­ю­щее дей­ствие на ее пе­чень?

Ми­стер Джас­пер с видом край­ней по­дав­лен­но­сти от­ве­ча­ет, что «надо по­ла­гать, так уж было суж­де­но».

— Да, те­перь мы можем толь­ко пред­по­ла­гать, — со­гла­ша­ет­ся ми­стер Сапси. — Как я все­гда го­во­рю: че­ло­век пред­по­ла­га­ет, а бог рас­по­ла­га­ет. По­жа­луй, это та же самая мысль, лишь вы­ра­жен­ная иными сло­ва­ми. Во вся­ком слу­чае, имен­но так я ее вы­ра­жаю.

Ми­стер Джас­пер что-то невнят­но бор­мо­чет в знак со­гла­сия.

— А те­перь, ми­стер Джас­пер, — про­дол­жа­ет аук­ци­о­нист, — когда па­мят­ник мис­сис Сапси уже имел время осесть и про­сох­нуть, я прошу вас, как че­ло­ве­ка со вку­сом, со­об­щить мне ваше мне­ние об этой над­пи­си, ко­то­рую я (как уже ска­за­но, не без неко­то­рой вдох­но­вен­ной ра­бо­ты ума) для него со­ста­вил. Возь­ми­те этот лист в руки. Рас­по­ло­же­ние строк долж­но быть вос­при­ня­то гла­зом, равно как их со­дер­жа­ние — умом.

Ми­стер Джас­пер по­ви­ну­ет­ся и чи­та­ет сле­ду­ю­щее:


Здесь по­ко­ит­ся

ЭТЕЛИН­ДА,

по­чти­тель­ная жена

ми­сте­ра ТО­МА­СА САПСИ

аук­ци­о­ни­ста, оцен­щи­ка, зе­мель­но­го аген­та и пр. в го­ро­де Клой­стерг­эме,

Чье зна­ние света,

Хотя и об­шир­ное,

Ни­ко­гда не при­во­ди­ло его в со­при­кос­но­ве­ние

С душой,

Более спо­соб­ной

Взи­рать на него с бла­го­го­ве­ни­ем.

ПРО­ХО­ЖИЙ, ОСТА­НО­ВИСЬ!

И спро­си себя: МО­ЖЕШЬ ЛИ ТЫ СДЕ­ЛАТЬ ТОЖЕ?

Если нет, КРАС­НЕЯ, УДА­ЛИСЬ!


Ми­стер Сапси, вру­чив ли­сток ми­сте­ру Джас­пе­ру, встал и по­ме­стил­ся спи­ной к ка­ми­ну, чтобы лучше ви­деть, какой эф­фект про­из­ве­дет его тво­ре­ние на че­ло­ве­ка со вку­сом; таким об­ра­зом, лицо его об­ра­ще­но к двери, и когда на по­ро­ге вновь по­яв­ля­ет­ся гор­нич­ная и до­кла­ды­ва­ет: «Дердлс при­шел, сэр!» — он про­вор­но под­хо­дит к столу и, налив до­вер­ху тре­тий ста­кан­чик, ныне при­зван­ный к ис­пол­не­нию своих обя­зан­но­стей, от­вет­ству­ет: «Пусть Дердлс вой­дет!»

— Изу­ми­тель­но! — го­во­рит ми­стер Джас­пер, воз­вра­щая лист хо­зя­и­ну.

— Вы одоб­ря­е­те, сэр?

— Как же не одоб­рить. Это так ярко, ха­рак­тер­но и за­кон­чен­но.

Аук­ци­о­нист слег­ка на­кло­ня­ет го­ло­ву, как че­ло­век, при­ни­ма­ю­щий долж­ную ему мзду и вы­да­ю­щий рас­пис­ку в по­лу­че­нии, а затем пред­ла­га­ет во­шед­ше­му Дердл­су «опро­ки­нуть ста­кан­чик», ко­то­рый тут же ему и под­но­сит.

Дердлс — ка­ме­но­тес по ре­ме­с­лу, глав­ным об­ра­зом по части мо­гиль­ных плит, па­мят­ни­ков и над­гро­бий, и весь он с го­ло­вы до ног того же цвета, что и про­из­ве­де­ния его рук. В Клой­стерг­эме его все знают: во всем го­ро­де нет более бес­пут­но­го че­ло­ве­ка. Он сла­вит­ся здесь как ис­кус­ный ра­бот­ник, — о чем труд­но су­дить, ибо никто не видал его за ра­бо­той, — и как от­ча­ян­ный пья­ни­ца — в чем каж­дый имел слу­чай убе­дить­ся соб­ствен­ны­ми гла­за­ми. Со­бор­ные скле­пы и под­зе­ме­лья зна­ко­мы ему лучше, чем лю­бо­му из живых его со­граж­дан, а, по­жа­луй, и лю­бо­му из умер­ших. Го­во­рят, такие глу­бо­кие по­зна­ния он при­об­рел в связи с тем, что, имея по­сто­ян­ный до­ступ в собор, как под­ряд­чик по те­ку­ще­му ре­мон­ту, он завел обы­чай уда­лять­ся в эти тай­ные убе­жи­ща, недо­ступ­ные для кло­и­стерг­эм­ских маль­чи­шек, чтобы мирно про­спать­ся после вы­пив­ки. Как бы то ни было, он их дей­стви­тель­но от­лич­но знает, и во время ре­монт­ных работ, когда при­хо­ди­лось раз­би­рать часть ка­кой-ни­будь ста­рой стены, контр­фор­са или пола, он, слу­ча­лось, видел пре­стран­ные вещи. О себе он часто го­во­рит в тре­тьем лице, — то ли по­то­му, что, рас­ска­зы­вая о своих при­клю­че­ни­ях, сам немнож­ко пу­та­ет­ся, с ним это было или не с ним, то ли по­то­му, что в этом слу­чае смот­рит на себя со сто­ро­ны и про­сто упо­треб­ля­ет то обо­зна­че­ние, под ко­то­рым из­вест­на в Клой­стерг­эме столь вы­да­ю­ща­я­ся лич­ность. По­это­му его рас­ска­зы обыч­но зву­чат так: «Тут-то Дердлс и на­ткнул­ся на этого ста­ри­ка­на», — под­ра­зу­ме­вая ка­ко­го-ни­будь са­нов­но­го по­кой­ни­ка дав­них вре­мен, за­хо­ро­нен­но­го под со­бо­ром, — «уго­дил кир­кой пря­ме­хонь­ко ему в гроб. А ста­ри­кан по­гля­дел на Дердл­са рас­кры­ты­ми гла­за­ми, будто хотел ска­зать: „А, это ты, Дердлс? Ну, брат, я уж давно тебя жду!“ — да и рас­сы­пал­ся в прах». С двух­фу­то­вой ли­ней­кой в кар­мане и мо­лот­ком в руках Дердлс вечно сло­ня­ет­ся по всем за­ко­ул­кам в со­бо­ре, про­ме­ряя и вы­сту­ки­вая стены, и если он го­во­рит Топу: «Слу­шай-ка, Топ, тут еще один ста­ри­кан за­пря­тан!» — Топ до­кла­ды­ва­ет об этом на­сто­я­те­лю, как о новой и не под­ле­жа­щей со­мне­нию на­ход­ке.

Оде­тый все­гда оди­на­ко­во — в курт­ке из гру­бой фла­не­ли с ро­го­вы­ми пу­го­ви­ца­ми, в жел­том шарфе с об­тре­пан­ны­ми кон­ца­ми, в вет­хой шляпе, ко­гда-то чер­ной, а те­перь рыжей, как ржав­чи­на, и в шну­ро­ван­ных са­по­гах того же цвета, что и его ка­мен­ные из­де­лия, — Дердлс ведет бро­дя­чий образ жизни слов­но цыган, всюду тас­кая с собой узе­лок с обе­дом и при­са­жи­ва­ясь то тут, то там на мо­гиль­ной плите, чтобы под­кре­пить­ся. Этот узе­лок с обе­дом Дердл­са уже стал одной из клой­стерг­эм­ских до­сто­при­ме­ча­тель­но­стей — не толь­ко по­то­му, что Дердлс с ним нераз­лу­чен, но еще и по­то­му, что этот зна­ме­ни­тый узе­лок не раз по­па­дал под арест вме­сте с Дердл­сом (когда того за­дер­жи­ва­ли за по­яв­ле­ние в пуб­лич­ных ме­стах в нетрез­вом виде) и затем фи­гу­ри­ро­вал в ка­че­стве ве­ще­ствен­ной улики на су­дей­ском столе в го­род­ской ра­ту­ше. Это, впро­чем, слу­ча­лось не так уж часто, ибо если Дердлс ни­ко­гда не бы­ва­ет вполне трезв, то почти ни­ко­гда не бы­ва­ет и со­всем пьян. Во­об­ще же он ста­рый хо­ло­стяк и живет в уже об­вет­ша­лом и все же еще недо­стро­ен­ном, более по­хо­жем на нору, до­миш­ке, ко­то­рый, как го­во­рят, со­ору­жал­ся им из кам­ней, укра­ден­ных из го­род­ской стены. По­дой­ти к этому жи­ли­щу можно лишь увя­зая по щи­ко­лот­ку в ка­мен­ных оскол­ках и с ве­ли­ким тру­дом про­ди­ра­ясь сквозь некое по­до­бие ока­ме­не­лой чащи из мо­гиль­ных плит, над­гроб­ных урн, раз­би­тых ко­лонн и тому по­доб­ных скульп­тур­ных про­из­ве­де­ний в раз­ной сте­пе­ни за­кон­чен­но­сти. Здесь двое по­ден­щи­ков неустан­но об­ка­лы­ва­ют камни, а двое дру­гих неустан­но пилят ка­мен­ные глыбы дву­руч­ной пилой, стоя друг про­тив друга и по­пе­ре­мен­но то ис­че­зая каж­дый в своей бу­доч­ке, слу­жа­щей ему укры­ти­ем, то вновь из нее вы­ны­ри­вая, при­чем это со­вер­ша­ет­ся так раз­ме­рен­но и неуклон­но, как будто перед вами не живые люди, а две сим­во­ли­че­ских фи­гур­ки, изоб­ра­жа­ю­щие Смерть и Время.

Этому са­мо­му Дердл­су, после того как он выпил пред­ло­жен­ный ему ста­кан­чик порт­вей­на, ми­стер Сапси и вру­ча­ет дра­го­цен­ное тво­ре­ние своей Музы. Дердлс с видом пол­но­го без­раз­ли­чия вы­тас­ки­ва­ет из кар­ма­на свою двух­фу­то­вую ли­ней­ку и хлад­но­кров­но вы­ме­ря­ет строч­ки, по­пут­но пят­ная их ка­мен­ной пылью.

— Это для па­мят­ни­ка, что ли, ми­стер Сапси?

— Да. Это Эпи­та­фия. — Ми­стер Сапси ждет, пред­вку­шая глу­бо­кое впе­чат­ле­ние, ко­то­рое его ше­девр дол­жен про­из­ве­сти на бес­хит­рост­но­го пред­ста­ви­те­ля на­ро­да.

— Как раз по­ме­стит­ся, — из­ре­ка­ет Дердлс. — Точно, до одной вось­мой дюйма. Мое по­чте­ние, ми­стер Джас­пер. На­де­юсь, вы в доб­ром здра­вии?

— А вы как по­жи­ва­е­те, Дердлс?

— Да ни­че­го, ми­стер Джас­пер, вот толь­ко гр­об­ма­тизм одо­лел, ну да это уж так и быть долж­но.

— Рев­ма­тизм, вы хо­ти­те ска­зать, — по­прав­ля­ет ми­стер Сапси с неко­то­рой рез­ко­стью. Он оби­жен тем, что в его со­чи­не­нии Дердл­са за­ин­те­ре­со­ва­ла лишь длина строк.

— Нет, я хочу ска­зать гр­об­ма­тизм, ми­стер Сапси. Это не то, что про­сто рев­ма­тизм, это штука со­всем осо­бая. Вот ми­стер Джас­пер по­ни­ма­ет, что Дердлс хотел ска­зать. Вы по­про­буй­те-ка встать зим­ним утром еще за­тем­но да сразу в под­ва­лы, да по­во­зить­ся там, среди гро­бов, до ве­че­ра, да про­де­лы­вать это как го­во­рит ка­те­хи­зис, во вся дни жизни твоея, тогда сами пой­ме­те, что Дердлс хотел ска­зать.

— Да, в со­бо­ре у нас очень хо­лод­но, — со­гла­ша­ет­ся ми­стер Джас­пер, зябко пе­ре­дер­ги­вая пле­ча­ми.

— Ага, и вам хо­лод­но, это на­вер­ху-то, в ал­та­ре, где кру­гом живые люди дышат, так что аж пар идет. А ка­ко­во же Дердл­су внизу, в под­ва­лах, где толь­ко от земли да от мерт­вя­ков вос­па­ре­ние про­ис­хо­дит? — на­ста­ви­тель­но за­ме­ча­ет ка­мен­щик. — Вот и су­ди­те сами. А над­пись вашу, ми­стер Сапси, сей­час, что ли, и на­чи­нать?

Ми­стер Сапси, жаж­ду­щий, как и вся­кий автор, немед­лен­но­го опуб­ли­ко­ва­ния своих тру­дов, от­ве­ча­ет, что и на­чать и кон­чить же­ла­тель­но воз­мож­но ско­рее.

— Ну так да­вай­те мне ключ от скле­па.

— По­ми­луй­те, Дердлс, зачем вам ключ? Ведь над­пись сна­ру­жи долж­на быть, а не внут­ри!

— Дердлс сам знает, где она долж­на быть, ми­стер Сапси. Кому же и знать! Спро­си­те хоть кого в Клой­стерг­эме — вся­кий ска­жет, что уж свое-то дело Дердлс знает.

Ми­стер Сапси вста­ет, до­ста­ет из стола ключ, от­пи­ра­ет сейф, вде­лан­ный в стену, и вы­ни­ма­ет от­ту­да дру­гой ключ.

— Когда Дердлс свою ра­бо­ту за­кан­чи­ва­ет, вроде как по­след­ний шт­ри­шок кла­дет, все равно внут­ри или сна­ру­жи, он любит ее всю осмот­реть и с лица и с из­нан­ки, чтоб уж зна­чит все было честь по чести, — об­сто­я­тель­но по­яс­ня­ет Дердлс.

Так как ключ, по­дан­ный ему без­утеш­ным вдов­цом, весь­ма не ма­ло­го раз­ме­ра, он спер­ва за­со­вы­ва­ет свою двух­фу­то­вую ли­ней­ку в спе­ци­аль­но для того пред­на­зна­чен­ный кар­ман брюк, затем не спеша рас­сте­ги­ва­ет свою фла­не­ле­вую курт­ку и, рас­пра­вив от­вер­стие огром­но­го на­груд­но­го кар­ма­на, при­ши­то­го с внут­рен­ней ее сто­ро­ны, го­то­вит­ся по­ме­стить ключ в это хра­ни­ли­ще.

— Од­на­ко, Дердлс! — го­во­рит, усме­ха­ясь, Джас­пер, ко­то­ро­го все это оче­вид­но за­бав­ля­ет. — Вы сплошь под­би­ты кар­ма­на­ми!

— А какую тя­жесть я в них ношу, ми­стер Джас­пер, кабы вы знали! Взвесь­те-ка вот эти! — Он из­вле­ка­ет из кар­ма­на еще два боль­ших ключа.

— Дайте сюда и ключ ми­сте­ра Сапси. Он-то уж, на­вер­но, самый тя­же­лый?

— Что один, что дру­гой, раз­ни­ца неболь­шая, — го­во­рит Дердлс. — Все они от скле­пов. А скле­пы все Дердл­со­ва ра­бо­та. Дердлс все ключи от своей ра­бо­ты при себе дер­жит. Хоть и не так уж часто они на­до­бят­ся.

— Кста­ти, — слов­но что-то вспом­нив, го­во­рит вдруг ми­стер Джас­пер, рас­се­ян­но вертя в руках ключи, — я давно хотел вас спро­сить, да все за­бы­ваю. Вы зна­е­те, ко­неч­но, что вас ино­гда на­зы­ва­ют Гроби Дердлс?

— В Клой­стерг­эме я из­ве­стен как Дердлс, ми­стер Джас­пер.

— По­нят­но. Само собой ра­зу­ме­ет­ся. Но ино­гда маль­чиш­ки…

— Ну, сэр, если вы этих чер­те­нят слу­ша­е­те… — сер­ди­то пе­ре­би­ва­ет Дердлс.

— Я их слу­шаю не боль­ше, чем вы. Но как-то среди пев­чих воз­ник спор: что, соб­ствен­но, это зна­чит — Гроби? То ли это ис­пор­чен­ное Робби… — ле­ни­во про­дол­жа­ет ми­стер Джас­пер, по­звя­ки­вая одним клю­чом о дру­гой.

— Осто­рож­нее, не по­вре­ди­те бо­род­ки, ми­стер Джас­пер.

— Или это умень­ши­тель­ное от Гер­берт… — Ключи снова по­зва­ни­ва­ют, но уже в дру­гом тоне.

— Ка­мер­тон вы из них, что ли, хо­ти­те сде­лать, ми­стер Джас­пер?..

— Или это намек на вашу про­фес­сию? Так ска­зать, Гроб­ный — или Гро­бо­вый — Дердлс? А? Так вот, ска­жи­те, какое из этих пред­по­ло­же­ний пра­виль­ное?

Ми­стер Джас­пер вы­прям­ля­ет­ся — до сих пор он сидел ле­ни­во раз­ва­лясь перед огнем, — взве­ши­ва­ет все три ключа на ла­до­ни и про­тя­ги­ва­ет их Дердл­су с дру­же­ской улыб­кой.

Но Гроб­ный Дердлс вме­сте с тем и до­воль­но гру­бый Дердлс, к тому же, несмот­ря на вин­ные пары, за­сти­ла­ю­щие его мозг, весь­ма чув­стви­тель­ный на­счет сво­е­го до­сто­ин­ства и склон­ный вся­кую шутку при­ни­мать за обиду. Он берет ключи, два из них тут же спус­ка­ет в на­груд­ный кар­ман и ак­ку­рат­но при­сте­ги­ва­ет его пу­го­ви­цей, а тре­тий, чтобы рав­но­мер­нее рас­пре­де­лить тя­жесть, за­со­вы­ва­ет в свой узе­лок с обе­дом, как будто он стра­ус и любит за­ку­сы­вать же­ле­зом; затем сни­ма­ет этот узе­лок со спин­ки стула, куда по­ве­сил его входя, и нето­роп­ли­во по­ки­да­ет ком­на­ту, так и не удо­сто­ив ми­сте­ра Джас­пе­ра от­ве­том.

Остав­шись на­едине со своим го­стем, ми­стер Сапси пред­ла­га­ет ему сыг­рать пар­тию в трик­трак, и за этим за­ня­ти­ем, ко­то­рое хо­зя­ин сдаб­ри­ва­ет по­учи­тель­ной бе­се­дой, а затем за ужи­ном из хо­лод­но­го рост­би­фа с са­ла­том, они за­си­жи­ва­ют­ся до­позд­на, с при­ят­но­стью ко­ро­тая ве­че­рок. Муд­рость ми­сте­ра Сапси и к этому вре­ме­ни еще да­ле­ко не ис­чер­па­лась, ибо, ода­ряя ею смерт­ных, он при­дер­жи­ва­ет­ся не афо­ри­сти­че­ско­го, а про­стран­но-рас­плыв­ча­то­го спо­со­ба из­ло­же­ния; но гость на­ме­ка­ет, что при пер­вом удоб­ном слу­чае вер­нет­ся за новой пар­ти­ей этого дра­го­цен­но­го то­ва­ра, и ми­стер Сапси от­пус­ка­ет его на сей раз, чтобы он мог по­раз­мыс­лить на до­су­ге над теми кру­пи­ца­ми, ко­то­рые уно­сит с собой.


Глава V 
Ми­стер Дердлс и его друг

Воз­вра­ща­ясь домой и уже всту­пив в огра­ду со­бо­ра, ми­стер Джас­пер вне­зап­но оста­нав­ли­ва­ет­ся, по­ра­жен­ный стран­ным зре­ли­щем: при­сло­нив­шись спи­ной к чу­гун­ной ре­шет­ке, от­де­ля­ю­щей клад­би­ще от древ­них мо­на­стыр­ских арок, стоит Дердлс со своим узел­ком и про­чи­ми сво­и­ми ат­ри­бу­та­ми, а без­об­раз­ный и крайне обо­рван­ный маль­чиш­ка швы­ря­ет в него кам­ня­ми — в лун­ном свете ка­мен­щик пред­став­ля­ет собой от­лич­ную ми­шень. Камни ино­гда по­па­да­ют в него, ино­гда про­ле­та­ют мимо, но и к тому и к дру­го­му Дердлс про­яв­ля­ет пол­ное рав­но­ду­шие. Маль­чиш­ка же, на­о­бо­рот, попав, из­да­ет по­бед­ный свист, ко­то­ро­му от­сут­ствие у него несколь­ких пе­ред­них зубов со­об­ща­ет осо­бую прон­зи­тель­ность, а про­мах­нув­шись, вскри­ки­ва­ет: «Эх! Опять про­ма­зал!» — и, при­це­лив­шись по­ак­ку­рат­нее, с удво­ен­ной яро­стью бом­бар­ди­ру­ет Дердл­са кам­ня­ми.

— Что ты де­ла­ешь? — вос­кли­ца­ет Джас­пер, вы­сту­пая из тени на лун­ный свет.

— Стре­ляю в цель, — от­ве­ча­ет без­об­раз­ный маль­чиш­ка.

— Подай сюда камни, что у тебя в руке!

— Ну да, как же! Сей­час подам! Прямо тебе в глот­ку. Не тронь! — взвиз­ги­ва­ет вдруг маль­чиш­ка, вы­ры­ва­ясь и от­ска­ки­вая. — Глаз вы­ши­бу!

— Ах ты чер­те­нок! Что тебе сде­лал этот че­ло­век?

— Он домой не идет.

— Те­бе-то какая за­бо­та?

— А он мне пла­тит пол­пен­ни, чтоб я за­го­нял его домой, если увижу позд­но на улице, — от­ве­ча­ет маль­чиш­ка и вдруг пус­ка­ет­ся в пляс, слов­но ди­карь, тряся лох­мо­тья­ми и спо­ты­ка­ясь о рас­пу­щен­ные шнур­ки своих баш­ма­ков, до того уж ды­ря­вых, что они еле дер­жат­ся на его ногах; при этом он визг­ли­во вы­кри­ки­ва­ет: Кук-ка-ре­ку! Кbк-ки-ри­ки! Не шляй-ся после де-ся­ти! А не то ду­ра­ку кам­нем за­па­лю в башку! Кук-ка-ре­ку-у-у! Будь на­че­ку-у!

На по­след­нем слове он за­ма­хи­ва­ет­ся спле­ча, и в Дердл­са снова летит град кам­ней.

Эти по­э­ти­че­ские пре­ли­ми­на­рии слу­жат, оче­вид­но, уста­нов­лен­ным по вза­им­ной до­го­во­рен­но­сти сиг­на­лом, после ко­то­ро­го Дердл­су оста­ет­ся либо увер­ты­вать­ся от кам­ней, если он су­ме­ет, либо от­прав­лять­ся домой.

Джон Джас­пер, убе­див­шись в без­на­деж­но­сти вся­ких по­пы­ток воз­дей­ство­вать на маль­чиш­ку силой или уго­во­ра­ми, кив­ком го­ло­вы при­гла­ша­ет его сле­до­вать за собой и пе­ре­хо­дит через до­ро­гу к чу­гун­ной ре­шет­ке, где Гроб­ный (и на­по­ло­ви­ну уже угроб­лен­ный) Дердлс стоит в глу­бо­кой за­дум­чи­во­сти.

— Вы зна­е­те этого… этого… эту… тварь? — спра­ши­ва­ет Джас­пер, не на­хо­дя слов для более точ­но­го опре­де­ле­ния этой твари.

Дердлс ки­ва­ет.

— Де­пу­тат, — го­во­рит он.

— Это что, его имя?

— Де­пу­тат, — под­твер­жда­ет Дердлс.

— Я служу в «Двух­пен­со­вых но­ме­рах для про­ез­жа­ю­щих», что у га­зо­во­го за­во­да, — по­яс­ня­ет за­га­доч­ное су­ще­ство. — Нас всех, кто в но­ме­рах слу­жит, там зовут Де­пу­та­та­ми. И когда у нас полно и все про­ез­жа­ю­щие уже спят, я вы­хо­жу по­гу­лять для здо­ро­вья. — И, от­прыг­нув на се­ре­ди­ну до­ро­ги и снова при­це­лив­шись, он опять за­тя­ги­ва­ет: Кук-ка-ре­ку! Кйк-ки-ри­кй! Не шляй-ся пос-ле де-ся-ти!

— По­го­ди! — кри­чит Джас­пер. — Не смей ки­дать, пока я с ним, не то я тебя убью! Пой­дем­те, Дердлс, я про­во­жу вас до дому. Дайте я по­не­су ваш узе­лок.

— Ни в коем слу­чае, — от­ве­ча­ет Дердлс, креп­че при­жи­мая узе­лок к себе. — Когда вы по­до­шли, сэр, я раз­мыш­лял по­сре­ди своих тво­ре­ний, как по…пу…пу­де­ляр­ный автор. Вот тут ваш соб­ствен­ный зять, — Дердлс де­ла­ет ши­ро­кий жест, как бы пред­став­ляя Джас­пе­ру об­не­сен­ный огра­дой сар­ко­фаг, белый и хо­лод­ный в лун­ном свете. — Мис­сис Сапси, — про­дол­жа­ет он с же­стом в сто­ро­ну скле­па этой пре­дан­ной су­пру­ги. — По­кой­ный на­сто­я­тель, — ука­зуя на раз­би­тую ко­лон­ну над пра­хом этого пре­по­доб­но­го джентль­ме­на. — Без­вре­мен­но усоп­ший на­ло­го­вый ин­спек­тор, — про­сти­рая руку к вазе со сви­са­ю­щим с нее по­ло­тен­цем, во­дру­жен­ной на пье­де­стал, силь­но на­по­ми­на­ю­щий кусок мыла. — Неза­бвен­ной па­мя­ти кон­ди­тер­ские то­ва­ры и сдоб­ные из­де­лия, — пред­став­ляя сво­е­му со­бе­сед­ни­ку серую мо­гиль­ную плиту. — Все в це­ло­сти и со­хран­но­сти, сэр, и все Дердл­со­ва ра­бо­та. Ну а раз­ная там шу­ше­ра, у кого вме­сто над­гро­бья толь­ко земля да ко­лю­чий ку­стар­ник, про тех и по­ми­нать не стоит. Жал­кий сброд, и скоро будут за­бы­ты.

— Эта тварь, Де­пу­тат, идет сзади, — го­во­рит Джас­пер, огля­ды­ва­ясь. — Что он, так и будет пле­стись за нами?

От­но­ше­ния между Дердл­сом и Де­пу­та­том носят, по-ви­ди­мо­му, неустой­чи­вый ха­рак­тер, ибо, когда ка­мен­щик обо­ра­чи­ва­ет­ся с мед­ли­тель­ной важ­но­стью на­сквозь про­пи­тан­но­го пивом че­ло­ве­ка, Де­пу­тат тот­час от­бе­га­ет по­даль­ше и при­ни­ма­ет обо­ро­ни­тель­ную позу.

— Ты се­год­ня не кри­чал «будь на­че­ку!», пре­жде чем на­чать, — го­во­рит Дердлс, вдруг вспом­нив — или во­об­ра­зив, — что права его были на­ру­ше­ны.

— Врешь, я кри­чал, — от­ве­ча­ет Де­пу­тат, упо­треб­ляя един­ствен­ную из­вест­ную ему форму веж­ли­во­го воз­ра­же­ния.

— Ди­карь, сэр, — за­ме­ча­ет Дердлс, снова по­во­ра­чи­ва­ясь к Джас­пе­ру и тут же за­бы­вая на­не­сен­ную или при­ме­ре­щив­шу­ю­ся ему обиду. — Сущий ди­карь! Но я дал ему цель в жизни.

— В ко­то­рую он и це­лит­ся? — под­ска­зы­ва­ет ми­стер Джас­пер.

— Имен­но так, сэр, — с удо­вле­тво­ре­ни­ем под­твер­жда­ет Дердлс. — В ко­то­рую он и це­лит­ся. Я за­нял­ся его вос­пи­та­ни­ем и дал ему цель. Что он был рань­ше? Раз­ру­ши­тель. Что он по­рож­дал во­круг себя? Толь­ко раз­ру­ше­ние. Что он по­лу­чал за это? От­сид­ку в клой­стерг­эм­ской тюрь­ме на раз­ные сроки. Толь­ко и делал, что швы­рял кам­ня­ми — ни­ко­го, бы­ва­ло, не про­пу­стит, ни че­ло­ве­ка, ни стро­е­ния, ни окна, ни ло­ша­ди, ни со­ба­ки, ни кошки, ни во­ро­бья, ни ку­ри­цы, ни сви­ньи — и все по­то­му, что не было у него ра­зум­ной цели. Я по­ста­вил перед ним эту ра­зум­ную цель. И те­перь он может чест­но за­ра­ба­ты­вать свои пол­пен­ни в день, а в неде­лю это, зна­е­те, сколь­ко? Целых три пенса!

— Удив­ля­юсь, что у него не на­хо­дит­ся кон­ку­рен­тов.

— На­хо­дят­ся, ми­стер Джас­пер, да и не один. Но он их всех от­го­ня­ет кам­ня­ми. Вот толь­ко не знаю, к чему это можно при­рав­нять — эту вот мою с ним си­сте­му? — про­дол­жа­ет Дердлс все с той же пья­ной важ­но­стью. — Как бы вы ее на­зва­ли, а? Нель­зя ли ска­зать, что это вроде как новый про­ект… э-э.. гм… на­род­но­го про­све­ще­ния?

— По­жа­луй, все-та­ки нель­зя, — от­ве­ча­ет Джас­пер.

— По­жа­луй, нель­зя, — со­гла­ша­ет­ся Дердлс. — Ну ладно, так мы и не будем подыс­ки­вать ей на­зва­ние.

— Он все еще идет за нами, — го­во­рит Джас­пер, огля­ды­ва­ясь. — Что ж, это и даль­ше так будет?

— Если мы пой­дем за­да­ми — а это всего ко­ро­че, — так не ми­но­вать идти мимо «Двух­пен­со­вых но­ме­ров для про­ез­жа­ю­щих», — от­ве­ча­ет Дердлс. — Там он от нас от­ста­нет.

Они сле­ду­ют далее в том же по­ряд­ке: Де­пу­тат в ка­че­стве арьер­гар­да дви­жет­ся раз­вер­ну­тым стро­ем и на­ру­ша­ет ноч­ную ти­ши­ну, ведя бег­лый огонь по каж­дой стене, стол­бу, ко­лонне и всем про­чим неоду­шев­лен­ным пред­ме­там, какие по­па­да­ют­ся им на этой пу­стын­ной до­ро­ге.

— Есть что-ни­будь но­вень­кое в со­бор­ных под­зе­ме­льях? — спра­ши­ва­ет Джон Джас­пер.

— Что-ни­будь ста­рень­кое, вы хо­ти­те ска­зать, — бур­чит в ответ Дердлс. — Не такое это место, чтоб там но­во­му быть.

— Я хотел ска­зать, ка­кая-ни­будь новая на­ход­ка.

— Да, на­шел­ся там еще один ста­ри­кан — под седь­мой ко­лон­ной слева, если спус­кать­ся по раз­би­тым сту­пень­кам в под­зем­ную ча­со­вен­ку; и сколь­ко я мог разо­брать (толь­ко по-на­сто­я­ще­му я его раз­би­рать еще не начал), он из тех, самых важ­ных, с крю­ком на по­со­хе. И уж как они там про­тис­ки­ва­лись, с этими крю­ка­ми, бог их ве­да­ет — про­хо­ды-то узкие, да еще сту­пень­ки, да двери, а ну как еще двое встре­тят­ся — небось ча­стень­ко цеп­ля­ли друг друж­ку за митры!

Джас­пер не пы­та­ет­ся вне­сти по­прав­ку в че­ре­с­чур ре­а­ли­сти­че­ские пред­став­ле­ния Дердл­са о быте епи­ско­пов; он толь­ко с лю­бо­пыт­ством раз­гля­ды­ва­ет сво­е­го ком­па­ньо­на, с го­ло­вы до ног пе­ре­пач­кан­но­го в за­сох­шем рас­тво­ре, из­вест­ке и песке — как будто чем даль­ше, тем все боль­ше про­ни­ка­ясь ин­те­ре­сом к его стран­но­му об­ра­зу жизни.

— Лю­бо­пыт­ная у вас жизнь, — го­во­рит он, на­ко­нец. Ничем не по­ка­зы­вая, при­ни­ма­ет ли он это за ком­пли­мент или на­о­бо­рот, Дердлс ворч­ли­во от­ве­ча­ет:

— У вас тоже.

— Да, по­сколь­ку судь­ба и меня свя­за­ла с этим мрач­ным, хо­лод­ным и чуж­дым вся­ких пе­ре­мен ме­стом, по­жа­луй, вы правы. Но все же ваша связь с со­бо­ром го­раз­до ин­те­рес­нее и та­ин­ствен­нее, чем моя. Мне даже хо­чет­ся по­про­сить вас — возь­ми­те меня к себе в науку, в бес­плат­ные по­мощ­ни­ки, и поз­воль­те ино­гда вас со­про­вож­дать, чтобы я тоже мог за­гля­нуть в один из тех древ­них тай­ни­ков, где вы про­во­ди­те свои дни.

Дердлс от­ве­ча­ет как-то неопре­де­лен­но:

— Ну что ж. Все знают, где найти Дердл­са, ежели он по­тре­бу­ет­ся, — что, хотя и не вполне удо­вле­тво­ри­тель­но как точ­ный адрес, но спра­вед­ли­во в том смыс­ле, что Дердл­са все­гда можно найти блуж­да­ю­щим по об­шир­ным вла­де­ни­ям со­бо­ра.

— Что мне всего уди­ви­тель­нее, — про­дол­жа­ет Джас­пер, раз­ви­вая все ту же по­лю­бив­шу­ю­ся ему тему, — это необык­но­вен­ная точ­ность, с ко­то­рой вы опре­де­ля­е­те, где за­хо­ро­нен по­кой­ник. Как вы это де­ла­е­те?.. Что? Узе­лок вам ме­ша­ет? Дайте я по­дер­жу.

Дердлс в эту ми­ну­ту оста­но­вил­ся (в связи с чем Де­пу­тат, зорко сле­див­ший за каж­дым его дви­же­ни­ем, немед­ля ре­ти­ро­вал­ся на се­ре­ди­ну до­ро­ги), и те­перь, огля­ды­ва­ясь по сто­ро­нам, ка­мен­щик ищет, на что по­ло­жить свой узе­лок; Джас­пер при­хо­дит к нему на по­мощь и осво­бож­да­ет от ноши.

— До­стань­те-ка от­ту­да мой мо­ло­ток, — го­во­рит Дердлс, — и я вам по­ка­жу.

Клик, клик. И мо­ло­ток пе­ре­хо­дит в руки Дердл­са.

— Ну смот­ри­те. Вы ведь, когда ваш хор поет, за­да­е­те ему тон, ми­стер Джас­пер?

— Да.

— Ну а я слу­шаю, какой будет тон. Беру мо­ло­ток и стучу. (При этом он по­сту­ки­ва­ет по ка­мен­ным пли­там до­рож­ки, а на­сто­ро­жив­ший­ся Де­пу­тат ре­ти­ру­ет­ся на еще более да­ле­кую ди­стан­цию, ви­ди­мо опа­са­ясь, как бы для экс­пе­ри­мен­та не по­тре­бо­ва­лась его соб­ствен­ная го­ло­ва.) Стук! Стук! Стук! Цель­ный ка­мень. Про­дол­жаю сту­чать. И тут цель­ный. Опять стучу. Эге! Тут пусто! Еще по­сту­чим. Ага. Что-то твер­дое в пу­сто­те. Про­ве­рим. Стук! Стук! Стук! Твер­дое в пу­сто­те, а в твер­дом в се­ред­ке опять пусто. Ну вот и нашел. Склеп за этой стен­кой, а в скле­пе ка­мен­ный гроб, а в гробу рас­сы­пав­ший­ся в прах ста­ри­кан.

— Изу­ми­тель­но!

— Мне и не то слу­ча­лось де­лать, — го­во­рит Дердлс, вы­тас­ки­вая из кар­ма­на свою двух­фу­то­вую ли­ней­ку (а Де­пу­тат тем вре­ме­нем под­кра­ды­ва­ет­ся ближе, взвол­но­ван­ный осе­нив­шей его до­гад­кой, что сей­час будет об­на­ру­жен клад, что кос­вен­ным путем может по­слу­жить к соб­ствен­но­му его обо­га­ще­нию, а также вле­ко­мый слад­кой на­деж­дой уви­деть, как кла­до­ис­ка­те­ли, по его до­но­су, «будут по­ве­ше­ны за шею, пока не умрут»). — До­пу­стим, этот вот мо­ло­ток — это стена — моя ра­бо­та. Два фута: че­ты­ре; да еще два; шесть, — бор­мо­чет он, вы­ме­ряя до­рож­ку. — В шести футах за этой сте­ной лежит мис­сис Сапси.

— Как мис­сис Сапси?.. Не на самом же деле?..

— Пред­по­ло­жим, что мис­сис Сапси. У нее стена по­тол­ще, но пред­по­ло­жим, что мис­сис Сапси: Дердлс вы­сту­ки­ва­ет эту стену — вот, где мо­ло­ток, — а вы­сту­кав, го­во­рит: «Тут между нами еще что-то есть!» И что же вы ду­ма­е­те? Верно! В этом ше­сти­фу­то­вом про­стран­стве мои ра­бо­чие оста­ви­ли кучу му­со­ра.

Джас­пер за­яв­ля­ет, что по­доб­ная точ­ность — это «дар свыше».

— И ни­ка­кой это не дар свыше, — от­ве­ча­ет Дердлс, ни­чуть не по­льщен­ный такой по­хва­лой. — Это я тру­дом до­бил­ся. Дердлс все свои зна­ния из земли вы­ка­пы­ва­ет, а не хотят вы­хо­дить, так он еще глуб­же да глуб­же роет, пока не под­це­пит их под самый ко­рень. Эй ты, Де­пу­тат!

— Кук-ка-ре­ку! — прон­зи­тель­но от­кли­ка­ет­ся Де­пу­тат, снова от­бе­гая по­даль­ше.

— Вот тебе твои пол­пен­ни. Лови! А как дой­дем до «Двух­пен­со­вых но­ме­ров», так чтоб я боль­ше тебя не видел.

— Будь на­че­ку! — от­вет­ству­ет Де­пу­тат, ловя на лету мо­нет­ку и этой ми­сти­че­ской фор­му­лой вы­ра­жая свое со­гла­сие.

Им оста­ет­ся пе­ре­сечь неболь­шой пу­стырь — быв­ший ви­но­град­ник, неко­гда при­над­ле­жав­ший быв­ше­му мо­на­сты­рю, а затем они всту­па­ют в тес­ный пе­ре­улок, где уже из­да­ли виден при­зе­ми­стый и об­шар­пан­ный двух­этаж­ный де­ре­вян­ный до­миш­ко, из­вест­ный в Клой­стерг­эме под на­зва­ни­ем «Двух­пен­со­вых но­ме­ров для про­ез­жа­ю­щих»; дом этот, весь ка­кой-то пе­ре­крив­лен­ный и в такой же мере шат­кий, как и мо­раль­ные устои самих про­ез­жа­ю­щих, явно уже бли­зит­ся к раз­ру­ше­нию; мел­кий пе­ре­плет в по­лу­круг­лом окне над две­рью почти весь вы­ло­ман, и такие же дыры зияют в гру­бой из­го­ро­ди во­круг ис­топ­тан­но­го па­ли­сад­ни­ка; ибо про­ез­жа­ю­щие пи­та­ют столь неж­ные чув­ства к сво­е­му вре­мен­но­му при­ста­ни­щу (или так любят в даль­ней­ших своих стран­стви­ях раз­во­дить ко­ст­ры на краю до­ро­ги), что, когда под воз­дей­стви­ем уго­во­ров или угроз со­гла­ша­ют­ся, на­ко­нец, по­ки­нуть милый их серд­цу приют, каж­дый на­силь­ствен­но за­вла­де­ва­ет ка­кой-ни­будь де­ре­вян­ной па­мят­кой и уно­сит ее с собой.

Для при­да­ния этой жал­кой ла­чу­ге сход­ства с го­сти­ни­цей, в окнах по­ве­ше­ны тра­ди­ци­он­ные крас­ные за­на­вес­ки, вер­нее об­рыв­ки за­на­ве­сок, и сквозь это рва­ное тря­пье гряз­ны­ми пят­на­ми про­све­чи­ва­ют в ноч­ной тем­но­те сла­бые огонь­ки саль­ных огар­ков с фи­ти­ля­ми из хлоп­ка или серд­це­ви­ны ка­мы­ша, еле тле­ю­щих в спер­том воз­ду­хе двух­пен­со­вых ка­мо­рок. Когда Дердлс и Джас­пер под­хо­дят ближе, их встре­ча­ет над­пись на бу­маж­ном фо­на­ре над вхо­дом, уве­дом­ля­ю­щая о на­зна­че­нии этой хи­ба­ры. Кроме того, их встре­ча­ют пять или шесть неве­до­мо от­ку­да вы­сы­пав­ших на лун­ный свет без­об­раз­ных маль­чи­шек, то ли двух­пен­со­вых по­сто­яль­цев, то ли их при­спеш­ни­ков и услу­жа­ю­щих, на ко­то­рых при­сут­ствие Де­пу­та­та дей­ству­ет как запах па­да­ли на стер­вят­ни­ка; они сле­та­ют­ся к нему со всех сто­рон, слов­но грифы в пу­стыне, и тот­час при­ни­ма­ют­ся швы­рять кам­ня­ми в него и друг в друга.

— Пе­ре­стань­те, зве­ре­ны­ши, — сер­ди­то кри­чит на них Джас­пер, — дайте прой­ти!

На этот окрик они от­ве­ча­ют еще более гром­ки­ми воп­ля­ми и еще более ярост­ным об­стре­лом, со­глас­но обы­чаю, проч­но уста­но­вив­ше­му­ся за по­след­ние годы в наших ан­глий­ских се­ле­ни­ях, где при­ня­то те­перь по­би­вать хри­сти­ан кам­ня­ми, как во вре­ме­на ве­ли­ко­му­че­ни­ка Сте­фа­на. Все это, од­на­ко, мало тро­га­ет Дердл­са; огра­ни­чив­шись за­ме­ча­ни­ем, в дан­ном слу­чае до­воль­но спра­вед­ли­вым, что у этих юных ди­ка­рей от­сут­ству­ет цель в жизни, он бре­дет даль­ше по пе­ре­ул­ку.

На углу Джас­пер, еще не остыв­ший от гнева, при­дер­жи­ва­ет за ло­коть сво­е­го спут­ни­ка и огля­ды­ва­ет­ся назад. Все тихо. Но в ту же ми­ну­ту да­ле­кий крик «будь на­че­ку!» и прон­зи­тель­ное ку­ка­ре­ка­нье, как бы ис­шед­шее из горла ка­ко­го-то вы­си­жен­но­го в аду Шан­тек­ле­ра, воз­ве­ща­ет Джас­пе­ру, под чьим мет­ким огнем он на­хо­дит­ся. Он за­во­ра­чи­ва­ет за угол — тут уж он в без­опас­но­сти — и про­во­жа­ет Дердл­са до са­мо­го дома, при­чем по­чтен­ный гро­бо­вых дел ма­стер так ка­ча­ет­ся на ходу, спо­ты­ка­ясь об усе­и­ва­ю­щие его двор ка­мен­ные об­лом­ки, как будто и сам стре­мит­ся за­лечь в одну из своих неза­кон­чен­ных могил.

Джон Джас­пер по дру­гой до­ро­ге воз­вра­ща­ет­ся в домик над во­ро­та­ми и, ото­мкнув дверь своим клю­чом, неслыш­но вхо­дит. В ка­мине еще тлеет огонь. Он до­ста­ет из за­пер­то­го шкафа стран­но­го вида труб­ку, на­би­ва­ет ее — но не та­ба­ком — и, ста­ра­тель­но раз­мяв это сна­до­бье чем-то вроде длин­ной иглы, под­ни­ма­ет­ся по внут­рен­ней ле­сен­ке, ве­ду­щей к двум верх­ним ком­на­там. Одна из них его соб­ствен­ная спаль­ня, дру­гая — спаль­ня его пле­мян­ни­ка. В обеих горит свет.

Пле­мян­ник спит мир­ным и без­мя­теж­ным сном. Джон Джас­пер с неза­жжен­ной труб­кой в руке стоит с ми­ну­ту у его из­го­ло­вья, при­сталь­но и с глу­бо­ким вни­ма­ни­ем вгля­ды­ва­ясь в лицо спя­ще­го. Затем на цы­поч­ках ухо­дит к себе, рас­ку­ри­ва­ет свою труб­ку и от­да­ет­ся во власть При­зра­ков, ко­то­ры­ми она на­се­ля­ет глухую пол­ночь.


Глава VI 
Фи­лан­тро­пия в Доме млад­ше­го ка­но­ни­ка

До­сто­по­чтен­ный Сеп­ти­мус Кри­спаркл (на­зван­ный Сеп­ти­му­сом по­то­му, что ему пред­ше­ство­ва­ла ве­ре­ни­ца из шести ма­лень­ких Кри­спарк­лов, уга­сав­ших один за дру­гим в мо­мент рож­де­ния, как гас­нет на ветру сла­бый ого­нек лам­па­ды, едва ее успе­ют за­жечь), про­бив своей кра­си­вой го­ло­вой утрен­ний ледок в за­во­ди возле клой­стерг­эм­ской пло­ти­ны, что весь­ма спо­соб­ству­ет укреп­ле­нию его ат­ле­ти­че­ско­го тела, те­перь ста­ра­ет­ся до­пол­ни­тель­но разо­гнать кровь, с ве­ли­ким ис­кус­ством и такой же уда­лью бок­си­руя перед зер­ка­лом. В зер­ка­ле от­ра­жа­ет­ся очень све­жий, ру­мя­ный и цве­ту­щий здо­ро­вьем Сеп­ти­мус, ко­то­рый то с необы­чай­ным ко­вар­ством де­ла­ет лож­ные вы­па­ды, то ловко увер­ты­ва­ет­ся от уда­ров, то сви­ре­по бьет спле­ча; и все это время лицо его сияет доб­рой улыб­кой, и даже бок­сер­ские пер­чат­ки ис­то­ча­ют бла­го­во­ле­ние.

До зав­тра­ка еще есть время; сама мис­сис Кри­спаркл — мать, а не жена до­сто­по­чтен­но­го Сеп­ти­му­са — толь­ко что сошла вниз и до­жи­да­ет­ся, пока по­да­дут чай. Когда она по­ка­за­лась, до­сто­по­чтен­ный Сеп­ти­мус пре­рвал свои упраж­не­ния и, зажав бок­сер­ски­ми пер­чат­ка­ми круг­лое ли­чи­ко ста­рой дамы, нежно его рас­це­ло­вал. Затем вновь об­ра­тил­ся к зер­ка­лу и, за­сло­нясь левой, пра­вой нанес неви­ди­мо­му про­тив­ни­ку со­кру­ши­тель­ный удар.

— Каж­дое утро, Септ, я этого боюсь, — про­мол­ви­ла, глядя на него, ста­рая дама. — И ко­гда-ни­будь оно-та­ки слу­чит­ся!

— Что слу­чит­ся, ма­моч­ка?

— Либо ты разо­бьешь трюмо, либо у тебя лоп­нет жила.

— Даст бог ни того, ни дру­го­го не будет, мама! Разве уж я такой ува­лень? Или у меня пло­хое ды­ха­нье? Вот по­смот­ри!

В за­клю­чи­тель­ном ра­ун­де до­сто­по­чтен­ный Сеп­ти­мус с мол­ние­нос­ной быст­ро­той рас­то­ча­ет и па­ри­ру­ет же­сто­чай­шие удары и, войдя в близ­кий бой, кон­ча­ет за­хва­том го­ло­вы про­тив­ни­ка — под таким на­зва­ни­ем из­ве­стен этот прием среди зна­то­ков бла­го­род­но­го ис­кус­ства бокса, — но де­ла­ет это так легко и бе­реж­но, что на за­жа­том под его левым лок­тем чеп­чи­ке мис­сис Кри­спаркл не смята и не по­тре­во­же­на ни одна из укра­ша­ю­щих его си­ре­не­вых или виш­не­вых лент. Затем он ве­ли­ко­душ­но от­пус­ка­ет по­беж­ден­ную, и как раз во­вре­мя — он толь­ко успел бро­сить пер­чат­ки в шкаф и, от­вер­нув­шись к окну, при­нять со­зер­ца­тель­ную позу, как вошла слу­жан­ка, неся чай­ный при­бор. Когда при­го­тов­ле­ния к зав­тра­ку были за­кон­че­ны и мать с сыном снова оста­лись одни, при­ят­но было ви­деть (то есть было бы при­ят­но вся­ко­му тре­тье­му лицу, если бы та­ко­вое при­сут­ство­ва­ло на этой се­мей­ной тра­пе­зе, чего ни­ко­гда не бы­ва­ет), как мис­сис Кри­спаркл стоя про­чи­та­ла мо­лит­ву, а ее сын — даром что он те­перь млад­ший ка­но­ник и ему всего пяти лет не хва­та­ет до со­ро­ка, — тоже стоя, сми­рен­но вни­мал ей, скло­нив го­ло­ву, точно так же как он вни­мал этим самым сло­вам из этих самых уст, когда ему всего пяти ме­ся­цев не хва­та­ло до че­ты­рех лет.

Что может быть милее ста­рой дамы — разве толь­ко мо­ло­дая дама, — если у нее ясные глаза, лад­ная пух­лень­кая фи­гур­ка, спо­кой­ное и ве­се­лое вы­ра­же­ние лица, а наряд как у фар­фо­ро­вой пас­туш­ки — в таких мяг­ких тонах, так ловко при­гнан и так ей идет? Ни­че­го нет на свете милее, часто думал млад­ший ка­но­ник, уса­жи­ва­ясь за стол на­про­тив своей давно уже вдов­ству­ю­щей ма­те­ри. А ее мысли в такую ми­ну­ту лучше всего можно вы­ра­зить двумя сло­ва­ми, ко­то­рые часто сры­ва­ют­ся с ее уст во время раз­го­во­ра: «Мой Септ!»

Эти двое, си­дя­щие за зав­тра­ком в Доме млад­ше­го ка­но­ни­ка в го­ро­де Клой­стерг­эме, уди­ви­тель­но под­хо­дят ко всему сво­е­му окру­же­нию. Ибо этот уго­лок, где в тени со­бо­ра при­ютил­ся Дом млад­ше­го ка­но­ни­ка, это очень тихое ме­стеч­ко, и крики гра­чей, шаги ред­ких про­хо­жих, звон со­бор­но­го ко­ло­ко­ла и рас­ка­ты со­бор­но­го ор­га­на не толь­ко не на­ру­ша­ют объ­ем­лю­щей его ти­ши­ны, но де­ла­ют ее еще более глу­бо­кой. В те­че­ние сто­ле­тий раз­да­вал­ся здесь лязг ору­жия и клики над­мен­ных во­и­нов; в те­че­ние сто­ле­тий кре­пост­ные рабы вла­чи­ли здесь бремя под­не­воль­но­го труда и уми­ра­ли под его непо­силь­ной тя­же­стью; в те­че­ние сто­ле­тий мо­гу­ще­ствен­ный мо­на­ше­ский орден тво­рил здесь ино­гда благо, а ино­гда зло — и вот ни­ко­го из них уже нет, — и пусть, так лучше. Быть может, толь­ко тем и были они по­лез­ны, что оста­ви­ли после себя этот бла­го­дат­ный покой, ныне здесь ца­ря­щий, эту тихую яс­ность, ко­то­рая нис­хо­дит здесь в душу и рас­по­ла­га­ет ее к со­стра­да­нию и тер­пи­мо­сти — как бы­ва­ет, когда рас­ска­за­на до конца го­рест­ная ис­то­рия или до­иг­ран по­след­ний акт вол­ну­ю­щей драмы.

Стены из крас­но­го кир­пи­ча, при­няв­ше­го с го­да­ми более мяг­кую окрас­ку, пышно раз­рос­ший­ся плющ, стрель­ча­тые окна с ча­стым пе­ре­пле­том, па­нель­ная об­шив­ка ма­лень­ких уют­ных ком­нат, тя­же­лые ду­бо­вые балки в невы­со­ких по­тол­ках и об­не­сен­ный ка­мен­ной сте­ною сад, где по-преж­не­му каж­дую осень зреют плоды на взра­щен­ных еще мо­на­ха­ми де­ре­вьях, — вот что окру­жа­ет ми­ло­вид­ную мис­сис Кри­спаркл и до­сто­по­чтен­но­го Сеп­ти­му­са, когда они сидят за зав­тра­ком.

— Так скажи же мне, ма­моч­ка, — про­мол­вил млад­ший ка­но­ник, с от­мен­ным ап­пе­ти­том по­гло­щая зав­трак, — что там на­пи­са­но, в этом пись­ме?

Ми­ло­вид­ная ста­рая дама, уже успев­шая про­чи­тать пись­мо и спря­тать его под ска­терть, вновь из­влек­ла его от­ту­да и по­да­ла сыну.

Ста­рая леди, надо вам ска­зать, очень гор­дит­ся тем, что до сих пор со­хра­ни­ла острое зре­ние и может без очков чи­тать пи­сан­ное от руки. Сын ее тоже очень этим гор­дит­ся, и для того, чтобы мать чаще имела слу­чай по­ка­зать свое пре­вос­ход­ство в этом от­но­ше­нии, он под­дер­жи­ва­ет вер­сию, будто сам он без очков чи­тать не может. Так и на сей раз, пре­жде чем взять­ся за пись­мо, он осед­лал нос огром­ны­ми оч­ка­ми в тя­же­лой опра­ве, ко­то­рые не толь­ко неми­ло­серд­но давят ему на пе­ре­но­си­цу и ме­ша­ют есть, но и для чте­ния со­став­ля­ют нема­лое пре­пят­ствие. Ибо без сте­ков глаза у него от­лич­ные и видят вб­ли­зи как в мик­ро­скоп, а вдаль как в те­ле­скоп.

— Это, по­нят­но, от ми­сте­ра Сла­сти­г­ро­ха, — про­мол­ви­ла ста­рая дама, сло­жив ручки на жи­во­те.

— По­нят­но, — под­дак­нул ее сын и при­нял­ся чи­тать, щу­рясь и за­пи­на­ясь чуть не на каж­дом слове.

«При­бе­жи­ще Фи­лан­тро­пии. Глав­ная кан­це­ля­рия, Лон­дон. Среда.

Ми­ло­сти­вая го­су­да­ры­ня!

Я пишу вам сидя в…» Что такое, не по­ни­маю! В чем он там сидит?

— В крес­ле, — по­яс­ни­ла ста­рая дама. До­сто­по­чтен­ный Сеп­ти­мус снял очки, чтобы лучше ви­деть лицо ма­те­ри, и вос­клик­нул:

— А по­че­му об этом надо пи­сать?

— Гос­по­ди боже мой, Септ! — воз­ра­зи­ла ста­рая леди. — Ты же не до­чи­тал до конца! Дай сюда пись­мо.

Об­ра­до­ван­ный воз­мож­но­стью снять очки (ибо у него все­гда сле­зят­ся от них глаза), сын по­ви­но­вал­ся, при­ба­вив впол­го­ло­са, что вот беда, с каж­дым днем ему все труд­нее ста­но­вит­ся раз­би­рать чужой по­черк.

— «Я пишу вам, — на­ча­ла мать, про­из­но­ся слова необык­но­вен­но вра­зу­ми­тель­но и четко, — сидя в крес­ле, к ко­то­ро­му, оче­вид­но, буду при­ко­ван еще в те­че­ние несколь­ких часов…»

Взгляд Сеп­ти­му­са с недо­уме­ни­ем и даже ужа­сом об­ра­тил­ся к крес­лам, вы­стро­ив­шим­ся вдоль стены.

— «У нас в на­сто­я­щую ми­ну­ту, — еще более вы­ра­зи­тель­но про­дол­жа­ла ста­рая дама, — про­ис­хо­дит за­се­да­ние на­ше­го Объ­еди­нен­но­го ко­ми­те­та всех фи­лан­тро­пов Лон­до­на и Лон­дон­ско­го окру­га, со­зван­ное, как ука­за­но выше, в нашем Глав­ном При­бе­жи­ще, и все при­сут­ству­ю­щие еди­но­глас­но пред­ло­жи­ли мне за­нять пред­се­да­тель­ское крес­ло…»

— Ах, вот что, — со вздо­хом об­лег­че­ния про­бор­мо­тал Сеп­ти­мус, — ну пусть себе сидит, коли так.

— «Желая от­пра­вить пись­мо с се­го­дняш­ней поч­той, я решил ис­поль­зо­вать время, пока за­чи­ты­ва­ет­ся длин­ный до­клад, об­ли­ча­ю­щий од­но­го про­ник­ше­го в нашу среду него­дяя…»

— Уди­ви­тель­ное дело, — вме­шал­ся крот­кий Сеп­ти­мус, от­кла­ды­вая нож и вилку и до­сад­ли­во по­ти­рая себе ухо — Эти фи­лан­тро­пы все­гда ко­го-ни­будь об­ли­ча­ют. А еще уди­ви­тель­нее, что у них все­гда пол­ным-пол­но него­дя­ев.

— «…про­ник­ше­го в нашу среду него­дяя, — с уда­ре­ни­ем по­вто­ри­ла ста­рая дама, — и окон­ча­тель­но ула­дить с вами наше неболь­шое дель­це. Я уже го­во­рил с моими под­опеч­ны­ми, Неви­лом и Еле­ной Ланд­лес, по по­во­ду их недо­ста­точ­но­го об­ра­зо­ва­ния, и они дали со­гла­сие на пред­ло­жен­ный мною план — я, ко­неч­но, по­за­бо­тил­ся, чтобы они дали со­гла­сие, неза­ви­си­мо от того, нра­вит­ся им этот план или нет».

— Но самое уди­ви­тель­ное, — про­дол­жал в том же тоне млад­ший ка­но­ник, — это что фи­лан­тро­пы так любят хва­тать сво­е­го ближ­не­го за ши­во­рот и, если смею так вы­ра­зить­ся, пин­ка­ми за­го­нять его на стезю доб­ро­де­те­ли. Про­сти, ма­моч­ка, я тебя пре­рвал.

— «По­это­му, ми­ло­сти­вая го­су­да­ры­ня, будь­те добры пре­ду­пре­дить ва­ше­го сына, до­сто­по­чтен­но­го ми­сте­ра Сеп­ти­му­са, что в сле­ду­ю­щий по­не­дель­ник к вам при­бу­дет вы­ше­упо­мя­ну­тый Невил, дабы жить у вас в доме и под ру­ко­вод­ством ва­ше­го сына го­то­вить­ся к эк­за­ме­ну. Од­но­вре­мен­но при­е­дет и Елена, ко­то­рая будет жить и обу­чать­ся в Жен­ской Оби­те­ли, этом ре­ко­мен­до­ван­ном вами пан­си­оне. Будь­те лю­без­ны, су­да­ры­ня, по­за­бо­тить­ся о ее устрой­стве. Плата в обоих слу­ча­ях под­ра­зу­ме­ва­ет­ся та, какую вы ука­за­ли мне пись­мен­но в одном из по­сла­ний, коими мы об­ме­ня­лись, после того как я имел честь быть вам пред­став­лен­ным в доме вашей сест­ры в Лон­доне. С ни­жай­шим по­кло­ном до­сто­по­чтен­но­му ми­сте­ру Сеп­ти­му­су оста­юсь, ми­ло­сти­вая го­су­да­ры­ня, ваш лю­бя­щий брат во фи­лан­тро­пии Люк Сла­сти­г­рох».

— Ну что ж, ма­моч­ка, — ска­зал Сеп­ти­мус, еще до­пол­ни­тель­но по­те­рев себе ухо, — по­про­бу­ем. Сво­бод­ная ком­на­та у нас есть, и время сво­бод­ное у меня най­дет­ся, и я рад буду по­мочь этому юноше. Вот если бы к нам по­про­сил­ся сам ми­стер Сла­сти­г­рох, ну тогда не знаю… Хотя от­ку­да у меня такое предубеж­де­ние про­тив него — ведь я его в глаза не видал. Каков он собой, а? На­вер­но, эта­кий боль­шой, силь­ный муж­чи­на?

— По­жа­луй, я бы ска­за­ла, что он силь­ный, — от­ве­ча­ла после неко­то­ро­го ко­ле­ба­ния ста­рая дама, — если бы голос у него не был еще силь­нее.

— Силь­нее его са­мо­го?

— Силь­нее кого угод­но.

— Гм!.. — ска­зал Сеп­ти­мус и по­то­ро­пил­ся за­кон­чить зав­трак, как будто чай выс­ше­го сорта вне­зап­но стал менее аро­мат­ным, а под­жа­рен­ный хлеб и яич­ни­ца с вет­чи­ной менее вкус­ны­ми.

Сест­ра мис­сис Кри­спаркл, столь на нее по­хо­жая, что вме­сте они, как две пар­ные ста­ту­эт­ки из сак­сон­ско­го фар­фо­ра, могли бы по­слу­жить укра­ше­ни­ем ста­рин­но­го ка­ми­на, была без­дет­ной женой свя­щен­ни­ка, имев­ше­го при­ход в одном из бо­га­тых квар­та­лов Лон­до­на. И во время оче­ред­ной вы­став­ки фар­фо­ро­вых фи­гу­рок — иными сло­ва­ми, еже­год­но­го ви­зи­та мис­сис Кри­спаркл к сест­ре — с ней и по­зна­ко­мил­ся ми­стер Сла­сти­г­рох, что про­изо­шло в конце неко­е­го празд­не­ства фи­лан­тро­пи­че­ско­го ха­рак­те­ра, на ко­то­ром он при­сут­ство­вал в ка­че­стве за­пис­но­го гла­ша­тая фи­лан­тро­пии и в те­че­ние ко­то­ро­го на непо­вин­ные го­ло­вы несколь­ких бла­го­тво­ри­мых сирот была об­ру­ше­на ла­ви­на ме­до­вых ков­ри­жек и ли­вень ме­до­то­чи­вых речей.

Вот и все све­де­ния, какие име­лись в Доме млад­ше­го ка­но­ни­ка о бу­ду­щих вос­пи­тан­ни­ках.

— Я счи­таю, ма­моч­ка, — ска­зал, по­ду­мав, ми­стер Кри­спаркл, — и ты, на­вер­но, со мною со­гла­сишь­ся, что пре­жде всего нужно сде­лать так, чтобы они чув­ство­ва­ли себя у нас легко и сво­бод­но. И это вовсе не так уж бес­ко­рыст­но с моей сто­ро­ны, по­то­му что если им не будет с нами легко, то и нам с ними будет труд­но. Сей­час у Джас­пе­ра го­стит пле­мян­ник; а по­доб­ное тя­нет­ся к по­доб­но­му и мо­ло­дое к мо­ло­до­му. Он слав­ный юноша — давай при­гла­сим его обе­дать и по­зна­ко­мим с бра­том и сест­рой. Это вы­хо­дит трое. Но если при­гла­шать пле­мян­ни­ка, то надо при­гла­сить и дядю. Это уж будет чет­ве­ро. Да еще хо­ро­шо бы по­звать мисс Твин­кл­тон и эту пре­лест­ную де­воч­ку, бу­ду­щую су­пру­гу Эдви­на. Это шесть. Да нас двое — во­семь. Во­семь че­ло­век к обеду это не че­ре­с­чур много, ма­моч­ка?

— Де­вять было бы че­ре­с­чур, — от­ве­ча­ла ста­рая леди с ви­ди­мым бес­по­кой­ством.

— Милая ма­моч­ка, я же ска­зал во­семь.

— Для вось­ми как раз хва­тит места за сто­лом и в ком­на­те, до­ро­гой мой.

На том и по­ре­ши­ли; и когда ми­стер Кри­спаркл зашел с ма­те­рью к мисс Твин­кл­тон до­го­во­рить­ся о при­е­ме мисс Елены Ланд­лес в число пан­си­о­не­рок, при­гла­ше­ние было из­ло­же­но и при­ня­то. Мисс Твин­кл­тон, прав­да, оки­ну­ла груст­ным взгля­дом свои гло­бу­сы, как бы со­жа­лея о невоз­мож­но­сти при­хва­тить их с собой, но уте­ши­лась мыс­лью, что эта раз­лу­ка нена­дол­го. Затем ве­ли­ко­му фи­лан­тро­пу были по­сла­ны ука­за­ния, как и когда имен­но Неви­лу и Елене над­ле­жит вы­ехать из Лон­до­на, чтобы во­вре­мя по­спеть к обеду, и в Доме млад­ше­го ка­но­ни­ка из кухни по­полз аро­мат креп­ко­го бу­льо­на.

В те дни в Клой­стерг­эме не было же­лез­но­до­рож­ной стан­ции — а ми­стер Сапси утвер­ждал, что и ни­ко­гда не будет. Ми­стер Сапси вы­ра­жал­ся даже более ре­ши­тель­но: он го­во­рил, что ее и не долж­но быть. И вот вам до­ка­за­тель­ство его про­зор­ли­во­сти: даже и те­перь ку­рьер­ские по­ез­да не удо­ста­и­ва­ют наш бед­ный го­ро­док оста­нов­ки, а с ярост­ны­ми гуд­ка­ми про­но­сят­ся мимо и толь­ко отря­са­ют на него прах со своих колес в знак пре­не­бре­же­ния. Ибо они об­слу­жи­ва­ют дру­гие, более важ­ные, го­ро­да, а Клой­стерг­эм про­сто слу­чай­но ока­зал­ся вб­ли­зи глав­ной линии, и уж, ко­неч­но, никто не думал о нем, когда за­те­ва­лось это рис­ко­ван­ное пред­при­я­тие, ко­то­рое, по мне­нию мно­гих, неми­ну­е­мо долж­но было по­ко­ле­бать де­неж­ный курс, если бы про­ва­ли­лось, Цер­ковь и Го­су­дар­ство, если бы уда­лось, и, во вся­ком слу­чае, Кон­сти­ту­цию, как при успе­хе, так и при неуда­че. Стан­цию устро­и­ли где-то по­даль­ше, на самом пу­стын­ном пе­ре­гоне, но и это так на­пу­га­ло вла­дель­цев кон­но­го транс­пор­та, что они с тех пор не осме­ли­ва­лись уже поль­зо­вать­ся боль­шой до­ро­гой и в город про­кра­ды­ва­лись околь­ны­ми пу­тя­ми по ка­ким-то за­двор­кам мимо ста­рой ко­нюш­ни, где на углу уже много лет ви­се­ла над­пись: «Осто­рож­но! Злая со­ба­ка!»

Сю­да-то, к этому непре­зен­та­бель­но­му въез­ду в город, на­пра­вил свои стопы ми­стер Кри­спаркл, и те­перь он стоял, под­жи­дая ди­ли­жанс, слу­жив­ший в те дни един­ствен­ным сред­ством со­об­ще­ния между Клой­стерг­эмом и внеш­ним миром. Когда этот кур­гу­зый и при­зе­ми­стый эки­паж, на крыше ко­то­ро­го все­гда гро­моз­ди­лось столь­ко ба­га­жа, что он по­хо­дил на ма­лень­ко­го сло­ни­ка с непо­мер­но боль­шим па­лан­ки­ном, по­ка­зал­ся, на­ко­нец, на по­во­ро­те и под­ка­тил, пе­ре­ва­ли­ва­ясь и гро­мы­хая, ми­стер Кри­спаркл в первую ми­ну­ту ни­че­го не мог раз­ли­чить, кроме огром­ной фи­гу­ры пас­са­жи­ра на пе­ред­нем си­де­нии, за­сло­няв­шей все осталь­ное; упер­шись ру­ка­ми в ко­ле­ни и рас­ста­вив локти, этот мо­ну­мен­таль­но­го вида гос­по­дин с рез­ки­ми чер­та­ми лица вос­се­дал на коз­лах, за­тис­нув воз­ни­цу ку­да-то в угол, и бро­сал по сто­ро­нам гроз­ные взгля­ды.

— Это Клой­стерг­эм? — во­про­сил он труб­ным го­ло­сом.

— Он самый, — от­ве­чал воз­ни­ца, пе­ре­да­вая вожжи ко­ню­ху и с гри­ма­сой боли по­ти­рая себе бока. — Фу-у! Слава те, гос­по­ди, до­е­ха­ли!

— А вы ска­жи­те сво­е­му хо­зя­и­ну, чтоб он сде­лал козлы по­ши­ре, — воз­ра­зил пас­са­жир. — Он обя­зан за­бо­тить­ся об удоб­стве своих ближ­них — это его мо­раль­ная обя­зан­ность, а я б за­ста­вил его от­ве­чать еще и по суду под угро­зой же­сто­ких штра­фов!

Воз­ни­ца тем вре­ме­нем ощу­пы­вал себя всего, про­ве­ряя це­лость сво­е­го ске­ле­та, и лицо его вы­ра­жа­ло бес­по­кой­ство.

— Я разве сидел на вас? — спро­сил пас­са­жир.

— Си­де­ли, — от­ве­тил воз­ни­ца таким тоном, как будто это ему не нра­ви­лось.

— Возь­ми­те эту кар­точ­ку, друг мой.

— Да нет уж, оставь­те ее у себя, — от­ве­тил воз­ни­ца, неодоб­ри­тель­но по­гля­ды­вая на про­тя­ну­тый ему ку­со­чек кар­то­на и не беря его в руки. — На что она мне?

— Вы мо­же­те всту­пить в наше Об­ще­ство.

— А что я от этого по­лу­чу?

— Бра­тьев, — по­яс­нил пас­са­жир сви­ре­пым го­ло­сом.

— Спа­си­бо, — твер­до от­ве­тил воз­ни­ца, сле­зая с козел. — Моя ма­туш­ка счи­та­ла, что ей од­но­го меня до­ста­точ­но, и я тоже так счи­таю! Не нужны мне бра­тья.

— Но они все равно у вас есть, хо­ти­те вы или не хо­ти­те, — воз­ра­зил пас­са­жир, тоже сле­зая с козел. — Я ваш брат.

— Ну, зна­е­те!.. — рявк­нул воз­ни­ца, теряя са­мо­об­ла­да­ние. — Всему есть мера! И яг­не­нок нач­нет бры­кать­ся, ежели…

Но тут вме­шал­ся ми­стер Кри­спаркл.

— Джо, Джо, Джо! — про­го­во­рил он с крот­кой уко­риз­ной. — Опом­ни­тесь, Джо, до­ро­гой мой! А когда Джо, разом успо­ко­ив­шись, по­чти­тель­но при­тро­нул­ся к своей шляпе, ми­стер Кри­спаркл по­вер­нул­ся к пас­са­жи­ру. — Ми­стер Сла­сти­г­рох, если не оши­ба­юсь?

— Да, это мое имя, сэр.

— А мое Кри­спаркл.

— До­сто­по­чтен­ный ми­стер Сеп­ти­мус? Рад вас ви­деть, сэр. Елена и Невил в ка­ре­те. А я, зна­е­те ли, по­ду­мал, что мне по­лез­но будет по­ды­шать све­жим воз­ду­хом — за­хи­рел немнож­ко под бре­ме­нем об­ще­ствен­ных обя­зан­но­стей, — ну и решил про­во­дить моих под­опеч­ных сюда, а ве­че­ром вер­нуть­ся. Так вы, зна­чит, и есть до­сто­по­чтен­ный ми­стер Сеп­ти­мус? — несколь­ко разо­ча­ро­ван­но до­ба­вил ве­ли­кий фи­лан­троп, раз­гля­ды­вая ми­сте­ра Кри­спарк­ла и вертя свой лор­нет во­круг паль­ца с таким видом, слов­но под­жа­ри­вал его на вер­те­ле. — Гм! Я ожи­дал уви­деть в вашем лице че­ло­ве­ка более по­жи­лых лет.

— На­де­юсь, еще уви­ди­те, сэр.

— Что? — пе­ре­спро­сил ми­стер Сла­сти­г­рох. — Что вы ска­за­ли?

— Это я так, по­шу­тил. И, ка­жет­ся, не со­всем удач­но. Не стоит по­вто­рять.

— А! По­шу­ти­ли! Ну, я ни­ко­гда не по­ни­мал шуток, — на­хму­рив брови, от­ве­чал ми­стер Сла­сти­г­рох. — Шутки до меня не до­хо­дят, сэр. Так что не тру­ди­тесь шу­тить со мною. Да где же они? Невил, Елена, по­ди­те сюда! Ми­стер Кри­спаркл при­шел вас встре­тить.

На ред­кость кра­си­вый строй­ный юноша и на ред­кость кра­си­вая строй­ная де­вуш­ка; очень по­хо­жи друг на друга; оба чер­но­во­ло­сые, со смуг­лым ру­мян­цем, она почти цы­ган­ско­го типа; оба чуть-чуть с ди­чин­кой, ка­кие-то неруч­ные; ска­зать бы — охот­ник и охот­ни­ца, — но нет, ско­рее это их пре­сле­ду­ют, а не они ведут ловлю. Тон­кие, гиб­кие, быст­рые в дви­же­ни­ях; за­стен­чи­вые, но не смир­ные; с го­ря­чим взгля­дом; и что-то есть в их лицах, в их позах, в их сдер­жан­но­сти, что на­по­ми­на­ет пан­те­ру, при­та­ив­шу­ю­ся перед прыж­ком или го­то­во­го спа­стись бег­ством оленя. В таких при­мер­но сло­вах опи­сал бы ми­стер Кри­спаркл свои впе­чат­ле­ния за пер­вые пять минут зна­ком­ства с бра­том и сест­рой.

Он при­гла­сил ми­сте­ра Сла­сти­г­ро­ха обе­дать — прав­да, не без тре­во­ги в серд­це (так как пред­став­лял себе, в какое за­ме­ша­тель­ство по­верг­нет этим свою милую фар­фо­ро­вую пас­туш­ку), и подал руку Елене Ланд­лес. Про­хо­дя по ста­рин­ным ули­цам, брат и сест­ра с вос­тор­гом раз­гля­ды­ва­ли все, что им по­ка­зы­вал ми­стер Кри­спаркл, — собор, раз­ва­ли­ны мо­на­сты­ря, — и всему ди­ви­лись, как могли бы ди­вить­ся ев­ро­пей­ской ци­ви­ли­за­ции двое юных вар­ва­ров, взя­тых в полон в ка­кой-ни­будь дикой тро­пи­че­ской стране (ми­стер Кри­снаркл не пре­ми­нул от­ме­тить про себя это сход­ство). Ми­стер Сла­сти­г­рох ше­ство­вал по самой се­ре­дине тро­туа­ра, стал­ки­вая со сво­е­го пути по­па­дав­ших­ся нав­стре­чу ту­зем­цев, и гром­ким го­ло­сом из­ла­гал за­ду­ман­ный им план: пе­ре­а­ре­сто­вать за одну ночь всех без­ра­бот­ных в Со­еди­нен­ном Ко­ро­лев­стве, за­пе­реть их в тюрь­му и при­ну­дить, под угро­зой немед­лен­но­го ис­треб­ле­ния, за­нять­ся бла­го­тво­ри­тель­но­стью.

Но кто во­ис­ти­ну был до­сто­ин жа­ло­сти и бла­го­тво­ри­тель­ной под­держ­ки — это бед­ная мис­сис Кри­спаркл, когда она уви­да­ла перед собой это столь про­стран­ное и столь гро­мо­глас­ное при­бав­ле­ние к их ма­лень­кой ком­па­нии. Ми­стер Сла­сти­г­рох и все­гда-то был вроде чирья на лице об­ще­ства, а в Доме млад­ше­го ка­но­ни­ка он обер­нул­ся зло­ка­че­ствен­ным кар­бун­ку­лом. Хоть, может быть, и не со­всем до­сто­вер­но то, что рас­ска­зы­ва­ют про него неко­то­рые скеп­ти­ки — будто он воз­гла­сил од­на­ж­ды, об­ра­ща­ясь к своим ближ­ним: «Ах, будь­те вы все про­кля­ты, идите сюда и воз­лю­би­те друг друга!» — все же его лю­бовь к ближ­не­му на­столь­ко при­па­хи­ва­ла по­ро­хом, что труд­но было от­ли­чить ее от нена­ви­сти. Нужно упразд­нить армию, но спер­ва всех офи­це­ров, чест­но ис­пол­няв­ших свой долг, пре­дать во­ен­но­му суду и рас­стре­лять. Нужно пре­кра­тить войны, но спер­ва за­во­е­вать все про­чие стра­ны, об­ви­нив их в том, что они че­ре­с­чур любят войну. Нужно от­ме­нить смерт­ную казнь, но пред­ва­ри­тель­но сме­сти с лица земли всех чле­нов пар­ла­мен­та, юри­стов и судей, при­дер­жи­ва­ю­щих­ся иного мне­ния. Нужно до­би­вать­ся все­об­ще­го со­гла­сия, но спер­ва ис­тре­бить всех, кто не хочет, или по со­ве­сти не может с вами со­гла­сить­ся. Надо воз­лю­бить ближ­не­го как са­мо­го себя, но лишь после того, как вы его окле­ве­ще­те (с не мень­шим усер­ди­ем, чем если бы вы его нена­ви­де­ли), обо­лье­те по­мо­я­ми и осып­ле­те бра­нью. А глав­ное, ни­че­го нель­зя де­лать в оди­ноч­ку, по соб­ствен­но­му ра­зу­ме­нию. Надо пойти в кан­це­ля­рию, в Глав­ное При­бе­жи­ще Фи­лан­тро­пии, и за­пи­сать­ся в члены. Затем упла­тить член­ские взно­сы, по­лу­чить член­скую кар­точ­ку, лен­точ­ку и ме­даль, и в даль­ней­шем про­во­дить свою жизнь на три­буне и все­гда го­во­рить то, что ска­зал ми­стер Сла­сти­г­рох, то, что ска­зал каз­на­чей и по­мощ­ник каз­на­чея, то, что ска­зал ко­ми­тет и под­ко­ми­тет, и сек­ре­тарь, и по­мощ­ник сек­ре­та­ря. А что они все го­во­рят, это вы мо­же­те про­чи­тать в при­ня­той еди­но­глас­но ре­зо­лю­ции, за под­пи­ся­ми и пе­ча­тью, ка­ко­вая ре­зо­лю­ция уста­нав­ли­ва­ет, что: «Ныне со­брав­ши­е­ся в пол­ном со­ста­ве члены „Об­ще­ства во­ин­ству­ю­щих фи­лан­тро­пов“ с воз­му­ще­ни­ем и него­до­ва­ни­ем, а также с пре­зре­ни­ем, омер­зе­ни­ем и от­вра­ще­ни­ем» и так далее, взи­ра­ют на гнус­ность и ни­зость всех не при­над­ле­жа­щих к «Об­ще­ству» и обя­зу­ют­ся го­во­рить про них вся­кие га­до­сти и воз­во­дить на них самые тяж­кие об­ви­не­ния, не слиш­ком счи­та­ясь с фак­та­ми.

Обед про­шел более чем неудач­но. Фи­лан­троп на­ру­шил вся­кий по­ря­док за сто­лом, усел­ся на самом ходу, всем и всему мешая, и довел ми­сте­ра Топа (взяв­ше­го­ся по­мо­гать гор­нич­ной) до ис­ступ­ле­ния тем, что пе­ре­да­вал го­стям блюда и та­рел­ки через соб­ствен­ную го­ло­ву. Никто не мог ни с кем пе­ре­мол­вить­ся сло­вом, так как ми­стер Сла­сти­г­рох все время го­во­рил сам, об­ра­ща­ясь ко всем вме­сте, слов­но был не в го­стях, а на ми­тин­ге. А ми­сте­ра Кри­спарк­ла он об­лю­бо­вал как сво­е­го офи­ци­аль­но­го про­тив­ни­ка — так ска­зать, живой гвоздь, чтобы ве­шать на него свою ора­тор­скую шляпу, — при­чем, по сквер­ной при­выч­ке таких ора­то­ров, за­ра­нее рас­смат­ри­вал его как лич­ность зло­коз­нен­ную и сла­бо­ум­ную. Так, на­при­мер, он во­про­шал: «Не со­би­ра­е­тесь ли вы, сэр, вы­ста­вить себя на по­сме­ши­ще, утвер­ждая, что» — и так далее, в то время как крот­кий ми­стер Сеп­ти­мус не толь­ко не рас­кры­вал рта, но даже не делал по­пыт­ки его рас­крыть. Или же он го­во­рил: «Те­перь вы ви­ди­те, сэр, что вы при­пер­ты к стене. Я не остав­лю вам ни еди­ной ла­зей­ки. После того как год за годом вы изощ­ря­лись в об­мане и мо­шен­ни­че­стве; после того как год за годом вы про­яв­ля­ли бес­чест­ную ни­зость в со­че­та­нии с кро­во­жаж­ду­щей наг­ло­стью; после всего этого вы ли­це­мер­но пре­кло­ня­е­те ко­ле­ни перед от­ре­бья­ми че­ло­ве­че­ства и с виз­гом и воем мо­ли­те о по­ща­де!» Во время таких тирад на лице зло­по­луч­но­го млад­ше­го ка­но­ни­ка изоб­ра­жа­лось по­пе­ре­мен­но то воз­му­ще­ние, то изум­ле­ние; его по­чтен­ная мать си­де­ла, при­ку­сив губы, со сле­за­ми на гла­зах; а осталь­ные гости впа­да­ли в ка­кое-то студ­не­но­доб­ное со­сто­я­ние, утра­чи­вая дар речи и вся­кую спо­соб­ность со­про­тив­лять­ся.

Но какие по­то­ки бла­го­же­ла­тель­ства из­ли­лись на ми­сте­ра Сла­сти­г­ро­ха, когда при­бли­зил­ся час его отъ­ез­да — они, без со­мне­ния, по­ра­до­ва­ли серд­це этого про­по­вед­ни­ка любви к ближ­не­му! Ста­ра­ни­я­ми ми­сте­ра Топа кофе ему по­да­ли на час рань­ше, чем тре­бо­ва­лось. Ми­стер Кри­спаркл сидел возле него с ча­са­ми в руке, чтобы он, не дай бог, как-ни­будь не опоз­дал. Мо­ло­дежь — все чет­ве­ро — еди­но­душ­но по­ка­за­ли, что со­бор­ные часы от­зво­ни­ли уже три чет­вер­ти (тогда как на самом деле они про­би­ли толь­ко одну). Мисс Твин­кл­тон под­счи­та­ла, что до сто­ян­ки ди­ли­жан­са идти надо два­дцать пять минут, хотя на самом деле хва­ти­ло бы и пяти. Его с такой за­бот­ли­вой по­спеш­но­стью втис­ну­ли об­щи­ми си­ла­ми в паль­то и вы­пих­ну­ли на улицу, как если б он был бег­лым пре­ступ­ни­ком, ко­то­ро­го надо спа­сать, и топот кон­ной по­ли­ции уже слы­шал­ся у чер­но­го хода. Ми­стер Кри­спаркл и его новый пи­то­мец, про­во­жав­шие ми­сте­ра Сла­сти­г­ро­ха до ди­ли­жан­са, так бо­я­лись, чтобы он не про­сту­дил­ся, что немед­лен­но за­хлоп­ну­ли за ним двер­цу и по­ки­ну­ли его, хотя до отъ­ез­да оста­ва­лось не мень­ше по­лу­ча­са.


Глава VII 
Ис­по­ведь и при­том не одна

— Я очень мало знаю, сэр, об этом гос­по­дине, — ска­зал Невил млад­ше­му ка­но­ни­ку, когда они шли об­рат­но.

— Очень мало зна­е­те о вашем опе­куне? — удив­лен­но по­вто­рил млад­ший ка­но­ник.

— Почти что ни­че­го.

— А как же он…

— Стал моим опе­ку­ном? Я вам объ­яс­ню, сэр. Вы, ве­ро­ят­но, зна­е­те, что мы с сест­рой ро­ди­лись и вы­рос­ли на Цей­лоне?

— По­ня­тия не имел.

— Стран­но. Мы жили там у на­ше­го от­чи­ма. Наша мать умер­ла, когда мы были со­всем ма­лень­кие. Жи­лось нам плохо. Она на­зна­чи­ла его нашим опе­ку­ном, а он ока­зал­ся от­вра­ти­тель­ным скря­гой, ску­пил­ся нам на еду и на одеж­ду. Уми­рая, он пре­по­ру­чил нас этому ми­сте­ру Сла­сти­г­ро­ху, уж не знаю по­че­му; ка­жет­ся, тот был ка­ким-то его род­ствен­ни­ком иди зна­ко­мым; а может быть, про­сто ему при­мель­ка­лось это имя, по­то­му что часто встре­ча­лось в га­зе­тах.

— Это, оче­вид­но, было недав­но?

— Да, со­всем недав­но. Наш отчим был не толь­ко скуп, но и же­сток, на­сто­я­щая ско­ти­на. Хо­ро­шо, что он умер, а то бы я его убил.

Ми­стер Кри­спаркл оста­но­вил­ся как вко­пан­ный и воз­зрил­ся на осве­щен­ное луной лицо сво­е­го мно­го­обе­ща­ю­ще­го пи­том­ца.

— Вы удив­ле­ны, сэр? — спро­сил тот, снова ста­но­вясь крот­ким и по­чти­тель­ным.

— Я по­тря­сен… по­тря­сен до глу­би­ны души. Невил по­ну­рил го­ло­ву, и с ми­ну­ту они шли молча. Потом юноша ска­зал:

— Вам не при­хо­ди­лось ви­деть, как он бил вашу сест­ру. А я видел, как он бил мою — и не раз и не два, — и этого я ни­ко­гда не за­бу­ду.

— Ничто, — про­го­во­рил ми­стер Кри­спаркл, — даже слезы лю­би­мой кра­са­ви­цы сест­ры, вы­рван­ные у нее по­зор­но же­сто­ким об­ра­ще­ни­ем, — тон его ста­но­вил­ся все менее стро­гим по мере того, как он все живее пред­став­лял себе эту кар­ти­ну, — ничто не может оправ­дать ужас­ных слов, ко­то­рые вы сей­час про­из­нес­ли.

— Со­жа­лею, что их про­из­нес, в осо­бен­но­сти го­во­ря с вами, сэр. Беру их назад. Но в одном раз­ре­ши­те вас по­пра­вить. Вы ска­за­ли — слезы сест­ры. Моя сест­ра ско­рее дала бы разо­рвать себя на куски, чем об­ро­ни­ла перед ним хоть одну сле­зин­ку.

Ми­стер Кри­спаркл вспом­нил свои впе­чат­ле­ния от этой мо­ло­дой особы, и ска­зан­ное его не уди­ви­ло и не вы­зва­ло в нем со­мне­ний.

— Вам, может быть, по­ка­жет­ся стран­ным, сэр, — нере­ши­тель­но про­дол­жал юноша, — что я так сразу ис­по­ве­ду­юсь перед вами, но поз­воль­те мне ска­зать два слова в свою за­щи­ту.

— За­щи­ту? — по­вто­рил ми­стер Кри­спаркл. — Вас никто не судит, ми­стер Невил.

— А мне ка­жет­ся, что вы все-та­ки су­ди­те. И, на­вер­но, осу­ди­ли бы, если бы лучше знали мой нрав.

— А может быть, ми­стер Невил, — ото­звал­ся млад­ший ка­но­ник, — по­до­ждем, пока я сам в этом раз­бе­русь?

— Как вам угод­но, сэр, — от­ве­тил юноша, снова разом ме­ня­ясь; те­перь в го­ло­се его зву­ча­ло угрю­мое разо­ча­ро­ва­ние. — Если вы пред­по­чи­та­е­те, чтобы я мол­чал, мне оста­ет­ся толь­ко по­ко­рить­ся.

Было что-то в этих сло­вах и в том, как они были ска­за­ны, что боль­но уко­ло­ло со­вест­ли­во­го млад­ше­го ка­но­ни­ка. Ему вдруг по­чу­ди­лось, что он, по­ми­мо своей воли, убил до­ве­рие, толь­ко что за­рож­дав­ше­е­ся в этом ис­ка­ле­чен­ном юном со­зна­нии, и тем лишил себя воз­мож­но­сти на­прав­лять его и ока­зы­вать ему под­держ­ку. Они уже под­хо­ди­ли к дому; в окнах был виден свет. Ми­стер Кри­спаркл оста­но­вил­ся.

— Да­вай­те-ка по­вер­нем назад, ми­стер Невил, и прой­дем­ся еще раз во­круг со­бо­ра, а то вы не успе­е­те все мне рас­ска­зать. Вы слиш­ком по­то­ро­пи­лись сде­лать вывод, будто я не хочу вас слу­шать. На­о­бо­рот, я при­зы­ваю вас по­да­рить мне свое до­ве­рие!

— Вы при­зы­ва­ли меня к этому, сэр, сами того не ведая, с пер­вых же минут на­ше­го зна­ком­ства. Я го­во­рю так, слов­но мы уже неде­лю зна­ко­мы!.. Ви­ди­те ли, мы с сест­рой ехали сюда с на­ме­ре­ни­ем вы­звать вас на ссору, на­дер­зить вам и убе­жать.

— Да-а? — про­тя­нул ми­стер Кри­спаркл, не зная, что на это от­ве­тить.

— Мы ведь не могли знать за­ра­нее, какой вы. Ведь прав­да?

— Ну ко­неч­но, — со­гла­сил­ся ми­стер Кри­спаркл.

— А так как никто из тех, кого мы до сих пор знали, нам не нра­вил­ся, то мы ре­ши­ли, что и вы нам не по­нра­ви­тесь.

— Да-а? — опять про­тя­нул ми­стер Кри­спаркл.

— Но вы нам по­нра­ви­лись, сэр, и мы уви­де­ли, что ваш дом и то, как вы нас при­ня­ли, ни­чуть не по­хо­же на все, с чем мы рань­ше стал­ки­ва­лись. Ну и вот это — то, что мы тут с вами одни, и кру­гом стало так тихо и спо­кой­но после отъ­ез­да ми­сте­ра Сла­сти­г­ро­ха, и Клой­стерг­эм в лун­ном свете такой древ­ний, и тор­же­ствен­ный, и кра­си­вый — все это так на меня по­дей­ство­ва­ло, что мне за­хо­те­лось от­крыть вам серд­це.

— По­ни­маю, ми­стер Невил. И не надо про­ти­вить­ся этим бла­го­твор­ным вли­я­ни­ям.

— Когда я буду го­во­рить о своих недо­стат­ках, сэр, по­жа­луй­ста, не ду­май­те, что это от­но­сит­ся и к моей сест­ре. Сквозь все ис­пы­та­ния нашей несчаст­ной жизни она про­шла нетро­ну­той, она на­столь­ко же лучше меня, на­сколь­ко со­бор­ная башня выше вон тех труб!

В глу­бине души ми­стер Кри­спаркл в этом усо­мнил­ся.

— Сколь­ко я себя помню, мне все­гда при­хо­ди­лось по­дав­лять ки­пев­шую во мне злоб­ную нена­висть. Это сде­ла­ло меня за­мкну­тым и мсти­тель­ным. Все­гда меня гнула к земле чья-ни­будь дес­по­ти­че­ская, тя­же­лая рука. Это за­став­ля­ло меня при­бе­гать к об­ма­ну и при­твор­ству, ору­жию сла­бых. Меня уре­зы­ва­ли во всем — в уче­нии, сво­бо­де, день­гах, одеж­де, в самом необ­хо­ди­мом, я был лишен самых про­стых удо­воль­ствий дет­ства, самых за­кон­ных ра­до­стей юно­сти. И по­это­му во мне на­чи­сто от­сут­ству­ют те чув­ства — или те вос­по­ми­на­ния — или те доб­рые по­буж­де­ния — ви­ди­те, я даже не знаю, как это на­звать! — одним сло­вом, все, на что вы могли опи­рать­ся в тех мо­ло­дых людях, с ко­то­ры­ми при­вык­ли иметь дело.

«Это, долж­но быть, прав­да. Но меня это не очень-то об­на­де­жи­ва­ет», — по­ду­мал ми­стер Кри­спаркл, когда они по­вер­ну­ли к дому.

— И еще одно, чтобы уж кон­чить. Я рос среди слуг-ту­зем­цев, людей при­ми­тив­ной расы, при­ни­жен­ных и ра­бо­леп­ных, но вовсе не укро­щен­ных, и, может быть, что-то от них пе­ре­шло и ко мне. Ино­гда — не знаю! — но ино­гда я чув­ствую в себе каплю той тиг­ри­ной крови, что течет в их жилах.

«Как толь­ко что, когда он го­во­рил о своем от­чи­ме», — по­ду­мал ми­стер Кри­спаркл.

— Еще по­след­нее слово о моей сест­ре (мы с ней близ­не­цы, сэр). Мне хо­чет­ся, чтобы вы знали то, что, по-мо­е­му, слу­жит к ее ве­ли­чай­шей чести: ни­ка­кая же­сто­кость не могла за­ста­вить ее по­ко­рить­ся, хотя меня ча­стень­ко сми­ря­ла. Когда мы убе­га­ли из дому (а мы за шесть лет убе­га­ли че­ты­ре раза, толь­ко нас опять ло­ви­ли и же­сто­ко на­ка­зы­ва­ли), все­гда она со­став­ля­ла план бег­ства и была во­жа­ком. Вся­кий раз она пе­ре­оде­ва­лась маль­чи­ком и вы­ка­зы­ва­ла от­ва­гу взрос­ло­го муж­чи­ны. В пер­вый раз мы удра­ли, ка­жет­ся, лет семи, но я как сей­час помню — я тогда по­те­рял пе­ро­чин­ный ножик, ко­то­рым она хо­те­ла от­ре­зать свои длин­ные кудри, и с каким же от­ча­я­ни­ем она пы­та­лась их вы­рвать или пе­ре­грызть зу­ба­ми! Боль­ше мне нече­го при­ба­вить, сэр, разве толь­ко вы­ра­зить на­деж­ду, что вы за­па­се­тесь тер­пе­ни­ем и хоть на пер­вых порах бу­де­те снис­хо­ди­тель­ны ко мне.

— В этом, ми­стер Невил, вы мо­же­те не со­мне­вать­ся, — от­ве­тил млад­ший ка­но­ник. — Я не люблю по­учать, и не от­ве­чу про­по­ве­дью на ваши ис­крен­ние при­зна­ния. Но я очень прошу вас пом­нить, что я смогу при­не­сти вам поль­зу, толь­ко если и вы сами бу­де­те мне в этом по­мо­гать; а для того, чтобы ваша по­мощь была дей­ствен­ной, вы сами долж­ны ис­кать по­мо­щи у бога.

— По­ста­ра­юсь вы­пол­нить свою часть дела, сэр.

— А я, ми­стер Невил, по­ста­ра­юсь вы­пол­нить свою. Вот вам моя рука. Да бла­го­сло­вит гос­подь наши на­чи­на­ния!

Те­перь они сто­я­ли у самых две­рей, и из дому к ним до­но­сил­ся смех и ве­се­лый говор.

— Прой­дем­ся еще раз, — ска­зал ми­стер Кри­спаркл, — я хочу за­дать вам один во­прос. Когда вы ска­за­ли, что ваше мне­ние обо мне из­ме­ни­лось, вы ведь го­во­ри­ли не толь­ко за себя, но и за сест­ру?

— Ко­неч­но, сэр.

— Про­сти­те, ми­стер Невил, но, по-мо­е­му, после того как мы встре­ти­лись возле ди­ли­жан­са, у вас не было слу­чая пе­ре­го­во­рить с сест­рой. Ми­стер Сла­сти­г­рох, ко­неч­но, че­ло­век очень крас­но­ре­чи­вый, но не в осуж­де­ние ему будь ска­за­но, се­год­ня он несколь­ко зло­упо­тре­бил своим крас­но­ре­чи­ем. Не может ли быть, что вы ру­ча­е­тесь за сест­ру без до­ста­точ­ных к тому ос­но­ва­ний?

Невил гор­де­ли­во улыб­нул­ся и по­ка­чал го­ло­вой.

— Вы не зна­е­те, сэр, как хо­ро­шо мы с сест­рой по­ни­ма­ем друг друга — для этого нам не нужно слов, до­воль­но взгля­да, а может быть, и того не нужно. Она не толь­ко ис­пы­ты­ва­ет к вам имен­но те чув­ства, какие я опи­сал, она уже знает, что сей­час я го­во­рю с вами об этом.

Ми­стер Кри­спаркл устре­мил на него недо­вер­чи­вый взгляд, но лицо юноши вы­ра­жа­ло такую непо­ко­ле­би­мую убеж­ден­ность в ис­тине того, что им было ска­за­но, что ми­стер Кри­спаркл по­ту­пил­ся и в раз­ду­мье мол­чал, пока они не по­до­шли к дому.

— А те­перь уже я буду про­сить вас, сэр, прой­тись со мною еще разок, — ска­зал Невил, и видно было, как тем­ный ру­мя­нец залил его щеки. — Если бы не крас­но­ре­чие ми­сте­ра Сла­сти­г­ро­ха — вы, ка­жет­ся, на­зва­ли это крас­но­ре­чи­ем, сэр?.. — В го­ло­се юноши про­зву­ча­ла лу­ка­вая усмеш­ка.

— Я… гм! Да, я на­звал это крас­но­ре­чи­ем, — от­ве­тил ми­стер Кри­спаркл.

— Если бы не крас­но­ре­чие ми­сте­ра Сла­сти­г­ро­ха, мне не было бы на­доб­но­сти вас спра­ши­вать. Этот ми­стер Эдвин Друд… я пра­виль­но про­из­но­шу его имя?..

— Вполне пра­виль­но, — от­ве­чал ми­стер Кри­спаркл. — Д-р-у-д.

— Он что, тоже ваш уче­ник? Или был вашим уче­ни­ком?

— Нет, ни­ко­гда не был, ми­стер Невил. Про­сто он ино­гда при­ез­жа­ет сюда к сво­е­му род­ствен­ни­ку, ми­сте­ру Джас­пе­ру.

— А мисс Бут­тон тоже его род­ствен­ни­ца?

(«По­че­му он это спра­ши­ва­ет, да еще с таким вы­со­ко­ме­ри­ем?» — по­ду­мал ми­стер Кри­спаркл.) Затем рас­ска­зал Неви­лу все, что сам знал о по­молв­ке Ро­зо­во­го Бу­тон­чи­ка.

— Ах вот что! — про­го­во­рил юноша. — То-то он так с ней дер­жит­ся — слов­но она его соб­ствен­ность. Те­перь по­ни­маю.

Он ска­зал это как бы про себя или, во вся­ком слу­чае, об­ра­ща­ясь к ко­му-то, кого здесь не было, а не к сво­е­му со­бе­сед­ни­ку, и ми­стер Кри­спаркл по­чув­ство­вал, что от­ве­чать не надо — это было бы так же неде­ли­кат­но, как по­ка­зать че­ло­ве­ку, пи­шу­ще­му пись­мо, что ты слу­чай­но про­чи­тал несколь­ко строк через его плечо. Ми­ну­ту спу­стя они уже вхо­ди­ли в дом.

Когда они вошли в го­сти­ную, ми­стер Джас­пер сидел за пи­а­ни­но и ак­ком­па­ни­ро­вал Ро­зо­во­му Бу­тон­чи­ку, а она пела. По­то­му ли, что, играя на­и­зусть, он не имел на­доб­но­сти смот­реть на пю­питр, или по­то­му, что Роза была такое невни­ма­тель­ное ма­лень­кое со­зда­ние и легко могла сбить­ся, но глаза Джас­пе­ра не от­ры­ва­лись от ее губ, а руки слов­но дер­жа­ли на неви­ди­мой при­вя­зи ее голос, время от вре­ме­ни осто­рож­ным на­жи­мом на кла­ви­шу за­бот­ли­во и на­стой­чи­во вы­де­ляя нуж­ную ноту. Рядом с Розой и об­ни­мая ее за талию сто­я­ла Елена, глядя, од­на­ко, не на нее, а — прямо и упор­но — на ми­сте­ра Джас­пе­ра; толь­ко на миг от­ве­ла она глаза, и ми­сте­ру Кри­спарк­лу по­ка­за­лось, что в быст­ром ее взгля­де, об­ра­щен­ном к брату, сверк­ну­ло то мгно­вен­ное и глу­бо­кое по­ни­ма­ние, о ко­то­ром толь­ко что го­во­рил Невил. Затем ми­стер Невил по­ме­стил­ся по­одаль, при­сло­нясь к пи­а­ни­но и устре­мив вос­хи­щен­ный взгляд на сто­яв­шую на­про­тив пе­ви­цу; ми­стер Кри­спаркл сел возле фар­фо­ро­вой пас­туш­ки; Эдвин Друд, скло­нясь над мисс Твин­кл­тон, га­лант­но об­ма­хи­вал ее ве­е­ром, а эта по­чтен­ная леди взи­ра­ла на де­мон­стра­цию та­лан­тов своей пан­си­о­нер­ки с тем удо­вле­тво­рен­ным видом соб­ствен­ни­ка, с каким глав­ный жез­ло­но­сец ми­стер Топ огля­ды­вал собор во время бо­го­слу­же­ния.

Пение про­дол­жа­лось. Роза пела ка­кую-то пе­чаль­ную пе­сен­ку о раз­лу­ке, и ее све­жий юный го­ло­сок зву­чал нежно и жа­лоб­но. А Джас­пер по-преж­не­му неот­ступ­но сле­дил за ее гу­ба­ми и по-преж­не­му время от вре­ме­ни за­да­вал тон, слов­но тихо и власт­но шеп­тал ей что-то на ухо — и голос пе­ви­цы, чем даль­ше, тем чаше, стал вздра­ги­вать, го­то­вый со­рвать­ся; вне­зап­но она раз­ра­зи­лась ры­да­ни­я­ми и вскри­ча­ла, за­крыв лицо ру­ка­ми:

— Я боль­ше не могу! Я боюсь! Уве­ди­те меня от­сю­да!

Одним быст­рым гиб­ким дви­же­ни­ем Елена под­хва­ти­ла хруп­кую кра­са­ви­цу и уло­жи­ла ее на диван. Потом, опу­стив­шись перед нею на ко­ле­но, она за­жа­ла одной рукой ее ро­зо­вые губки, а дру­гую про­стер­ла к го­стям, как бы удер­жи­вая их от вме­ша­тель­ства, и ска­за­ла:

— Это ни­че­го! Это уже про­шло! Не го­во­ри­те с ней ми­нут­ку, она сей­час опра­вит­ся!

В ту ми­ну­ту, когда по­ю­щий голос умолк, руки Джас­пе­ра взмет­ну­лись над кла­ви­ша­ми — и в этом по­ло­же­нии за­сты­ли, как будто он толь­ко вы­дер­жи­вал паузу, го­то­вый про­дол­жать. Он сидел непо­движ­но; даже не обер­нул­ся, когда все вста­ли с мест, взвол­но­ван­но пе­ре­го­ва­ри­ва­ясь и успо­ка­и­вая друг друга.

— Киска не при­вык­ла петь перед чу­жи­ми — вот в чем все дело, — ска­зал Эдвин Друд. — Раз­нерв­ни­ча­лась, ну и оро­бе­ла. Да и то ска­зать, — ты, Джек, такой стро­гий учи­тель и так много тре­бу­ешь от своих уче­ни­ков, что, по-мо­е­му, она тебя бо­ит­ся. Не уди­ви­тель­но!

— Не уди­ви­тель­но, — от­клик­ну­лась Елена.

— Ну вот, слы­шишь, Джек? По­жа­луй, при таких же об­сто­я­тель­ствах и вы бы его ис­пу­га­лись, мисс Ланд­лес?

— Нет. Ни при каких об­сто­я­тель­ствах, — от­ве­ча­ла Елена.

Джас­пер опу­стил, на­ко­нец, руки и, огля­нув­шись через плечо, по­бла­го­да­рил мисс Ланд­лес за то, что она за­мол­ви­ла сло­веч­ко в его за­щи­ту. Потом снова стал иг­рать, но без­звуч­но, не на­жи­мая кла­виш. А его юную уче­ни­цу тем вре­ме­нем под­ве­ли к от­кры­то­му окну, чтобы она могла по­ды­шать све­жим воз­ду­хом, и все на­пе­ре­бой лас­ка­ли ее и успо­ка­и­ва­ли. Когда ее при­ве­ли об­рат­но, та­бу­рет у пи­а­ни­но был пуст.

— Джек ушел, Киска, — ска­зал ей Эдвин. — Ему, я думаю, было непри­ят­но, что его тут вы­ста­ви­ли ка­ким-то чу­ди­щем, спо­соб­ным на­пу­гать тебя до об­мо­ро­ка. — Но она ни­че­го не от­ве­ти­ла, толь­ко дрожь про­шла по ее телу; бед­няж­ку, долж­но быть, за­сту­ди­ли у от­кры­то­го окна.

Тут вме­ша­лась мисс Твин­кл­тон; она вы­ра­зи­ла мне­ние, что час уже очень позд­ний и ей с Розой и мисс Ланд­лес давно бы сле­до­ва­ло быть в сте­нах Жен­ской Оби­те­ли; ибо мы, на ком лежит за­бо­та о вос­пи­та­нии бу­ду­щих ан­глий­ских жен и ма­те­рей (эти слова она про­из­нес­ла впол­го­ло­са, до­ве­ри­тель­но об­ра­ща­ясь к мис­сис Кри­спаркл), мы долж­ны (тут она снова воз­вы­си­ла голос) по­ка­зы­вать доб­рый при­мер и не по­ощ­рять при­вы­чек к рас­пу­щен­но­сти. После чего были при­не­се­ны ман­ти­льи, и оба мо­ло­дых джентль­ме­на вы­зва­лись про­во­дить дам. Путь до Жен­ской Оби­те­ли был недо­лог, и вско­ре ее врата за­тво­ри­лись за вер­нув­ши­ми­ся к своим пе­на­там го­стья­ми.

Де­ви­цы уже спали, толь­ко мис­сис Тишер оди­но­ко бодр­ство­ва­ла, под­жи­дая новую пан­си­о­нер­ку. Их тут же по­зна­ко­ми­ли, а так как для но­вень­кой была от­ве­де­на ком­на­та, смеж­ная с ком­на­той Розы, то после крат­ких на­пут­ствий Елену оста­ви­ли на по­пе­че­нии по­дру­ги и про­сти­лись с обе­и­ми до утра.

— Какое сча­стье, ми­лоч­ка, — с об­лег­че­ни­ем ска­за­ла Елена. — Весь день я бо­я­лась этой ми­ну­ты — ду­ма­ла, как-то я встре­чусь с целой тол­пой мо­ло­дых девиц.

— Нас не так уж много, — от­ве­ти­ла Роза. — И мы, в общем, доб­рые де­воч­ки. Я не го­во­рю о себе, но за осталь­ных могу по­ру­чить­ся.

— А я могу по­ру­чить­ся за вас, — рас­сме­я­лась Елена, за­гля­ды­вая сво­и­ми чер­ны­ми ог­нен­ны­ми гла­за­ми в хо­ро­шень­кое ли­чи­ко Розы и нежно об­ни­мая ее хруп­кий стан. — Мы с вами будем дру­зья­ми, да?

— Ах, я бы очень хо­те­ла! Но толь­ко ведь это смеш­но, я — и вдруг ваша по­дру­га!

— По­че­му?

— Ну я же такая кап­люш­ка, а вы кра­са­ви­ца, ум­ни­ца, на­сто­я­щая жен­щи­на. Вы такая силь­ная и ре­ши­тель­ная, вы одним паль­цем мо­же­те меня смять. Рядом с вами я ничто.

— До­ро­гая моя, я со­всем необ­ра­зо­ван­на и очень дурно вос­пи­та­на — ни­че­го не знаю из того, что по­ла­га­ет­ся знать де­вуш­ке, ни­че­го не умею! Я очень хо­ро­шо по­ни­маю, что всему еще долж­на учить­ся и горь­ко сты­жусь сво­е­го неве­же­ства.

— И, од­на­ко, при­зна­е­тесь мне в этом!

— Что де­лать, ми­лоч­ка, никто не может про­ти­вить­ся ва­ше­му оба­я­нию.

— Ах, зна­чит, все-та­ки есть во мне оба­я­ние? — не то в шутку, не то все­рьез про­го­во­ри­ла Роза, надув губки. — Жаль, что Эдди этого не чув­ству­ет.

Об от­но­ше­ни­ях Ро­зо­во­го Бу­тон­чи­ка к этому мо­ло­до­му че­ло­ве­ку Елену, ко­неч­но, уже успе­ли осве­до­мить в Доме млад­ше­го ка­но­ни­ка.

— Да как он смеет!.. — вос­клик­ну­ла Елена с го­ряч­но­стью, ко­то­рая не су­ли­ла ни­че­го доб­ро­го Эдви­ну в слу­чае, если бы он по­смел. — Он дол­жен лю­бить вас всем серд­цем!

— Да он, по­жа­луй, и любит, — про­тя­ну­ла Роза, снова на­ду­вая губки. — Я его ни в чем не могу упрек­нуть. Может быть, я сама ви­но­ва­та. Может быть, я не так мила с ним, как мне бы сле­до­ва­ло. И даже на­вер­ное. Но все это так смеш­но!

«Что смеш­но»? — взгля­дом спро­си­ла Елена.

— Мы смеш­ны, — от­ве­ти­ла Роза на ее немой во­прос. — Мы такая смеш­ная па­роч­ка. И мы вечно ссо­рим­ся.

— По­че­му?

— Ну по­то­му, что мы знаем, что мы смеш­ны. — Роза ока­за­ла это таким тоном, как будто дала ис­чер­пы­ва­ю­щее объ­яс­не­ние.

Се­кун­ду Елена ис­пы­ту­ю­ще гля­де­ла ей в лицо, потом про­тя­ну­ла к ней руки.

— Ты бу­дешь моим дру­гом и по­мо­жешь мне? — ска­за­ла она.

— Гос­по­ди, ми­лоч­ка, ко­неч­но, — от­клик­ну­лась Роза с дет­ской лас­ко­во­стью, про­ник­шей в самое серд­це Елены. — Я по­ста­ра­юсь быть тебе вер­ной по­дру­гой, на­сколь­ко такая пи­чуж­ка, как я, может быть дру­гом та­ко­го гор­до­го су­ще­ства, как ты. Но и ты тоже по­мо­ги мне. Я сама себя не по­ни­маю, и мне очень нужен друг, ко­то­рый бы меня понял.

Елена Ланд­лес по­це­ло­ва­ла ее и, не от­пус­кая ее рук, спро­си­ла:

— Кто такой ми­стер Джас­пер?

Роза от­вер­ну­ла го­лов­ку и про­го­во­ри­ла, глядя в сто­ро­ну:

— Дядя Эдви­на и мой учи­тель му­зы­ки.

— Ты его не лю­бишь?

— Ух! — Она за­кры­ла лицо ру­ка­ми, со­дро­га­ясь от стра­ха или от­вра­ще­ния.

— А ты зна­ешь, что он влюб­лен в тебя?

— Не надо, не надо!.. — вскри­ча­ла Роза, падая на ко­ле­ни и при­жи­ма­ясь к своей новой за­щит­ни­це. — Не го­во­ри об этом! Я так его боюсь. Он пре­сле­ду­ет меня как страш­ное при­ви­де­ние. Я нигде не могу укрыть­ся от него. Стоит ко­му-ни­будь на­звать его имя, и мне чу­дит­ся, что он сей­час прой­дет сквозь стену. — Она ис­пу­ган­но огля­ну­лась, слов­но и в самом деле бо­я­лась уви­деть его в тем­ном углу за своей спи­ной.

— Все-та­ки по­ста­рай­ся, ми­лоч­ка, еще рас­ска­зать о нем.

— Да, да, я по­ста­ра­юсь. Я рас­ска­жу. По­то­му что ты такая силь­ная. Но ты держи меня креп­ко и после не остав­ляй одну.

— Де­точ­ка моя! Ты так го­во­ришь, слов­но он осме­лил­ся угро­жать тебе.

— Он ни­ко­гда не го­во­рил со мной — об этом. Ни­ко­гда.

— А что же он делал?

— Он толь­ко смот­рел на меня — и я ста­но­ви­лась его рабой. Сколь­ко раз он за­став­лял меня по­ни­мать его мысли, хотя не го­во­рил ни­че­го, сколь­ко раз он при­ка­зы­вал мне мол­чать, хотя не про­из­но­сил ни слова. Когда я играю, он не от­во­дит глаз от моих паль­цев; когда я пою, он не от­ры­ва­ет взгля­да от моих губ. Когда он меня по­прав­ля­ет и берет ноту или ак­корд или про­иг­ры­ва­ет пас­саж — он сам в этих зву­ках, он шеп­чет мне о своей стра­сти и за­пре­ща­ет вы­да­вать его тайну. Я ни­ко­гда не смот­рю ему в глаза, но я все равно их вижу, он меня за­став­ля­ет. Даже когда они у него вдруг туск­не­ют — это бы­ва­ет — и он слов­но ку­да-то ухо­дит, в ка­кую-то страш­ную грезу, где тво­рят­ся, я не знаю, какие ужасы, — даже тогда он дер­жит меня в своей вла­сти — я все по­ни­маю, что с ним про­ис­хо­дит, и все время чув­ствую, что он сидит рядом и угро­жа­ет мне. Как я его тогда боюсь!

— Да что же это за угро­за, де­точ­ка? Чем он гро­зит?

— Не знаю. Я ни­ко­гда не ре­ша­лась даже по­ду­мать об этом.

— И се­год­ня ве­че­ром так было?

— Да. Толь­ко еще хуже. Се­год­ня, когда я пела, а он смот­рел на меня, я не толь­ко бо­я­лась, мне было стыд­но и мерз­ко. Как будто он це­ло­вал меня, а я ни­че­го не могла сде­лать — вот тогда я и за­кри­ча­ла… Толь­ко, ради бога, — ни­ко­му ни слова об этом! Эдди так к нему при­вя­зан. Но ты ска­за­ла се­год­ня, что не ис­пу­га­лась бы его, ни при каких об­сто­я­тель­ствах, вот я и на­бра­лась сме­ло­сти рас­ска­зать, но толь­ко тебе одной. Держи меня креп­че! Не уходи! А то я умру от стра­ха!

Яркое смуг­лое лицо скло­ни­лось над при­жав­шей­ся к ко­ле­ням по­дру­ги свет­лой го­лов­кой, гу­стые чер­ные кудри, как хра­ни­тель­ный по­кров, нис­па­ли на по­лу­дет­ские руки и пле­чи­ки. В чер­ных гла­зах за­жглись стран­ные от­блес­ки — как бы дрем­лю­щее до поры пламя, сей­час смяг­чен­ное со­стра­да­ни­ем и лю­бо­вью. Пусть по­бе­ре­жет­ся тот, кого это ближе всех ка­са­ет­ся!


Глава VIII 
Кин­жа­лы об­на­же­ны

Оба мо­ло­дых че­ло­ве­ка, про­во­див дам, еще ми­ну­ту стоят у за­пер­тых ворот Жен­ской Оби­те­ли; мед­ная до­щеч­ка вы­зы­ва­ю­ще свер­ка­ет в лун­ном свете, как будто дрях­лый ще­голь, о ко­то­ром уже шла речь, дерз­ко уста­вил на них свой мо­нокль; мо­ло­дые люди смот­рят друг на друга, потом на ухо­дя­щую вдаль, оза­рен­ную луной, улицу и ле­ни­во на­прав­ля­ют­ся об­рат­но к со­бо­ру.

— Вы еще долго здесь про­го­сти­те, ми­стер Друд? — го­во­рит Невил.

— На этот раз нет, — небреж­но от­ве­ча­ет Эдвин. — Зав­тра воз­вра­ща­юсь в Лон­дон. Но я еще буду при­ез­жать время от вре­ме­ни — до се­ре­ди­ны лета. А тогда уж рас­про­ща­юсь с Клой­стерг­эмом и с Ан­гли­ей — и, долж­но быть, на­дол­го.

— Ду­ма­е­те уехать в чужие края?

— Да, со­би­ра­юсь немнож­ко рас­ше­ве­лить Еги­пет, — снис­хо­ди­тель­но ро­ня­ет мо­ло­дой ин­же­нер.

— А сей­час изу­ча­е­те ка­кие-ни­будь науки?

— Науки! — с от­тен­ком пре­зре­ния по­вто­ря­ет Эдвин. — Нет, я не корп­лю над кни­га­ми. Это не по мне. Я дей­ствую, ра­бо­таю, зна­ком­люсь с ма­ши­на­ми. Мой отец оста­вил мне пай в про­мыш­лен­ной фирме, в ко­то­рой был ком­па­ньо­ном; и я тоже займу в ней свое скром­ное место, когда до­стиг­ну со­вер­шен­но­ле­тия. А до тех пор Джек — вы его ви­де­ли за обе­дом — мой опе­кун и по­пе­чи­тель. Это для меня боль­шая удача.

— Я слы­шал от ми­сте­ра Кри­спарк­ла и о дру­гой вашей удаче.

— А что вы, соб­ствен­но, этим хо­ти­те ска­зать? Какая еще удача?

Невил сде­лал свое за­ме­ча­ние с той ха­рак­тер­ной для него ма­не­рой, ко­то­рая уже была от­ме­че­на ми­сте­ром Кри­спарк­лом, — с вы­зо­вом и вме­сте как-то на­сто­ро­жен­но, что де­ла­ло его по­хо­жим од­но­вре­мен­но и на охот­ни­ка и на того, за кем охо­тят­ся. Но ответ Эдви­на был так резок, что вы­хо­дил уже из гра­ниц веж­ли­во­сти. Оба оста­нав­ли­ва­ют­ся и мерят друг друга непри­яз­нен­ны­ми взгля­да­ми.

— На­де­юсь, ми­стер Друд, — го­во­рит Невил, — для вас нет ни­че­го оскор­би­тель­но­го в моем невин­ном упо­ми­на­нии о вашей по­молв­ке?

— А, черт, — вос­кли­ца­ет Эдвин и снова, уже уча­щен­ным шагом, идет даль­ше. — В этом болт­ли­вом ста­ром го­ро­диш­ке каж­дый счи­та­ет своим дол­гом упо­мя­нуть о моей по­молв­ке. Удив­ля­юсь еще, что ка­кой-ни­будь трак­тир­щик не до­га­дал­ся на­ма­ле­вать на вы­вес­ке мой порт­рет с под­пи­сью: «Жених». Или Кис­кин порт­рет с под­пи­сью: «Неве­ста».

— Я не ви­но­ват, — снова за­го­ва­ри­ва­ет Невил, — что ми­стер Кри­спаркл, вовсе не делая из этого сек­ре­та, рас­ска­зал мне о вашей по­молв­ке с мисс Бут­тон.

— Да, в этом вы, ко­неч­но, не ви­но­ва­ты, — сухо под­твер­жда­ет Эдвин.

— Но я ви­но­ват, — про­дол­жа­ет Невил, — что за­го­во­рил об этом с вами. Я не знал, что это для вас обид­но. Мне ка­за­лось, что вы мо­же­те этим толь­ко гор­дить­ся.

Две лю­бо­пыт­ных чер­точ­ки че­ло­ве­че­ской при­ро­ды про­яв­ля­ют­ся в этом сло­вес­ном по­един­ке и со­став­ля­ют его тай­ную подо­пле­ку. Невил Ланд­лес уже нерав­но­ду­шен к Ро­зо­во­му Бу­тон­чи­ку и по­это­му него­ду­ет, видя, что Эдвин Друд (ко­то­рый ее не стоит) так мало ценит свое сча­стье. А Эдвин Друд уже нерав­но­ду­шен к Елене и по­это­му него­ду­ет, видя, что ее брат (ко­то­рый ее не стоит) так вы­со­ко­мер­но об­хо­дит­ся с ним, Эдви­ном, и, судя по всему, ни в грош его не ста­вит.

Од­на­ко это по­след­нее яз­ви­тель­ное за­ме­ча­ние тре­бу­ет от­ве­та. И Эдвин го­во­рит:

— Я не уве­рен, ми­стер Невил (он за­им­ству­ет это об­ра­ще­ние у ми­сте­ра Кри­спарк­ла), что если че­ло­век чем-то гор­дит­ся боль­ше всего на свете, так уж он дол­жен кри­чать об этом на всех пе­ре­крест­ках. И я не уве­рен, что если он чем-то гор­дит­ся боль­ше всего на свете, то ему так уж при­ят­но, когда об этом су­да­чит вся­кий встреч­ный и по­пе­реч­ный. Но я до сих пор вра­щал­ся глав­ным об­ра­зом в де­ло­вых кру­гах, где мыс­лят про­сто, и я могу оши­бать­ся. Это вам, уче­ным, по­ла­га­ет­ся все знать, ну и вы, ко­неч­но, все зна­е­те.

Те­перь уж оба кипят гне­вом — Невил от­кры­то, Эдвин Друд — при­тво­ря­ясь рав­но­душ­ным и то на­пе­вая мод­ный ро­манс, то оста­нав­ли­ва­ясь, чтобы по­лю­бо­вать­ся жи­во­пис­ны­ми эф­фек­та­ми лун­но­го осве­ще­ния.

— Мне ка­жет­ся, — го­во­рит, на­ко­нец, Невил, — что это не слиш­ком учти­во с вашей сто­ро­ны — на­сме­хать­ся над чу­же­стран­цем, ко­то­рый, не имея пре­иму­ществ ва­ше­го вос­пи­та­ния, при­е­хал сюда в на­деж­де на­вер­стать по­те­рян­ное время. Но я, прав­да, ни­ко­гда не вра­щал­ся в де­ло­вых кру­гах — мои по­ня­тия об учти­во­сти сла­га­лись среди языч­ни­ков.

— Самая луч­шая форма учти­во­сти, неза­ви­си­мо от того, где че­ло­век вос­пи­ты­вал­ся, — воз­ра­жа­ет Эдвин, — это не со­вать нос в чужие дела. Если вы по­ка­же­те мне при­мер, обе­щаю ему по­сле­до­вать.

— А не слиш­ком ли много вы на себя бе­ре­те? — раз­да­ет­ся ему в ответ. — Зна­е­те ли вы, что в той части света, от­ку­да я при­был, вас за такие слова при­тя­ну­ли бы к от­ве­ту?

— Кто бы это, на­при­мер? — спра­ши­ва­ет Эдвин, круто оста­нав­ли­ва­ясь и оки­ды­вая Неви­ла над­мен­ным взгля­дом.

Но тут на его плечо неожи­дан­но ло­жит­ся чья-то рука — Джас­пер стоит между ними. Он, видно, бро­дил где-то возле Жен­ской Оби­те­ли, скры­тый в тени домов, и те­перь неза­мет­но по­до­шел сзади.

— Нэд, Нэд! — го­во­рит он. — До­воль­но! Мне это не нра­вит­ся. Я слы­шал рез­кие слова! Вспом­ни, мой до­ро­гой маль­чик, что ты сей­час как бы в по­ло­же­нии хо­зя­и­на. Ты не чужой в этом го­ро­де, а ми­стер Невил здесь гость, так не за­бы­вай же о долге го­сте­при­им­ства. А вы, ми­стер Невил, — при этом он кла­дет дру­гую руку на плечо юноши, и так они идут даль­ше, те двое по бокам, Джас­пер по­се­ре­дине, — вы меня про­сти­те, но я и вас по­про­шу быть сдер­жан­нее. Что тут у вас про­изо­шло? Но к чему спра­ши­вать? Ни­че­го, ко­неч­но, не про­изо­шло и ни­ка­ких объ­яс­не­ний не нужно. Мы и так по­ни­ма­ем друг друга и от­ныне между нами мир. Так, что ли?

Ми­ну­ту оба мо­ло­дых че­ло­ве­ка мол­чат, вы­жи­дая, кто за­го­во­рит пер­вый. Потом Эдвин Друд от­ве­ча­ет:

— Что ка­са­ет­ся меня, Джек, то я боль­ше не сер­жусь.

— Я тоже, — го­во­рит Невил Ланд­лес, хотя и не так охот­но или, может быть, не так небреж­но. — Но если бы ми­стер Друд знал мою преж­нюю жизнь — там, в да­ле­ких краях, — он, воз­мож­но, понял бы, по­че­му рез­кое слово ино­гда режет меня как ножом.

— Зна­е­те, — успо­ка­и­ва­ю­ще го­во­рит Джас­пер, — по­жа­луй, лучше не вда­вать­ся в по­дроб­но­сти. Мир так мир, а де­лать ого­вор­ки, ста­вить усло­вия — это как-то неве­ли­ко­душ­но. Вы слы­ша­ли, ми­стер Невил, — Нэд доб­ро­воль­но и чи­сто­сер­деч­но за­явил, что боль­ше не сер­дит­ся. А вы, ми­стер Невил? Ска­жи­те — доб­ро­воль­но и чи­сто­сер­деч­но, — вы боль­ше не сер­ди­тесь?

— Ни­сколь­ко, ми­стер Джас­пер. — Од­на­ко го­во­рит он это не так уж доб­ро­воль­но и чи­сто­сер­деч­но, а может быть, по­вто­ря­ем, не так небреж­но.

— Ну, стало быть, и кон­че­но. А те­перь я вам вот что скажу: моя хо­ло­стяц­кая квар­ти­ра в двух шагах от­сю­да, и чай­ник уже на огне, а вино и ста­ка­ны на столе, а до Дома млад­ше­го ка­но­ни­ка от меня ми­ну­та ходу. Нэд, ты зав­тра уез­жа­ешь. При­гла­сим ми­сте­ра Неви­ла вы­пить с нами ста­кан глинт­вей­на, разо­пьем, так ска­зать, про­щаль­ный кубок?

— Буду очень рад, Джек.

— Буду очень рад, ми­стер Джас­пер. — Невил по­ни­ма­ет, что иначе от­ве­тить нель­зя, но идти ему не хо­чет­ся. Он чув­ству­ет, что еще плохо вла­де­ет собой; спо­кой­ствие Эдви­на Друда, вме­сто того чтобы и его успо­ко­ить, вы­зы­ва­ет в нем раз­дра­же­ние.

Джас­пер, по-преж­не­му идя в се­ре­дине между обо­и­ми юно­ша­ми и держа руки у них на пле­чах, за­тя­ги­ва­ет своим звуч­ным го­ло­сом при­пев к за­столь­ной песне, и все трое под­ни­ма­ют­ся к нему в ком­на­ту. Пер­вое, что они здесь видят, когда к пла­ме­ни го­ря­щих дров при­бав­ля­ет­ся свет за­жжен­ной лампы, это порт­рет над ка­ми­ном. Вряд ли он может спо­соб­ство­вать со­гла­сию между юно­ша­ми, ибо, со­всем некста­ти, на­по­ми­на­ет о том, что впер­вые воз­бу­ди­ло в них враж­деб­ное чув­ство. По­это­му оба, хотя и по­гля­ды­ва­ют на порт­рет, но украд­кой и молча. Од­на­ко ми­стер Джас­пер, ко­то­рый, долж­но быть, слы­шал на улице не все и не разо­брал­ся в при­чи­нах ссоры, тот­час при­вле­ка­ет к нему их вни­ма­ние.

— Узна­е­те, кто это, ми­стер Невил? — спра­ши­ва­ет он, по­во­ра­чи­вая лампу так, что свет па­да­ет на изоб­ра­же­ние над ка­ми­ном.

— Узнаю. Но это неудач­ный порт­рет, он неспра­вед­лив к ори­ги­на­лу.

— Вот какой вы стро­гий судья! Это Нэд на­пи­сал и по­да­рил мне.

— Про­сти­те, ради бога, ми­стер Друд! — Невил ис­кренне огор­чен своим про­ма­хом и стре­мит­ся его за­гла­дить. — Если б я знал, что на­хо­жусь в при­сут­ствии ху­дож­ни­ка…

— Да это же так, в шутку, на­пи­са­но, — ле­ни­во пе­ре­би­ва­ет его Эдвин Друд, по­дав­ляя зевок. — Про­сто для смеха. Так ска­зать, Киска в юмо­ри­сти­че­ском осве­ще­нии. Но ко­гда-ни­будь я на­пи­шу ее все­рьез, если, ко­неч­но, она будет хо­ро­шо вести себя.

Все это он го­во­рит со ску­ча­ю­щим видом, раз­ва­лясь в крес­ле и за­ло­жив руки за го­ло­ву, и его небреж­но снис­хо­ди­тель­ный тон еще боль­ше раз­дра­жа­ет вспыль­чи­во­го и уже го­то­во­го вспы­лить Неви­ла. Джас­пер вни­ма­тель­но смот­рит спер­ва на од­но­го, потом на дру­го­го, чуть-чуть усме­ха­ет­ся и, от­вер­нув­шись к ка­ми­ну, при­сту­па­ет к из­го­тов­ле­нию пунша. Это, по-ви­ди­мо­му, очень слож­ная про­це­ду­ра, ко­то­рая от­вле­ка­ет его на­дол­го.

— А вы, ми­стер Невил, — го­во­рит Эдвин, тот­час же про­чи­тав него­до­ва­ние на лице мо­ло­до­го Ланд­ле­са, ибо оно не менее до­ступ­но глазу, чем порт­рет на стене, или камин, или лампа, — если бы взду­ма­ли на­ри­со­вать свою воз­люб­лен­ную…

— Я не умею ри­со­вать, — резко пе­ре­би­ва­ет тот.

— Ну это уж ваша беда, а не ваша вина. Умели б, так на­ри­со­ва­ли б. Но если бы вы умели, то, неза­ви­си­мо от того, ка­ко­ва она, вы бы, на­вер­но, изоб­ра­зи­ли ее Юно­ной, Ми­нер­вой, Ди­а­ной и Ве­не­рой в одном лице?

— У меня нет воз­люб­лен­ной, так что я не могу вам ска­зать.

— Вот если бы я взял­ся пи­сать порт­рет мисс Ланд­лес, — го­во­рит Эдвин с юно­ше­ской са­мо­уве­рен­но­стью, — и, ко­неч­но, все­рьез, толь­ко все­рьез, — тогда вы бы уви­де­ли, что я могу!

— Для этого нужно еще, чтобы она со­гла­си­лась вам по­зи­ро­вать. А так как она ни­ко­гда не со­гла­сит­ся, то, боюсь, я ни­ко­гда не увижу, что вы мо­же­те. Уж как-ни­будь при­ми­рюсь с такой по­те­рей.

Ми­стер Джас­пер, за­кон­чив свои ма­ни­пу­ля­ции у ка­ми­на, по­во­ра­чи­ва­ет­ся к го­стям, на­ли­ва­ет боль­шой бокал для Неви­ла, дру­гой, такой же, для Эдви­на и по­да­ет им. Потом на­ли­ва­ет тре­тий для себя и го­во­рит:

— Ну, ми­стер Невил, вы­пьем за моего пле­мян­ни­ка. Так как, об­раз­но вы­ра­жа­ясь, его нога уже в стре­ме­ни, эту про­щаль­ную чашу надо по­свя­тить ему. Нэд, до­ро­гой мой, за твое здо­ро­вье!

Он пер­вый зал­пом вы­пи­ва­ет почти весь бокал, оста­вив лишь немно­го на до­ныш­ке. Невил де­ла­ет то же самое. Эдвин го­во­рит:

— Бла­го­да­рю вас обоих, — и сле­ду­ет их при­ме­ру.

— По­смот­ри­те на него! — с вос­хи­ще­ни­ем и неж­но­стью, но и с доб­ро­душ­ной на­смеш­кой вос­кли­ца­ет Джас­пер, про­тя­ги­вая руку к Эдви­ну; он и лю­бу­ет­ся им и слег­ка над ним под­тру­ни­ва­ет. — По­смот­ри­те, ми­стер Невил, с какой цар­ствен­ной небреж­но­стью он рас­ки­нул­ся в крес­ле! Эта­кий ба­ло­вень сча­стья! Весь мир у его ног, вы­би­рай что хо­чешь! Какая жизнь ему пред­сто­ит! Увле­ка­тель­ная, ин­те­рес­ная ра­бо­та, пу­те­ше­ствия и новые яркие впе­чат­ле­ния, лю­бовь и се­мей­ные ра­до­сти! По­смот­ри­те на него!

Лицо Эдви­на Друда как-то уж очень быст­ро и силь­но рас­крас­не­лось от вы­пи­то­го вина; также и лицо Неви­ла Ланд­ле­са. Эдвин по-преж­не­му лежит в крес­ле, спле­тя руки на за­тыл­ке и опи­ра­ясь на них го­ло­вой как на по­душ­ку.

— И как мало он это ценит! — все так же, слов­но под­драз­ни­вая, про­дол­жа­ет Джас­пер. — Ему лень даже руку про­тя­нуть, чтобы со­рвать зо­ло­той плод, что зреет для него на ветке. А какая раз­ни­ца между ним и нами, ми­стер Невил. Нам с вами бу­ду­щее не сулит ни увле­ка­тель­ной ра­бо­ты, ни пе­ре­мен и новых впе­чат­ле­ний, ни любви и се­мей­ных ра­до­стей. У нас с вами (разве толь­ко вам боль­ше по­ве­зет, чем мне, это, ко­неч­но, воз­мож­но), но пока что у нас с вами впе­ре­ди лишь уны­лый круг скуч­ней­ших еже­днев­ных за­ня­тий в этом уны­лом, скуч­ней­шем го­ро­диш­ке, где ничто ни­ко­гда не ме­ня­ет­ся!

— Чест­ное слово, Джек, — са­мо­до­воль­но го­во­рит Эдвин, — мне даже со­вест­но, прямо хоть про­ще­ния проси за то, что у меня все так глад­ко. То есть, это ты сей­час го­во­ришь, будто все глад­ко, — а на самом деле, я знаю и ты зна­ешь, что оно вовсе не так. Что, Киска? — он щел­ка­ет паль­ца­ми, глядя на порт­рет. — По­жа­луй, кое-что при­дет­ся еще раз­гла­жи­вать. А, Киска? Ты, Джек, по­ни­ма­ешь, о чем я го­во­рю.

Язык у него уже плохо во­ро­ча­ет­ся и рот слов­но кашей набит. Джас­пер, сдер­жан­ный и спо­кой­ный, как все­гда, взгля­ды­ва­ет на Неви­ла, как бы ожи­дая от него от­ве­та или воз­ра­же­ния. Когда тот за­го­ва­ри­ва­ет, язык у него тоже плохо во­ро­ча­ет­ся и рот слов­но набит кашей.

— По-мо­е­му, ми­сте­ру Друду по­лез­но было бы ис­пы­тать ли­ше­ния! — с вы­зо­вом го­во­рит он.

— А по­че­му, — от­ве­ча­ет Эдвин, не меняя позы, толь­ко гла­за­ми по­ве­дя в его сто­ро­ну, — по­че­му ми­сте­ру Друду было бы по­лез­но ис­пы­тать ли­ше­ния?

— Да, по­че­му? — лю­бо­зна­тель­но осве­дом­ля­ет­ся Джас­пер. — Объ­яс­ни­те нам, ми­стер Невил.

— По­то­му что тогда он бы понял, что если ему при­ва­ли­ло такое сча­стье, так это еще ни в коей мере не зна­чит, что он его за­слу­жил.

Ми­стер Джас­пер быст­ро взгля­ды­ва­ет на пле­мян­ни­ка, ожи­дая от­ве­та.

— А са­ми-то вы ис­пы­та­ли ли­ше­ния? — спра­ши­ва­ет Эдвин Друд, вы­прям­ля­ясь в крес­ле.

Ми­стер Джас­пер быст­ро взгля­ды­ва­ет на Неви­ла.

— Ис­пы­тал.

— И что же вы по­ня­ли?

Глаза ми­сте­ра Джас­пе­ра все время пе­ре­бе­га­ют с од­но­го со­бе­сед­ни­ка на дру­го­го, и эта быст­рая игра вы­жи­да­тель­ных взгля­дов про­дол­жа­ет­ся до конца раз­го­во­ра.

— Я уже вам ска­зал — еще там, на улице.

— Что-то не слы­хал.

— Нет, вы слы­ша­ли. Я ска­зал, что вы слиш­ком много на себя бе­ре­те.

— Ка­жет­ся, вы еще что-то при­ба­ви­ли?

— Да, я еще кое-что при­ба­вил.

— По­вто­ри­те!

— Я ска­зал, что в той стране, от­ку­да я при­был, вас бы за это при­тя­ну­ли к от­ве­ту.

— Толь­ко там! — с пре­зри­тель­ным сме­хом вос­кли­ца­ет Эдвин Друд. — А это, ка­жет­ся, очень да­ле­ко? Ага, по­ни­маю. Та стра­на да­ле­ко, и мы с вами от нее на без­опас­ном рас­сто­я­нии!

— Хо­ро­шо, пусть здесь! — Невил вска­ки­ва­ет, дрожа от гнева. — Пусть где угод­но! Ваше тще­сла­вие невы­но­си­мо, вашей наг­ло­сти нель­зя тер­петь! Вы так себя дер­жи­те, слов­но вы невесть какое со­кро­ви­ще, а вы про­сто гру­би­ян! Да еще и ба­хвал при этом!

— Х-ха! — го­во­рит Эдвин; он тоже разо­злен, но лучше вла­де­ет собой. — А от­ку­да вы это зна­е­те? Я по­ни­маю, если бы речь шла о чер­но­ко­жих, тут вы могли бы ска­зать, что вот, мол, чер­ный гру­би­ян, а вот чер­ный ба­хвал — их, на­вер­но, много было среди ваших зна­ко­мых. Но как вы мо­же­те су­дить о белых людях?

Этот оскор­би­тель­ный намек на смуг­лый цвет кожи Неви­ла при­во­дит того в такое неистов­ство, что он вне­зап­ным дви­же­ни­ем вы­плес­ки­ва­ет остат­ки вина из сво­е­го бо­ка­ла в лицо Эдви­ну, да и бокал от­пра­вил бы туда же, но Джас­пер успе­ва­ет схва­тить его за руку.

— Нэд, до­ро­гой мой! — гром­ко кри­чит он. — Я прошу, я тре­бую — ни слова боль­ше! — Все трое вско­чи­ли, зве­нит стек­ло, гро­хо­чут опро­ки­ну­тые сту­лья. — Ми­стер Невил, сты­ди­тесь! От­дай­те ста­кан! Разо­жми­те руку, сэр! От­дай­те, го­во­рю вам!

Но Невил бе­ше­но от­тал­ки­ва­ет его; вы­ры­ва­ет­ся; мгно­ве­ние стоит, за­ды­ха­ясь от яро­сти, со ста­ка­ном в под­ня­той руке. Потом с такой силой швы­ря­ет его в ка­мин­ную ре­шет­ку, что оскол­ки до­ждем сып­лют­ся на пол; и вы­бе­га­ет из дому.

Очу­тив­шись на воз­ду­хе, он оста­нав­ли­ва­ет­ся: все вер­тит­ся и ка­ча­ет­ся во­круг него, он ни­че­го не видит и не узна­ет, — он чув­ству­ет толь­ко, что стоит с об­на­жен­ной го­ло­вой по­сре­ди кро­ва­во-крас­но­го вихря, что на него сей­час на­па­дут и он будет бить­ся до самой смер­ти.

Но ни­че­го не про­ис­хо­дит. Луна хо­лод­но гля­дит на него с вы­со­ты, слов­но он уже умер от разо­рвав­шей ему серд­це злобы. Все тихо; толь­ко кровь мо­ло­том сту­чит в вис­ках. Стис­нув го­ло­ву ру­ка­ми, по­ша­ты­ва­ясь, он ухо­дит. И слы­шит на­по­сле­док, что в доме за­дви­га­ют за­со­вы и на­кла­ды­ва­ют болты, за­пи­ра­ясь от него как от сви­ре­по­го зверя. И ду­ма­ет — что же те­перь де­лать?..

В уме его про­но­сит­ся дикая, от­ча­ян­ная мысль о реке. Но се­реб­ря­ный свет луны на сте­нах со­бо­ра и на мо­гиль­ных пли­тах, вос­по­ми­на­ние о сест­ре и о доб­ром че­ло­ве­ке, ко­то­рый толь­ко се­год­ня за­во­е­вал его до­ве­рие и обе­щал ему под­держ­ку, по­сте­пен­но воз­вра­ща­ют ему рас­су­док. Он по­во­ра­чи­ва­ет к Дому млад­ше­го ка­но­ни­ка и робко сту­чит в дверь.

В Доме млад­ше­го ка­но­ни­ка ло­жат­ся рано, но сам ми­стер Кри­спаркл любит, когда уже все за­сну­ли, по­си­деть еще часок в оди­но­че­стве, ти­хонь­ко на­иг­ры­вая на пи­а­ни­но и на­пе­вая ка­кую-ни­будь из своих лю­би­мых арий. Южный ветер, ко­то­рый веет, где хочет, и, слу­ча­ет­ся, ти­хи­ми сто­па­ми бро­дит в ночи вкруг Дома млад­ше­го ка­но­ни­ка, на­вер­но, про­из­во­дит при том боль­ше шума, чем ми­стер Кри­спаркл в эти позд­ние часы — так бе­ре­жет доб­рый Сеп­ти­мус сон фар­фо­ро­вой пас­туш­ки.

На стук тот­час вы­хо­дит сам ми­стер Кри­спаркл со све­чой в руке. Когда он от­кры­ва­ет дверь, лицо его вы­тя­ги­ва­ет­ся, вы­ра­жая пе­чаль­ное удив­ле­ние.

— Ми­стер Невил! В таком виде! Где вы были?

— У ми­сте­ра Джас­пе­ра, сэр. Вме­сте с его пле­мян­ни­ком.

— Вой­ди­те.

Млад­ший ка­но­ник твер­дой рукой берет юношу под ло­коть (по веем пра­ви­лам науки о са­мо­обо­роне, дос­ко­наль­но усво­ен­ной им во время утрен­них упраж­не­ний), ведет его в свою ма­лень­кую биб­лио­те­ку и плот­но за­тво­ря­ет дверь.

— Я дурно начал, сэр. Очень дурно.

— Да, к со­жа­ле­нию. Вы нетрез­вы, ми­стер Невил.

— Боюсь, что так, сэр. Но, чест­ное слово, кля­нусь вам, — я выпил самую ма­лость, не по­ни­маю, по­че­му это так на меня по­дей­ство­ва­ло.

— Ах, ми­стер Невил, ми­стер Невил, — млад­ший ка­но­ник с пе­чаль­ной улыб­кой ка­ча­ет го­ло­вой, — все так го­во­рят.

— И, по-мо­е­му, — я не знаю, я и сей­час еще как в ту­мане — но, по-мо­е­му, пле­мян­ник ми­сте­ра Джас­пе­ра был не в луч­шем со­сто­я­нии.

— Весь­ма ве­ро­ят­но, — сухо за­ме­ча­ет млад­ший ка­но­ник.

— Мы по­ссо­ри­лись, сэр. Он грубо оскор­бил меня. Да он еще и до этого делал все, чтобы рас­па­лить во мне ту тиг­ри­ную кровь, о ко­то­рой я вам го­во­рил.

— Ми­стер Невил, — мягко, но твер­до оста­нав­ли­ва­ет его млад­ший ка­но­ник, — я по­про­сил бы вас не сжи­мать пра­вый кулак, когда вы раз­го­ва­ри­ва­е­те со мной. Разо­жми­те его, по­жа­луй­ста.

Юноша тот­час по­ви­ну­ет­ся.

— Он так раз­драз­нил меня, — про­дол­жа­ет Невил, — что я не мог боль­ше тер­петь. Спер­ва он, может быть, делал это не на­роч­но. Но потом уже на­роч­но. Ко­ро­че го­во­ря, — Невил снова вдруг за­го­ра­ет­ся гне­вом, — он сво­и­ми из­дев­ка­ми довел меня до того, что я готов был про­лить его кровь. И чуть было не про­лил.

— Вы опять сжали кулак, — спо­кой­но го­во­рит ми­стер Кри­спаркл.

— Про­сти­те, сэр.

— Вы зна­е­те, где ваша ком­на­та, я вам по­ка­зы­вал перед обе­дом. Но я вас все-та­ки про­во­жу. Поз­воль­те вашу руку. И, по­жа­луй­ста, тише, все уже спят.

Ми­стер Кри­спаркл снова, все тем же на­уч­ным при­е­мом, берет Неви­ла под руку и, зажав ее под соб­ствен­ным лок­тем не менее хитро и умело, чем ис­пы­тан­ный в таких делах по­ли­цей­ский, с невоз­му­ти­мым спо­кой­стви­ем, недо­ступ­ным но­вич­ку, ведет сво­е­го вос­пи­тан­ни­ка в при­го­тов­лен­ную для него чи­стую и уют­ную ком­нат­ку. Придя туда, юноша бро­са­ет­ся в крес­ло и, про­тя­нув руки на пись­мен­ный стол, ро­ня­ет на них го­ло­ву в при­пад­ке рас­ка­я­ния и са­мо­уни­чи­же­ния.

Крот­кий ми­стер Сеп­ти­мус на­ме­ре­вал­ся уйти, не го­во­ря более ни слова. Но, огля­нув­шись на по­ро­ге и видя эту жал­кую фи­гу­ру, он воз­вра­ща­ет­ся, кла­дет руку юноше на плечо и го­во­рит лас­ко­во:

— Спо­кой­ной ночи! — В ответ раз­да­ет­ся ры­да­ние. Это непло­хой ответ; по­жа­луй, луч­ший из всех, какие могли быть.

Спус­ка­ясь по лест­ни­це, он опять слы­шит тихий стук у па­рад­но­го хода и идет от­крыть. От­во­рив дверь, он видит перед собой ми­сте­ра Джас­пе­ра, ко­то­рый дер­жит в руках шляпу его вос­пи­тан­ни­ка.

— У нас толь­ко что про­изо­шла ужа­са­ю­щая сцена, — го­во­рит ми­стер Джас­пер, про­тя­ги­вая ему шляпу.

— Неуже­ли так плохо?

— Могло кон­чить­ся убий­ством.

— Нет, нет, нет! — про­те­сту­ет ми­стер Кри­спаркл. — Не го­во­ри­те таких ужас­ных слов!

— Он едва не по­верг моего до­ро­го­го маль­чи­ка мерт­вым к моим ногам. Он так звер­ски на него на­ки­нул­ся… Если бы я во­вре­мя не удер­жал его — бла­го­да­ре­ние богу, у меня хва­ти­ло про­вор­ства и силы, — про­ли­лась бы кровь.

Это по­ра­жа­ет ми­сте­ра Кри­спарк­ла. «Ах, — ду­ма­ет он, — его соб­ствен­ные слова!»

— После того, что я се­год­ня видел и слы­шал, — про­дол­жа­ет ми­стер Джас­пер, — я не буду знать ни ми­ну­ты покоя. Все­гда буду ду­мать — вдруг они опять где-ни­будь встре­ти­лись, с глазу на глаз, и неко­му его оста­но­вить? Се­год­ня он был прямо стра­шен. Есть что-то от тигра в его тем­ной крови.

— «Ах, — ду­ма­ет ми­стер Кри­спаркл, — так и он го­во­рил!»

— До­ро­гой мой сэр, — про­дол­жа­ет Джас­пер, — вы сами не в без­опас­но­сти.

— Не бой­тесь за меня, Джас­пер, — от­ве­ча­ет млад­ший ка­но­ник со спо­кой­ной улыб­кой. — Я за себя не боюсь.

— Я тоже не боюсь за себя, — воз­ра­жа­ет Джас­пер, под­чер­ки­вая по­след­нее слово. — Я не вы­зы­ваю в нем злобы, — для этого нет при­чин, да и быть не может. Но вы мо­же­те ее вы­звать, а мой до­ро­гой маль­чик уже вы­звал. Спо­кой­ной ночи!

Ми­стер Кри­спаркл воз­вра­ща­ет­ся в дом, держа в руках шляпу, ко­то­рая так легко и неза­мет­но при­об­ре­ла право ви­сеть у него в пе­ред­ней, ве­ша­ет ее на крю­чок и за­дум­чи­во у ходит к себе в спаль­ню.

Глава IX
Жу­рав­ли в небе

Остав­шись круг­лой си­ро­той в ран­нем дет­стве, Роза с семи лет не знала иного дома, кроме Жен­ской Оби­те­ли, и иной ма­те­ри, кроме мисс Твин­кл­тон. Свою род­ную мать она пом­ни­ла смут­но как пре­лест­ное ма­лень­кое со­зда­ние. очень по­хо­жее на нее самое (и лишь немно­гим стар­ше, как ей ка­за­лось). Зато ярким и от­чет­ли­вым было вос­по­ми­на­ние о том ро­ко­вом дне, когда отец Розы на руках при­нес свою мерт­вую жену домой — она уто­ну­ла во время про­гул­ки. Каж­дая склад­ка и каж­дый узор на­ряд­но­го лет­не­го пла­тья, длин­ные влаж­ные во­ло­сы с за­пу­тав­ши­ми­ся в них ле­пест­ка­ми от раз­мок­ше­го венка, скорб­ная кра­со­та уло­жен­ной на кро­вать юной по­кой­ни­цы — все это неиз­гла­ди­мо за­пе­чат­ле­лось в па­мя­ти Розы. Также спер­ва бур­ное от­ча­я­ние, а после угрю­мая по­дав­лен­ность ее бед­но­го мо­ло­до­го отца, ко­то­рый скон­чал­ся, уби­тый горем, в первую го­дов­щи­ну своей утра­ты.

Един­ствен­ным его уте­ше­ни­ем в эти тяж­кие ме­ся­цы было вни­ма­ние и со­чув­ствие близ­ко­го друга и быв­ше­го школь­но­го то­ва­ри­ща, Друда, тоже рано остав­ше­го­ся вдов­цом; от­сю­да и ро­ди­лась мысль о по­молв­ке Розы. Но и этот друг вско­ре ушел той оди­но­кой до­ро­гой, в ко­то­рую рано или позд­но вли­ва­ют­ся все зем­ные стран­ствия. Вот каким об­ра­зом сло­жи­лись уже из­вест­ные нам от­но­ше­ния между Эдви­ном и Розой.

Общее на­стро­е­ние уми­лен­ной жа­ло­сти, слов­но об­ла­ко оку­тав­шее си­рот­ку при пер­вом ее по­яв­ле­нии в Жен­ской Оби­те­ли, не рас­се­я­лось и позже. Оно толь­ко окра­ши­ва­лось в более свет­лые тона по мере того, как де­воч­ка под­рас­та­ла, хо­ро­ше­ла и ве­се­ле­ла. Оно бы­ва­ло то зо­ло­тым, то ро­зо­вым, то ла­зур­ным, но все­гда окру­жа­ло ее ка­ким-то осо­бен­ным, тро­га­тель­ным орео­лом. Все ста­ра­лись уте­шить ее и при­лас­кать — а при­ве­ло это к тому, что с Розой все­гда об­ра­ща­лись так, слов­но она была мо­ло­же своих лет, и про­дол­жа­ли ба­ло­вать ее как дитя, когда она уже вышла из дет­ско­го воз­рас­та. Пан­си­о­нер­ки спо­ри­ли между собой, кто будет ее лю­би­ми­цей, кто, преду­га­ды­вая ее же­ла­ния, сде­ла­ет ей ка­кой-ни­будь ма­лень­кий по­да­рок или ока­жет ту или иную услу­гу; кто возь­мет ее к себе на празд­ни­ки; кто ста­нет чаще всех пи­сать ей, пока они в раз­лу­ке, и кому она боль­ше всего об­ра­ду­ет­ся при встре­че — и это ре­бя­че­ское со­пер­ни­че­ство по­рож­да­ло иной раз огор­че­ния и ссоры в сте­нах Жен­ской Оби­те­ли. Но дай бог, чтобы бед­няж­ки-мо­на­хи­ни, неко­гда ис­кав­шие здесь успо­ко­е­ния, таили под сво­и­ми по­кры­ва­ла­ми и чет­ка­ми не более се­рьез­ные рас­при, чем эти!

Так Роза росла, оста­ва­ясь ре­бен­ком — милым, взбал­мош­ным, свое­воль­ным и оча­ро­ва­тель­ным; из­ба­ло­ван­ным — в том смыс­ле, что при­вык­ла рас­счи­ты­вать на доб­ро­ту окру­жа­ю­щих, но не в том смыс­ле, что пла­ти­ла им рав­но­ду­ши­ем. В ней бил неис­ся­ка­е­мый род­ник дру­же­лю­бия, и свер­ка­ю­щие его струи в те­че­ние мно­гих лет осве­жа­ли и оза­ря­ли су­мрач­ный ста­рый дом. Но глу­би­ны ее су­ще­ства еще не были за­тро­ну­ты; и что ста­нет­ся с ней, когда это про­изой­дет, какие пе­ре­ме­ны свер­шат­ся тогда в без­за­бот­ной го­лов­ке и бес­печ­ном серд­це, могло по­ка­зать толь­ко бу­ду­щее.

Весть о том, что мо­ло­дые джентль­ме­ны вчера по­ссо­ри­лись и чуть ли даже ми­стер Невил не по­ко­ло­тил Эдви­на Друда, про­ник­ла в пан­си­он еще до зав­тра­ка, а каким путем — ска­зать невоз­мож­но. То ли ее об­ро­ни­ли на лету птицы или за­бро­сил ветер, когда утром рас­кры­ли окна; то ли ее при­нес бу­лоч­ник за­пе­чен­ной в хлебе или мо­лоч­ник вме­сте с про­чи­ми под­ме­ся­ми, коими он раз­бав­лял мо­ло­ко; то ли она осела из воз­ду­ха на ков­ри­ки, вза­мен пыли, ко­то­рую из них вы­би­ли по­ут­ру слу­жан­ки энер­гич­ны­ми уда­ра­ми о стол­бы ворот; до­сто­вер­но одно — что весть эта рас­полз­лась по всему дому рань­ше, чем мисс Твин­кл­тон сошла вниз; а мисс Твин­кл­тон узна­ла ее от мис­сис Тишер, пока еще оде­ва­лась или — как сама она вы­ра­зи­лась бы в раз­го­во­ре с при­страст­ным к ми­фо­ло­гии ро­ди­те­лем или опе­ку­ном — воз­ла­га­ла жерт­вы на ал­тарь Гра­ций.

Брат мисс Ланд­лес бро­сил бу­тыл­кой в ми­сте­ра Эдви­на Друда.

Брат мисс Ланд­лес бро­сил ножом в ми­сте­ра Эдви­па

Нож при­во­дил на па­мять вилку; от­ку­да новый ва­ри­ант: брат мисс Ланд­лес бро­сил вил­кой в ми­сте­ра Эдви­на

Но если в из­вест­ной ис­то­рии о том, как Пет­рик-вет­рик пер­чил вепря вер­цем-пер­цем тру-ля-ля! — пре­жде всего за­ин­те­ре­со­вы­ва­ет фи­зи­че­ский факт, а имен­но та­ин­ствен­ный ве­рец-пе­рец, ко­то­рым вет­ре­ный Пет­рик взду­мал пер­чить неза­дач­ли­во­го вепря, то в дан­ной ис­то­рии всех ин­те­ре­со­вал факт пси­хо­ло­ги­че­ский, а имен­но та­ин­ствен­ная при­чи­на, по­бу­див­шая брата мисс Ланд­лес бро­сить в Эдви­на бу­тыл­кой, ножом или вил­кой, а может быть, даже бу­тыл­кой, ножом и вил­кой, ибо, по све­де­ни­ям, по­лу­чен­ным по­ва­ри­хой, в деле участ­во­ва­ли все три пред­ме­та.

Же­ла­е­те ее знать? По­жа­луй­ста! Брат мисс Ланд­лес ска­зал, что влюб­лен в мисс Бут­тон. Ми­стер Элвин Друд ска­зал, что это до­воль­но на­халь­но с его сто­ро­ны — влюб­лять­ся в мисс Бут­тон (так по край­ней мере, вы­хо­ди­ло в из­ло­же­нии по­ва­ри­хи). Тогда брат мисс Ланд­лес вско­чил, схва­тил бу­тыл­ку, нож, вилку и гра­фин (в по­след­ний мо­мент усер­ди­ем той же по­ва­ри­хи при­со­еди­нен­ный к ранее об­на­ро­до­ван­но­му спис­ку ме­та­тель­ных сна­ря­дов) и за­пу­стил всем этим в ми­сте­ра Эдви­на Друда.

Бед­ная ма­лют­ка Роза, когда до нее дошли эти вести, за­ткну­ла себе оба уха ука­за­тель­ны­ми паль­чи­ка­ми и, за­бив­шись в угол, толь­ко жа­лоб­но умо­ля­ла, чтобы ей ни­че­го боль­ше не рас­ска­зы­ва­ли. Но дей­ствия мисс Ланд­лес от­ли­ча­лись боль­шей опре­де­лен­но­стью: на­де­ясь узнать прав­ду от ми­сте­ра Кри­спарк­ла, она немед­лен­но от­пра­ви­лась к мисс Твин­кл­тон и про­си­ла раз­ре­ше­ния пойти по­го­во­рить с бра­том, дав при этом по­нять, что обой­дет­ся и без раз­ре­ше­ния, если в та­ко­вом ей будет от­ка­за­но.

Когда Елена вер­ну­лась к своим то­вар­кам (спер­ва за­дер­жав­шись на ко­рот­кое время в го­сти­ной мисс Твин­кл­тон, где при­не­сен­ные све­де­ния были за­бот­ли­во от­це­же­ны от всего непри­лич­но­го для ушей вос­пи­тан­ниц), она толь­ко одной Розе рас­ска­за­ла о вче­раш­нем столк­но­ве­нии, да и то не пол­но­стью; она утвер­жда­ла — с пы­ла­ю­щи­ми ще­ка­ми, — что брат ее был грубо оскорб­лен, но почти не кос­ну­лась всего, что пред­ше­ство­ва­ло по­след­не­му непе­ре­нос­но­му оскорб­ле­нию; «так, были раз­ные кол­ко­сти», ска­за­ла она, но, щадя по­дру­гу, не по­яс­ни­ла, что кол­ко­сти воз­ник­ли, глав­ным об­ра­зом, от­то­го, что Эдвин слиш­ком уж легко и небреж­но го­во­рил о пред­сто­я­щей ему же­нить­бе. Затем она пе­ре­да­ла Розе уже непо­сред­ствен­но к ней об­ра­щен­ную прось­бу брата — он умо­лял про­стить его, — и, вы­пол­нив свой сест­рин­ский долг, пре­кра­ти­ла вся­кие раз­го­во­ры на эту тему.

Необ­хо­ди­мость уме­рить бро­же­ние умов в Жен­ской Оби­те­ли легла на плечи мисс Твин­кл­тон. Когда эта по­чтен­ная мат­ро­на ве­ли­ча­во вплы­ла в по­ме­ще­ние, ко­то­рое пле­беи на­зва­ли бы класс­ной ком­на­той, но ко­то­рое на пат­ри­ци­ан­ском языке на­чаль­ни­цы Жен­ской Оби­те­ли эв­фу­и­сти­че­ски и, воз­мож­но, не в пол­ном со­от­вет­ствии с дей­стви­тель­но­стью име­но­ва­лось «залом для на­уч­ных за­ня­тий», и тор­же­ствен­но, как про­ку­рор на суде, про­из­нес­ла: «Ми­ло­сти­вые го­су­да­ры­ни!» — все вста­ли. Мис­сис Тишер тот­час с видом во­ин­ствен­ной пре­дан­но­сти за­ня­ла место по­за­ди своей хо­зяй­ки, как бы изоб­ра­жая собой от­ме­чен­ную ис­то­ри­ей первую сто­рон­ни­цу ко­ро­ле­вы Ели­за­ве­ты во время па­мят­ных со­бы­тий в Тиль­бю­рий­ском форте. Затем мисс Твин­кл­тон ска­за­ла, что Молва, ми­ло­сти­вые го­су­да­ры­ни, была изоб­ра­же­на Эвон­ским бар­дом — на­де­юсь, всем по­нят­но, что речь идет о бес­смерт­ном Шекс­пи­ре, ко­то­ро­го также на­зы­ва­ют Ле­бе­дем его род­ной реки, ос­но­вы­ва­ясь, надо по­ла­гать, на древ­нем суе­ве­рии, будто эта птица с изящ­ным опе­ре­ни­ем (мисс Джен­нингс, будь­те добры сто­ять прямо) слад­ко­глас­но поет перед смер­тью, что, од­на­ко, не под­твер­жда­ет­ся дан­ны­ми ор­ни­то­ло­гии, итак, Молва, ми­ло­сти­вые го­су­да­ры­ни, была изоб­ра­же­на этим бар­дом, ко­то­рый… э-гм! —

…пером как ки­стию вла­дея,

Оста­вил нам бли­ста­тель­ный порт­рет еврея.

Молва, го­во­рю я, была изоб­ра­же­на им сто­устой и мно­го­язы­кой. Молва в Клой­стерг­эме (мисс Фер­ди­нанд, не от­ка­жи­те уде­лить мне немно­го вни­ма­ния) не от­ли­ча­ет­ся от Молвы во всех про­чих ме­стах, имея те же ха­рак­те­ри­сти­че­ские черты, столь тонко под­ме­чен­ные ве­ли­ким порт­ре­ти­стом. Незна­чи­тель­ный fracas между двумя мо­ло­ды­ми джентль­ме­на­ми, имев­ший место вчера ве­че­ром в ра­ди­у­се не далее ста миль от этих мир­ных стен (так как мисс Фер­ди­нанд по всем при­зна­кам неис­пра­ви­ма, ей при­дет­ся се­год­ня же ве­че­ром пе­ре­пи­сать пер­вые че­ты­ре басни на­ше­го ост­ро­ум­но­го со­се­да, м-сье Ла­фон­те­на, на языке ав­то­ра), был грубо пре­уве­ли­чен уста­ми Молвы. В первую ми­ну­ту смя­те­ния и тре­во­ги, вы­зван­ной со­чув­стви­ем к до­ро­го­му нам юному су­ще­ству, для ко­то­ро­го в из­вест­ном смыс­ле не яв­ля­ет­ся чужим один из гла­ди­а­то­ров, под­ви­зав­ших­ся на вы­ше­упо­мя­ну­той бес­кров­ной арене (непри­ли­чие по­ве­де­ния мисс Рей­ноль­дc, пы­та­ю­щей­ся, ка­жет­ся, по­ра­зить себя в бант бу­лав­кой, слиш­ком оче­вид­но и столь недо­стой­но мо­ло­дой де­ви­цы, что о нем неза­чем и го­во­рить), мы ре­ши­ли сойти с наших дев­ствен­ных высот, дабы об­су­дить эту низ­мен­ную и вся­че­ски непо­до­ба­ю­щую тему. Од­на­ко сви­де­тель­ства ав­то­ри­тет­ных лиц убе­ди­ли нас в том, что все про­ис­шед­шее от­но­сит­ся к ка­те­го­рии тех «воз­душ­ных ми­ра­жей», о коих го­во­рит поэт (чье имя и дату рож­де­ния мисс Гиг­глс будет добра вы­яс­нить в те­че­ние бли­жай­ше­го по­лу­ча­са), и мы пред­ла­га­ем вам за­быть этот при­скорб­ный слу­чай и со­сре­до­то­чить все свое вни­ма­ние на при­ят­ных тру­дах те­ку­ще­го дня.

Но при­скорб­ный слу­чай не был забыт во весь те­ку­щий день, и за обе­дом мисс Фер­ди­нанд на­влек­ла на себя новые кары, так как, на­це­пив бу­маж­ные усы, ис­под­тиш­ка за­ма­хи­ва­лась гра­фи­ном на мисс Гиг­глс, а та обо­ро­ня­лась сто­ло­вой лож­кой.

Роза также много ду­ма­ла о вче­раш­них со­бы­ти­ях, — ду­ма­ла с гне­ту­щим чув­ством, смут­но до­га­ды­ва­ясь, что и сама она как-то за­ме­ша­на в этой ис­то­рии — не то в ее при­чи­нах, не то в по­след­стви­ях, не то еще неиз­вест­но как — и что это свя­за­но с общим ее фаль­ши­вым по­ло­же­ни­ем в от­но­ше­нии же­ни­ха и по­молв­ки. В по­след­нее время это гне­ту­щее чув­ство не по­ки­да­ло ее как в при­сут­ствии Эдви­на, так и тогда, когда его с ней не было. А в этот день она вдо­ба­вок была предо­став­ле­на самой себе и даже не могла от­ве­сти душу в от­кро­вен­ной бе­се­де со своей новой по­дру­гой, по­то­му что ссо­ра-то была с бра­том Елены, и та явно из­бе­га­ла труд­но­го и ще­кот­ли­во­го для нее раз­го­во­ра. И как на грех имен­но в этот кри­ти­че­ский мо­мент Розе со­об­щи­ли, что при­был ее опе­кун и же­ла­ет ее ви­деть.

Ми­стер Грюд­жи­ус был на­зна­чен опе­ку­ном Розы за свою без­упреч­ную чест­ность — и этим необ­хо­ди­мым для опе­ку­на внут­рен­ним ка­че­ством он об­ла­дал вполне, но внеш­ние его дан­ные не слиш­ком со­от­вет­ство­ва­ли такой роли. Он был до того сух и тощ, что ка­за­лось, если его смо­лоть на мель­ни­це, от него оста­нет­ся толь­ко гор­сточ­ка су­хо­го ню­ха­тель­но­го та­ба­ку. Его ко­рот­ко остри­жен­ная го­ло­ва на­по­ми­на­ла ста­рую шапку из об­лез­ло­го жел­то­го меха — так мало по­хо­ди­ла укра­шав­шая ее скуд­ная по­росль на обык­но­вен­ные че­ло­ве­че­ские во­ло­сы. В первую ми­ну­ту вся­кий, глядя на него, думал, что он в па­ри­ке, но тут же от­вер­гал эту мысль, ибо невоз­мож­но было себе пред­ста­вить, чтобы кто-ни­будь по доб­рой воле стал но­сить такой без­об­раз­ный парик. Его ко­ря­вое лицо с рез­ки­ми мор­щи­на­ми на лбу от­ли­ча­лось ка­кой-то де­ре­вян­ной непо­движ­но­стью, как будто При­ро­да, со­зда­вая его, очень то­ро­пи­лась и, не успев при­дать на­спех вы­руб­лен­ным чер­там ка­кое-ли­бо вы­ра­же­ние — по за­мыс­лу, может быть, даже чув­стви­тель­ное и тон­кое, — от­бро­си­ла резец и ска­за­ла: «Ну, мне неко­гда до­де­лы­вать этого че­ло­ве­ка, пусть идет так».

Несклад­ный и дол­го­вя­зый, с длин­ной жи­ли­стой шеей на верх­нем конце его су­хо­па­рой фи­гу­ры и длин­ны­ми ступ­ня­ми и пят­ка­ми на ниж­нем ее конце, нелов­кий и уг­ло­ва­тый, с мед­ли­тель­ной речью и неук­лю­жей по­сту­пью, очень бли­зо­ру­кий — от­че­го, ве­ро­ят­но, и не за­ме­чал, что белые носки на доб­рою чет­верть вы­гля­ды­ва­ют у него из-под брюк, со­став­ляя ра­зи­тель­ный кон­траст со стро­гим чер­ным ко­стю­мом — ми­стер Грюд­жи­ус тем не менее про­из­во­дил, в целом, при­ят­ное впе­чат­ле­ние.

Роза нашла сво­е­го опе­ку­на в об­ще­стве мисс Твин­кл­тон в ма­лень­кой ее го­сти­ной, где тот сидел, вы­тя­нув­шись, как палка, и со стра­хом взи­рая на свою со­бе­сед­ни­цу. Бед­ный джентль­мен, ви­ди­мо, опа­сал­ся, что его сей­час нач­нут эк­за­ме­но­вать по ка­ко­му-ни­будь пред­ме­ту, и не на­де­ял­ся с че­стью прой­ти сквозь такое ис­пы­та­ние.

— Здрав­ствуй­те, до­ро­гая. Очень рад вас ви­деть, до­ро­гая моя. Как вы по­хо­ро­ше­ли! Поз­воль­те, я подам вам стул.

Мисс Твин­кл­тон вста­ла из-за сво­е­го пись­мен­но­го сто­ли­ка и со слад­кой улыб­кой, об­ра­щен­ной не к ко­му-ли­бо в част­но­сти, а ко всей Все­лен­ной, дол­жен­ству­ю­щей слу­жить зер­ка­лом ее изыс­кан­ных манер, про­го­во­ри­ла:

— Вы раз­ре­ши­те мне уда­лить­ся?

— Ради бога, су­да­ры­ня, не бес­по­кой­тесь из-за меня. Умо­ляю вас, не тро­гай­тесь с места.

— Я все-та­ки по­про­шу вас раз­ре­шить мне тро­нуть­ся с места, — воз­ра­зи­ла мисс Твин­кл­тон, с оча­ро­ва­тель­ной гра­ци­ей по­вто­ряя его слова, — но я не уда­люсь, раз вы так лю­без­ны. Если я пе­ре­дви­ну свой сто­лик в угол, к окну, я не буду вам ме­шать?

— Вы — ме­шать нам?.. Су­да­ры­ня!..

— Вы очень добры, сэр, бла­го­да­рю вас. Роза, ми­лоч­ка, вы мо­же­те го­во­рить со­вер­шен­но сво­бод­но.

Ми­стер Грюд­жи­ус, остав­шись с Розой в срав­ни­тель­ном уеди­не­нии у ка­ми­на, снова про­го­во­рил:

— Здрав­ствуй­те, до­ро­гая. Очень рад вас ви­деть, до­ро­гая моя, — и, до­ждав­шись, пока Роза сядет, усел­ся сам.

— Мои по­се­ще­ния, — начал он, — по­доб­ны по­се­ще­ни­ям ан­ге­лов. Не по­ду­май­те, что я срав­ни­ваю себя с ан­ге­лом…

— Нет, сэр,. — ска­за­ла Роза.

— Нет, ко­неч­но, — под­твер­дил ми­стер Грюд­жи­ус. — Я толь­ко хотел ска­зать, что по­се­ще­ния мои столь же редки и немно­го­чис­лен­ны. Что же ка­са­ет­ся ан­ге­лов, то, как мы знаем, они сей­час на­вер­ху.

Мисс Твин­кл­тон, под­няв го­ло­ву, воз­зри­лась на него с недо­уме­ни­ем.

— Я имею в виду, моя до­ро­гая, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус и по­спеш­но взял Розу за руку, ис­пу­гав­шись, что мисс Твин­кл­тон может при­нять на свой счет это фа­ми­льяр­ное об­ра­ще­ние, — я имел в виду осталь­ных мо­ло­дых девиц.

Мисс Твин­кл­тои снова скло­ни­лась над пись­мом.

Ми­стер Грюд­жи­ус, чув­ствуя, что на­ча­ло вышло у него не со­всем удач­ное, креп­ко при­гла­дил во­ло­сы от за­тыл­ка ко лбу, как если бы он толь­ко что ныр­нул и те­перь вы­жи­мал из них воду — этот неоправ­дан­ный необ­хо­ди­мо­стью жест был у него при­выч­ным, — и до­стал из кар­ма­на сюр­ту­ка за­пис­ную книж­ку, а из жи­лет­но­го кар­ма­на огры­зок ка­ран­да­ша.

— Я тут кое-что за­пи­сал для па­мя­ти, — про­го­во­рил он, ли­стая книж­ку, — я все­гда так делаю, ибо ни в какой мере не об­ла­даю даром сво­бод­но­го из­ло­же­ния, — и если поз­во­ли­те, моя до­ро­гая, я те­перь об­ра­щусь к этим за­пи­сям. Пер­вое. «Здо­ро­ва и бла­го­по­луч­на». Судя по ва­ше­му цве­ту­ще­му виду, моя до­ро­гая, вы ведь здо­ро­вы и бла­го­по­луч­ны?

— О да, — от­ве­ти­ла Роза.

— За что, — под­хва­тил ми­стер Грюд­жи­ус с лег­ким по­кло­ном в сто­ро­ну уг­ло­во­го окна, — мы долж­ны быть бла­го­дар­ны — и мы, без со­мне­ния, бла­го­дар­ны — ма­те­рин­ско­му по­пе­че­нию и неустан­ным за­бо­там глу­бо­ко­ува­жа­е­мой леди, ко­то­рую я имею честь ви­деть сей­час перед собой.

Но и это га­лант­ное от­ступ­ле­ние не имело успе­ха — оно даже не дошло по ад­ре­су, так как мисс Твин­кл­тон, решив к этому вре­ме­ни, что де­ли­кат­ность воз­бра­ня­ет ей вся­кое уча­стие в раз­го­во­ре, си­де­ла, по­ку­сы­вая перо и воз­ве­дя глаза к по­тол­ку, слов­но ожи­дая, что ко­то­рая-ни­будь из Де­вя­ти Небо­жи­тель­ниц вы­бро­сит ей малую то­ли­ку вдох­но­ве­ния от своих из­лиш­ков.

Ми­стер Грюд­жи­ус, вновь при­гла­див свои и без того глад­кие во­ло­сы, об­ра­тил­ся опять к за­пис­ной книж­ке и вы­черк­нул слова «здо­ро­ва и бла­го­по­луч­на» как во­прос уже раз­ре­шен­ный.

— «Фунты, шил­лин­ги и пенсы» — гла­сит моя сле­ду­ю­щая за­пись. Сухая ма­те­рия для мо­ло­дой де­ви­цы, но весь­ма важ­ная. Жизнь — это фунты, шил­лин­ги и пенсы. Смерть, — но тут ми­стер Грюд­жи­ус вспом­нил о си­рот­стве Розы и за­кон­чил уже мягче, на ходу пе­ре­стро­ив свою фи­ло­со­фию вве­де­ни­ем от­ри­ца­тель­ной ча­сти­цы, — Смерть — это не фунты, шил­лин­ги и пенсы.

Голос у него был такой же сухой и жест­кий, как он сам, и если бы — до­пу­стим такой полет фан­та­зии — смо­лоть его голос на мель­ни­це, он тоже, на­вер­но, пре­вра­тил­ся бы в ще­пот­ку су­хо­го ню­ха­тель­но­го та­ба­ку. И все же, как ни мало был этот голос при­спо­соб­лен для вы­ра­же­ния чувств, сей­час он, ка­за­лось, вы­ра­жал доб­ро­ту. А если бы При­ро­да успе­ла до­де­лать ми­сте­ра Грюд­жи­уса, то и черты его в этот миг, ве­ро­ят­но, оза­ри­лись бы доб­рой улыб­кой. Но разве он ви­но­ват, бед­ня­га, что на гру­бой ли­чине, ко­то­рую он был об­ре­чен но­сить, даже улыб­ка ста­но­ви­лась по­хо­жа на гри­ма­су?

— «Фунты, шил­лин­ги и пенсы». Хва­та­ет ли вам кар­ман­ных денег, моя до­ро­гая? Вы ни в чем не нуж­да­е­тесь?

Роза ска­за­ла, что ни в чем не нуж­да­ет­ся и денег ей хва­та­ет.

— И у вас нет дол­гов?

Роза ве­се­ло рас­сме­я­лась. Мысль, что у нее могут быть долги, по­ка­за­лась ей неот­ра­зи­мо ко­мич­ной. Ми­стер Грюд­жи­ус бли­зо­ру­ко при­щу­рил­ся, про­ве­ряя, по лицу Розы, дей­стви­тель­но ли та­ко­во ее от­но­ше­ние к этому во­про­су.

— А! — ска­зал он с бо­ко­вым взгля­дом в сто­ро­ну мисс Твин­кл­тон и вы­черк­нул фунты, шил­лин­ги и пенсы. — Я же го­во­рил, что попал к ан­ге­лам. Так оно и есть.

О чем будет сле­ду­ю­щий во­прос, Роза до­га­да­лась еще до того, как ми­стер Грюд­жи­ус отыс­кал со­от­вет­ству­ю­щую за­пись, и ждала, за­рдев­шись, дро­жа­щей рукой за­ги­бая скла­доч­ки на своем пла­тье.

— «Сва­дьба». Э-гм! — Ми­стер Грюд­жи­ус про­вел ла­до­нью не толь­ко по го­ло­ве, но и по гла­зам, носу и даже под­бо­род­ку. Затем при­дви­нул свой стул ближе к Розе и за­го­во­рил по­ни­жен­ным го­ло­сом. — Те­перь, моя до­ро­гая, я кос­нусь того пунк­та, ко­то­рый яв­ля­ет­ся глав­ной при­чи­ной моего се­го­дняш­не­го по­се­ще­ния. Не будь этой при­чи­ны, я не стал бы вас бес­по­ко­ить. Я чрез­вы­чай­но Уг­ло­ва­тый Че­ло­век, моя до­ро­гая, и мень­ше всего хотел бы втор­гать­ся в столь непод­хо­дя­щую для меня сферу. Боюсь, что в ней я буду вы­гля­деть как хро­мой мед­ведь среди ве­се­ло­го ко­ти­льо­на.

Внеш­ний вид ми­сте­ра Грюд­жи­уса на­столь­ко оправ­ды­вал это срав­не­ние, что Роза прыс­ну­ла со смеху.

— Я вижу, и вы того же мне­ния, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус с невоз­му­ти­мым спо­кой­стви­ем. — По­нят­но. Но вер­нем­ся к моим за­пи­сям. Ми­стер Эдвин время от вре­ме­ни ви­дел­ся с вами, как и было преду­смот­ре­но. Вы упо­ми­на­ли об этом в пись­мах, ко­то­рые я ре­гу­ляр­но по­лу­чал от вас раз в три ме­ся­ца. И вы лю­би­те его, а он любит вас.

— Я очень при­вя­за­на к нему, сэр, — ска­за­ла Роза.

— Я же это и го­во­рю, — под­твер­дил ми­стер Грюд­жи­ус, от чьих ушей ускольз­ну­ла раз­ни­ца от­тен­ков, ко­то­рую робко пы­та­лась под­черк­нуть Роза. — Пре­крас­но. И ваше вза­им­ное чув­ство нашло вы­ра­же­ние в дру­же­ской пе­ре­пис­ке.

— Да, мы пишем друг другу, — ко­рот­ко от­ве­ти­ла Роза и на­ду­ла губки, вспом­нив кое-ка­кие эпи­сто­ляр­ные раз­но­гла­сия со своим же­ни­хом.

— Имен­но это я и хотел ска­зать, моя до­ро­гая. Хо­ро­шо. Все, стало быть, в по­ряд­ке, время идет, и на рож­де­стве я дол­жен буду по­слать си­дя­щей сей­час у окна и до­стой­ной вся­че­ско­го ува­же­ния даме, ко­то­рой мы столь мно­гим обя­за­ны, офи­ци­аль­ное уве­дом­ле­ние о том, что через пол­го­да вы ее по­ки­не­те. Вас свя­зы­ва­ют с ней не толь­ко де­ло­вые от­но­ше­ния — да­ле­ко нет! — но неко­то­рый де­ло­вой эле­мент в них все же име­ет­ся, а дела все­гда дела. Я чрез­вы­чай­но Уг­ло­ва­тый Че­ло­век, моя до­ро­гая, — про­дол­жал ми­стер Грюд­жи­ус таким тоном, как будто эта мысль толь­ко сей­час при­ш­ла ему в го­ло­ву, — и, кроме того, я ни­ко­гда не был отцом. По­это­му, если на роль ва­ше­го по­са­же­но­го отца будет пред­ло­же­но дру­гое лицо, более под­хо­дя­щее во всех от­но­ше­ни­ях, я охот­но уступ­лю ему место.

Роза про­ле­пе­та­ла, по­ту­пясь, что за­ме­сти­те­ля, ве­ро­ят­но, можно будет найти, если по­тре­бу­ет­ся.

— Ко­неч­но, ко­неч­но, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус. — На­при­мер, этот гос­по­дин, что учит вас тан­цам, — он-то сумел бы все вы­пол­нить с при­лич­ной слу­чаю гра­ци­ей. И шаг впе­ред, и шаг назад, и по­во­рот — все это вышло бы у него так ловко, что до­ста­ви­ло бы пол­ное удо­вле­тво­ре­ние и за­ин­те­ре­со­ван­но­му ду­хов­но­му лицу, и вам самой, и же­ни­ху, и всем при­сут­ству­ю­щим. А я, — нет, я чрез­вы­чай­но Уг­ло­ва­тый Че­ло­век, — за­кон­чил ми­стер Грюд­жи­ус, как бы раз­ре­шив все свои со­мне­ния на этот счет, — я бы толь­ко на­пу­тал.

Роза си­де­ла молча и не под­ни­мая глаз. Воз­мож­но, ее во­об­ра­же­ние не про­сти­ра­лось так да­ле­ко и, вме­сто того чтобы об­ра­тить­ся непо­сред­ствен­но к брач­ной це­ре­мо­нии, за­меш­ка­лось где-то на под­сту­пах к ней.

— Далее. «За­ве­ща­ние». Так, — ми­стер Грюд­жи­ус за­черк­нул ка­ран­да­шом слово «Сва­дьба» и до­стал из кар­ма­на сло­жен­ную вчет­ве­ро бу­ма­гу. Ви­ди­те ли, до­ро­гая, хотя я уже ранее озна­ко­мил вас с за­ве­ща­ни­ем ва­ше­го отца, я счи­таю, что те­перь вам сле­ду­ет иметь на руках за­ве­рен­ную копию. И рав­ным об­ра­зом, хотя ми­сте­ру Эдви­ну из­вест­но это за­ве­ща­ние, я на­ме­рен вру­чить за­ве­рен­ную копию ми­сте­ру Джас­пе­ру.

— А не са­мо­му Эдди? — спро­си­ла Роза, быст­ро вски­нув глаза на ми­сте­ра Грюд­жи­уса. — Нель­зя ли от­дать прямо ему?

— Можно и прямо ми­сте­ру Эдви­ну, если вы этого хо­ти­те. Я толь­ко думал, что ми­стер Джас­пер, как его опе­кун…

— Да, я этого хочу, — по­спеш­но и го­ря­чо пе­ре­би­ла его Роза. — Мне непри­ят­но, что ми­стер Джас­пер как будто ста­но­вит­ся между нами.

— Ну что же, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус, — ве­ро­ят­но, для вас есте­ствен­но не же­лать по­сред­ни­ков между вами и вашим юным су­пру­гом. За­меть­те, я ска­зал «ве­ро­ят­но». Ибо сам я в выс­шей сте­пе­ни не есте­ствен­ный че­ло­век и ни­че­го в этом не по­ни­маю.

Роза по­смот­ре­ла на него с неко­то­рым удив­ле­ни­ем.

— Я хочу ска­зать, — по­яс­нил он, — что мне незна­ко­мы чув­ства юно­сти. Я был един­ствен­ным от­прыс­ком по­жи­лых ро­ди­те­лей, и мне ка­жет­ся ино­гда, что я и ро­дил­ся-то по­жи­лым. От­нюдь не желая стро­ить ка­лам­бу­ры на пре­лест­ной фа­ми­лии, ко­то­рую вы вско­ре пе­ре­ста­не­те но­сить, я поз­во­лю себе за­ме­тить, что, если боль­шин­ство людей, всту­пая в жизнь, бы­ва­ют бу­то­на­ми, я при своем вступ­ле­нии в жизнь был щеп­кой. Я уже был щеп­кой — и весь­ма сухой, — когда еще толь­ко начал себя пом­нить. Итак, что ка­са­ет­ся вто­рой за­ве­рен­ной копии, с ней будет по­ступ­ле­но со­глас­но ва­ше­му же­ла­нию. Что ка­са­ет­ся ва­ше­го на­след­ства — то тут, по-мо­е­му, вы все зна­е­те. Оно со­сто­ит из еже­год­ной ренты в две­сти пять­де­сят фун­тов. Остат­ки от этой ренты, за вы­че­том рас­хо­дов на ваше со­дер­жа­ние, равно как и неко­то­рые дру­гие по­ступ­ле­ния, все над­ле­жа­щим об­ра­зом за­пи­са­ны на при­ход, с при­ло­же­ни­ем оправ­да­тель­ных до­ку­мен­тов, так что в на­сто­я­щее время вы яв­ля­е­тесь об­ла­да­тель­ни­цей круг­лень­кой суммы в ты­ся­чу семь­сот фун­тов — или несколь­ко более. Я имею право аван­си­ро­вать вас из этого ка­пи­та­ла на при­го­тов­ле­ния к сва­дьбе. Вот, ка­жет­ся, и все.

— Можно вас спро­сить, сэр, — про­го­во­ри­ла Роза, на­мор­щив свои хо­ро­шень­кие бров­ки и держа в руках за­ве­рен­ную копию, но не за­гля­ды­вая в нее, — на­счет этого за­ве­ща­ния? Я го­раз­до лучше по­ни­маю, когда вы го­во­ри­те, чем когда сама читаю вся­кие такие до­ку­мен­ты. Вы меня по­правь­те, если я оши­бусь. Ведь мой по­кой­ный папа и Эддин по­кой­ный отец ре­ши­ли нас по­же­нить по­то­му, что сами они были близ­ки­ми дру­зья­ми, вер­ны­ми и пре­дан­ны­ми, и хо­те­ли, чтобы мы после них тоже были дру­зья­ми, та­ки­ми же близ­ки­ми, вер­ны­ми и пре­дан­ны­ми?

— Имен­но так.

— По­то­му что они хо­те­ли, чтобы нам обоим было хо­ро­шо и мы оба были счаст­ли­вы?

— Имен­но так.

— Чтобы между нами была даже еще боль­шая бли­зость, чем ко­гда-то между ними?

— Имен­но так.

— И там нет, в этом за­ве­ща­нии, та­ко­го усло­вия… такой ого­вор­ки, что Эдди что-то те­ря­ет или я теряю, если… если…

— Не вол­нуй­тесь, моя до­ро­гая. В том слу­чае, одна мысль о ко­то­ром ранит ваше лю­бя­щее сер­деч­ко и вы­зы­ва­ет слезы у вас на гла­зах — то есть в слу­чае, если бы вы с ми­сте­ром Эдви­ном не по­же­ни­лись, — нет, ни вы, ни он ни­че­го не те­ря­е­те. Вы тогда про­сто оста­не­тесь под моей опе­кой до ва­ше­го со­вер­шен­но­ле­тия. Ни­че­го худ­ше­го с вами не про­изой­дет, хотя, по­жа­луй, и это до­ста­точ­но плохо.

— А Эдди?

— Он, до­стиг­нув со­вер­шен­но­ле­тия, всту­пит во вла­де­ние своим паем в той фирме, где его отец был ком­па­ньо­ном. А также по­лу­чит оста­ток — если та­ко­вой будет — от ди­ви­ден­дов на этот пай. Для него ни­че­го не из­ме­нит­ся.

Роза по-преж­не­му си­де­ла по­ту­пив­шись, скло­нив го­лов­ку набок и на­мор­щив брови. По­ку­сы­вая уго­лок своей за­ве­рен­ной копии, она за­дум­чи­во во­ди­ла нож­кой по полу.

— Одним сло­вом, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус, — ваша по­молв­ка это толь­ко по­же­ла­ние, мечта, вы­ра­же­ние дру­же­ских чувств, со­еди­няв­ших ва­ше­го отца и отца ми­сте­ра Эдви­на. Ко­неч­но, они очень же­ла­ли этого брака и на­де­я­лись, что он осу­ще­ствит­ся. А вы с ми­сте­ром Эдви­ном с дет­ства при­вык­ли к этой мысли — и вот мечта ваших ро­ди­те­лей осу­ще­стви­лась. Но об­сто­я­тель­ства могут из­ме­нить­ся, и я се­год­ня по­се­тил Жен­скую Оби­тель от­ча­сти, и даже глав­ным об­ра­зом, для того, чтобы вы­пол­нить то, что я по­чи­таю своей обя­зан­но­стью, а имен­но ска­зать вам, моя до­ро­гая, что юноша и де­вуш­ка лишь тогда долж­ны всту­пать в брак (если толь­ко это не брак по рас­че­ту, то есть па­ро­дия на брак и ро­ко­вая ошиб­ка, гро­зя­щая вся­ки­ми несча­стья­ми в бу­ду­щем) — что они лишь тогда долж­ны всту­пать в брак, когда де­ла­ют это по соб­ствен­ной воле, по вза­им­ной любви и с уве­рен­но­стью, что они под­хо­дят друг другу и будут счаст­ли­вы вме­сте (тут, ко­неч­но, тоже воз­мож­ны ошиб­ки, но уж с этим ни­че­го не по­де­ла­ешь). И разве можно пред­ста­вить себе, что ваш отец или отец ми­сте­ра Эдви­на, если бы сей­час был жив и возы­мел хоть ма­лей­шее со­мне­ние в же­ла­тель­но­сти для вас этого брака, про­дол­жал бы на­ста­и­вать на своих преж­них пла­нах, даже видя, что об­сто­я­тель­ства из­ме­ни­лись? Такое пред­по­ло­же­ние невоз­мож­но, нера­зум­но, нело­гич­но и со­вер­шен­но неле­по!

Все это ми­стер Грюд­жи­ус про­го­во­рил так, слов­но читал вслух или от­ве­чал вы­твер­жен­ный урок — на­столь­ко чужда ему была вся­кая непо­сред­ствен­ность в вы­ра­же­нии чувств.

— Итак, моя до­ро­гая, — до­ба­вил он, вы­чер­ки­вая «За­ве­ща­ние» у себя в книж­ке, — я ис­пол­нил свою обя­зан­ность — чисто фор­маль­ную в дан­ном слу­чае, но в дру­гих по­доб­ных ка­зу­сах необ­хо­ди­мую. Пой­дем далее. «По­же­ла­ния». Нет ли у вас ка­ких-ни­будь по­же­ла­ний, ко­то­рые я могу ис­пол­нить?

Роза по­ка­ча­ла го­лов­кой — как-то груст­но и по­те­рян­но, слов­но бы и хо­те­ла, но не ре­ша­лась про­сить по­мо­щи.

— Не будет ли от вас каких ука­за­ний от­но­си­тель­но ваших дел?

— Я… я хо­те­ла бы спер­ва по­го­во­рить с Эдди, — ска­за­ла Роза, за­ги­бая скла­доч­ки на своем пла­тье.

— Ко­неч­но, ко­неч­но, — одоб­рил ми­стер Грюд­жи­ус. — У вас с ним долж­но быть пол­ное еди­но­ду­шие. Когда он опять вас по­се­тит?

— Он толь­ко се­год­ня уехал. А при­е­дет на рож­де­ство.

— Пре­вос­ход­но. Стало быть, при сле­ду­ю­щем вашем сви­да­нии вы все по­дроб­но об­су­ди­те и со­об­щи­те мне, а я вы­пол­ню свои обя­за­тель­ства — чисто де­ло­вые! — перед до­стой­ной леди, си­дя­щей сей­час у окна. Ве­ро­ят­но, будут до­пол­ни­тель­ные рас­хо­ды — тем более на празд­ни­ках. — Огры­зок ка­ран­да­ша снова по­явил­ся в руках ми­сте­ра Грюд­жи­уса. — Сле­ду­ю­щая за­пись. «Про­ща­ние». Да. Те­перь, с ва­ше­го поз­во­ле­ния, моя до­ро­гая, я с вами по­про­ща­юсь.

Он неук­лю­же под­нял­ся с крес­ла. Роза тоже вста­ла.

— А не могу ли я, — ска­за­ла она, — по­про­сить вас тоже при­е­хать на рож­де­ство? Мне, может быть, нужно будет что-ни­будь вам ска­зать.

— Ну ра­зу­ме­ет­ся, моя до­ро­гая, — от­ве­тил он, ви­ди­мо по­льщен­ный (если можно ска­зать так о че­ло­ве­ке, на чьем лице ни­ко­гда не за­ме­ча­лось ви­ди­мых при­зна­ков ка­ких-ли­бо эмо­ций, при­ят­ных или непри­ят­ных). — Я чрез­вы­чай­но Уг­ло­ва­тый Че­ло­век и не умею вра­щать­ся в об­ще­стве, по­это­му на празд­ни­ках у меня не пред­ви­дит­ся ни­ка­ких свет­ских раз­вле­че­ний, кроме обеда с моим клер­ком, — тоже весь­ма уг­ло­ва­тым гос­по­ди­ном, ко­то­ро­го мне уда­лось за­лу­чить себе в по­мощ­ни­ки. Его отец, нор­фолк­ский фер­мер, каж­дый год по­сы­ла­ет мне в по­да­рок вскорм­лен­ную в окрест­но­стях Но­ри­ча ин­дей­ку, ка­ко­вую мы обыч­но и вку­ша­ем вдво­ем в пер­вый день рож­де­ства под со­усом из сель­де­рея. Я пря­мо-та­ки гор­жусь, моя до­ро­гая, тем, что вы хо­ти­те меня ви­деть. По моей долж­но­сти сбор­щи­ка аренд­ной платы, люди очень редко хотят меня ви­деть, и то, что вы об­на­ру­жи­ли такое же­ла­ние, это для меня при­ят­ная но­вин­ка.

Тут Роза, при­зна­тель­ная ми­сте­ру Грюд­жи­усу за столь быст­рое со­гла­сие на ее прось­бу, по­ло­жи­ла ручки ему на плечи, при­вста­ла на цы­поч­ки и креп­ко его по­це­ло­ва­ла.

— Бог мой! — вос­клик­нул ми­стер Грюд­жи­ус. — Бла­го­да­рю вас, моя до­ро­гая! Это боль­шая честь для меня — и боль­шое удо­воль­ствие. Мисс Твин­кл­тон, мы весь­ма при­ят­но по­бе­се­до­ва­ли с моей под­опеч­ной, и я боль­ше не буду до­ку­чать вам своим при­сут­стви­ем.

— Нет, нет, сэр, — с лю­без­ной снис­хо­ди­тель­но­стью воз­ра­зи­ла мисс Твин­кл­тон, вста­вая. — Не го­во­ри­те так — до­ку­чать! Ни в коем слу­чае. Я вам не раз­ре­шаю.

— Бла­го­да­рю вас, су­да­ры­ня. Я читал в га­зе­тах, — начал ми­стер Грюд­жи­ус, слег­ка за­пи­на­ясь, — что когда ка­кой-ни­будь знат­ный гость (но я, ко­неч­но, не знат­ный гость, от­нюдь нет) по­се­ща­ет школу (но это об­раз­цо­вое учеб­ное за­ве­де­ние, ко­неч­но, не про­сто школа, от­нюдь нет), он обык­но­вен­но про­сит от­пу­стить детей по­рань­ше или от­ме­нить на­ка­за­ние про­ви­нив­ше­му­ся. Сей­час днев­ные за­ня­тия в этом — э-э… кол­ле­дже, коего вы яв­ля­е­тесь до­стой­ной гла­вой, уже окон­че­ны, так что пер­вое не имеет смыс­ла. Но если кто-ни­будь из мо­ло­дых девиц сей­час э-э… в неми­ло­сти, то, может быть, вы поз­во­ли­те мне…

— Ах, ми­стер Грюд­жи­ус, ми­стер Грюд­жи­ус! — вос­клик­ну­ла мисс Твин­кл­тон, с це­ло­муд­рен­но ко­кет­ли­вой ужим­кой грозя ему паль­чи­ком. — О муж­чи­ны, муж­чи­ны! Как вам не стыд­но по­до­зре­вать нас, бед­ных опо­ро­чен­ных блю­сти­те­лей дис­ци­пли­ны, в же­сто­ко­сер­дии по от­но­ше­нию к на­ше­му полу! И как вы уве­ре­ны в нашем мяг­ко­сер­дии по от­но­ше­нию к ва­ше­му полу! Но так как мисс Фер­ди­нанд страж­дет сей­час под тя­же­стью бас­но­пис­ца, — мисс Твин­кл­тон имела в виду тяж­кие труды этой де­ви­цы по пе­ре­пи­сы­ва­нию басен мосье Ла­фон­те­на, — то будь­те добры, Роза, ми­лоч­ка, пой­ди­те к ней и ска­жи­те, что на­ка­за­ние от­ме­ня­ет­ся из ува­же­ния к хо­да­тай­ству ва­ше­го опе­ку­на, ми­сте­ра Грюд­жи­уса!

Тут мисс Твин­кл­тон сде­ла­ла глу­бо­кий ре­ве­ранс — до того уж глу­бо­кий, что даже страш­но по­ду­мать, какие чу­де­са долж­ны были вы­тво­рять при этом ее по­чтен­ные ноги, — и по­бе­до­нос­но вы­пря­ми­лась, в доб­рых трех шагах рас­сто­я­ния от ис­ход­ной точки.

Счи­тая необ­хо­ди­мым по­ви­дать­ся с ми­сте­ром Джас­пе­ром до сво­е­го отъ­ез­да из Клой­стерг­э­ма, ми­стер Грюд­жи­ус на­пра­вил­ся к до­ми­ку над во­ро­та­ми и под­нял­ся по лест­ни­це. Но дверь была за­пер­та, на при­ко­ло­той к ней бу­маж­ке на­пи­са­но — «Я в со­бо­ре», и тут толь­ко ми­стер Грюд­жи­ус вспом­нил, что в этот час в со­бо­ре обыч­но идет служ­ба. Он снова спу­стил­ся вниз, про­шел по аллее и оста­но­вил­ся на ши­ро­ких за­пад­ных две­рей со­бо­ра; обе их створ­ки были рас­пах­ну­ты на­стежь, так как день, хотя и ко­рот­кий по-осен­не­му, был ясный и теп­лый и этим вос­поль­зо­ва­лись, чтобы про­вет­рить цер­ковь. Ми­стер Грюд­жи­ус за­гля­нул через порог.

— Бог ты мой! — ска­зал он. — Как будто смот­ришь в самое нутро Ста­ри­ка Вре­ме­ни!

Ста­рик Время дох­нул ему в лицо; из-под сво­дов, от гроб­ниц и скле­пов до­нес­лось ле­де­ня­щее ду­но­ве­ние; по углам уже сгу­ща­лись мрач­ные тени; зе­ле­ная пле­сень на сте­нах ис­то­ча­ла сы­рость; ру­би­ны и сап­фи­ры, рас­сы­пан­ные по ка­мен­но­му полу про­ни­кав­ши­ми сквозь цвет­ные стек­ла ко­сы­ми лу­ча­ми солн­ца, на­чи­на­ли гас­нуть. За ре­шет­кою ал­та­ря на сту­пень­ках, над ко­то­ры­ми вы­сил­ся уже оку­тан­ный тьмой орган, еще смут­но бе­ле­ли сти­ха­ри прич­та; и вре­ме­на­ми слы­шал­ся сла­бый над­трес­ну­тый голос, ко­то­рый что-то мо­но­тон­но бор­мо­тал, то чуть по­гром­че, то со­всем за­ти­хая. Сна­ру­жи, на воль­ном воз­ду­хе, река, зе­ле­ные паст­би­ща и бурые пашни, ближ­ние ло­щи­ны и убе­га­ю­щие вдаль холмы — все было за­ли­то алым пла­ме­нем за­ка­та; окон­ца вет­ря­ных мель­ниц и фер­мер­ских до­ми­ков го­ре­ли как бляхи из ко­ва­но­го зо­ло­та. А в со­бо­ре все было серым, мрач­ным, по­гре­баль­ным; и сла­бый над­трес­ну­тый голос все что-то бор­мо­тал, бор­мо­тал, дро­жа­щий, пре­ры­ви­стый, как голос уми­ра­ю­ще­го. Вне­зап­но всту­пи­ли орган и хор, и голос уто­нул в море му­зы­ки. Потом море от­хлы­ну­ло, и уми­ра­ю­щий голос еще раз воз­вы­сил­ся в сла­бой по­пыт­ке что-то до­го­во­рить — но море на­хлы­ну­ло снова, смяло его и при­кон­чи­ло уда­ра­ми волн, и за­кло­ко­та­ло под сво­да­ми, и гря­ну­ло о крышу, и взмет­ну­лось в самую высь со­бор­ной башни. А затем море вдруг вы­сох­ло и на­ста­ла ти­ши­на.

Ми­стер Грюд­жи­ус к этому вре­ме­ни успел про­брать­ся ближе к ал­та­рю, и те­перь нав­стре­чу ему текли люд­ские волны.

— Что-ни­будь слу­чи­лось? — быст­ро спро­сил Джас­пер, под­хо­дя к нему. — За вами по­сы­ла­ли?

— Нет, нет. Я при­е­хал по соб­ствен­но­му по­чи­ну. По­ви­дал­ся с моей оча­ро­ва­тель­ной под­опеч­ной и те­перь со­би­ра­юсь в об­рат­ный путь.

— Как вы ее нашли — здо­ро­вой и бла­го­по­луч­ной?

— О да, вполне. Вот уж имен­но можно ска­зать — цве­тет как цве­то­чек. А я при­е­хал, соб­ствен­но, затем, чтобы разъ­яс­нить ей, что такое по­молв­ка, обу­слов­лен­ная, как в дан­ном слу­чае, волей по­кой­ных ро­ди­те­лей.

— Ну и что же она такое, по-ва­ше­му?

Ми­стер Грюд­жи­ус за­ме­тил, как блед­ны были губы ми­сте­ра Джас­пе­ра, когда он за­да­вал этот во­прос, и при­пи­сал это дей­ствию хо­ло­да и сы­ро­сти.

— Я при­е­хал, соб­ствен­но, затем, чтобы ска­зать ей, что такую по­молв­ку нель­зя счи­тать обя­за­тель­ной, если хотя бы одна из сто­рон имеет воз­ра­же­ния — такие, на­при­мер, как от­сут­ствие сер­деч­ной склон­но­сти или неже­ла­ние всту­пать в брак.

— Смею спро­сить — у вас были ка­кие-ни­будь осо­бые при­чи­ны для таких разъ­яс­не­ний?

— Толь­ко одна, сэр, — сухо от­ве­тил ми­стер Грюд­жи­ус, — я счи­тал, что это мой долг. — Потом до­ба­вил: — Не оби­жай­тесь на меня, ми­стер Джас­пер. Я знаю, как вы при­вя­за­ны к сво­е­му пле­мян­ни­ку и как близ­ко при­ни­ма­е­те к серд­цу его ин­те­ре­сы. Но уве­ряю вас, этот шаг, ко­то­рый я се­год­ня пред­при­нял, от­нюдь не был под­ска­зан ка­ки­ми-ли­бо со­мне­ни­я­ми в чув­ствах ва­ше­го пле­мян­ни­ка или неува­же­ни­ем к нему.

— Вы очень де­ли­кат­но это вы­ра­зи­ли, — ска­зал Джас­пер и дру­же­ски пожал ло­коть ми­сте­ра Грюд­жи­уса, когда оба они, по­вер­нув­шись, мед­лен­но на­пра­ви­лись к вы­хо­ду.

Ми­стер Грюд­жи­ус снял шляпу, при­гла­дил во­ло­сы, удо­вле­тво­рен­но кив­нул и снова надел шляпу.

— Держу пари, — улы­ба­ясь, ска­зал Джас­пер; губы у него были так блед­ны, что он сам, долж­но быть, это чув­ство­вал и, го­во­ря, все время по­ку­сы­вал их и про­во­дил по ним язы­ком, — держу пари, что она не вы­ра­зи­ла же­ла­ния рас­торг­нуть свою по­молв­ку с Нэдом.

— И вы не про­иг­ра­е­те, — от­ве­чал ми­стер Грюд­жи­ус. — Ко­неч­но, у столь юного со­зда­ния, да еще оди­но­кой си­рот­ки, воз­мож­на при таких об­сто­я­тель­ствах из­вест­ная сдер­жан­ность, де­ви­че­ская стыд­ли­вость, неже­ла­ние по­свя­щать по­сто­рон­них в свои ма­лень­кие сер­деч­ные тайны — я не знаю, все это не по моей части, — но с этим надо счи­тать­ся, как вы по­ла­га­е­те?

— Вне вся­ких со­мне­ний.

— Я рад, что вы так ду­ма­е­те. По­то­му что, ви­ди­те ли, — ми­стер Грюд­жи­ус все это время осто­рож­но под­би­рал­ся к тому, что сама Роза ска­за­ла о по­сред­ни­че­стве ми­сте­ра Джас­пе­ра, — по­то­му что у нее, ви­ди­те ли, есть такое чув­ство, что все пред­ва­ри­тель­ные пе­ре­го­во­ры долж­ны про­ис­хо­дить толь­ко между нею и ми­сте­ром Эдви­ном Дру­дом. По­ни­ма­е­те? Мы ей не нужны. По­ни­ма­е­те?

Джас­пер при­кос­нул­ся к своей груди и ска­зал ка­ким-то мятым го­ло­сом:

— То есть я не нужен.

Ми­стер Грюд­жи­ус тоже при­кос­нул­ся к своей груди.

— Я ска­зал, мы. Так что пусть они сами, вдво­ем, все об­су­дят и ула­дят, когда ми­стер Эдвин Друд при­е­дет сюда на рож­де­ство. А уж потом вы­сту­пим мы и до­кон­чим осталь­ное.

— Зна­чит, вы с ней до­го­во­ри­лись, что тоже при­е­де­те на рож­де­ство? — спро­сил Джас­пер. — По­ни­маю! Ми­стер Грюд­жи­ус, вы толь­ко что го­во­ри­ли о моем от­но­ше­нии к пле­мян­ни­ку и вы со­вер­шен­но правы — я питаю к нему ис­клю­чи­тель­ную при­вя­зан­ность, и сча­стье моего до­ро­го­го, маль­чи­ка, до сих пор знав­ше­го в жизни толь­ко ра­до­сти и удачи, его сча­стье мне до­ро­же, чем мое соб­ствен­ное. Но, как вы спра­вед­ли­во за­ме­ти­ли, с чув­ства­ми мо­ло­дой де­ви­цы тоже надо счи­тать­ся, и тут, ко­неч­но, я дол­жен сле­до­вать вашим ука­за­ни­ям. Со­гла­сен. Стало быть, на­сколь­ко я по­ни­маю, на рож­де­стве они под­го­то­вят­ся к маю и сами ула­дят все, что ка­са­ет­ся сва­дьбы, а нам оста­нет­ся толь­ко под­го­то­вить де­ло­вую часть и в день рож­де­ния Эдви­на сло­жить с себя наши опе­кун­ские обя­зан­но­сти.

— Так и я это по­ни­маю, — под­твер­дил ми­стер Грюд­жи­ус, по­жи­мая ему на про­ща­ние руку. — Да бла­го­сло­вит их бог!

— Да спа­сет их бог! — вос­клик­нул Джас­пер.

— Я ска­зал — бла­го­сло­вит, — за­ме­тил ми­стер Грюд­жи­ус, огля­ды­ва­ясь на него через плечо.

— А я ска­зал — спа­сет, — воз­ра­зил Джас­пер. — Разве это не одно и то же?


Глава X 
По­пыт­ки при­ми­ре­ния

Неод­но­крат­но от­ме­ча­лось, что жен­щи­ны об­ла­да­ют пре­лю­бо­пыт­ной спо­соб­но­стью уга­ды­вать ха­рак­тер че­ло­ве­ка, спо­соб­но­стью, оче­вид­но, врож­ден­ной и ин­стинк­тив­ной, ибо к своим вы­во­дам они при­хо­дят от­нюдь не путем по­сле­до­ва­тель­но­го рас­суж­де­ния и даже не могут сколь­ко-ни­будь удо­вле­тво­ри­тель­но объ­яс­нить, как это у них по­лу­чи­лось. Но взгля­ды свои они вы­ска­зы­ва­ют с по­ра­зи­тель­ной уве­рен­но­стью, даже когда эти взгля­ды вовсе не сов­па­да­ют с мно­го­чис­лен­ны­ми на­блю­де­ни­я­ми лиц про­ти­во­по­лож­но­го пола. Реже от­ме­ча­лась дру­гая черта этих жен­ских до­га­док (под­вер­жен­ных ошиб­кам, как и все че­ло­ве­че­ские взгля­ды) — а имен­но, что жен­щи­ны ре­ши­тель­но не спо­соб­ны их пе­ре­смот­реть, и од­на­ж­ды вы­ра­зив свое мне­ние, после уж ни за что от него не от­ка­жут­ся, хотя бы дей­стви­тель­ность его в даль­ней­шем и опро­верг­ла, что род­нит та­ко­вые жен­ские суж­де­ния с пред­рас­суд­ка­ми. Более того: даже самая от­да­лен­ная воз­мож­ность про­ти­во­ре­чия и опро­вер­же­ния по­буж­да­ет пре­крас­ную от­гад­чи­цу еще го­ря­чее и упор­нее на­ста­и­вать на своем, по­доб­но за­ин­те­ре­со­ван­но­му сви­де­те­лю на суде — так глу­бо­ко и лично она свя­зы­ва­ет себя со своей до­гад­кой.

— Не ду­ма­ешь ли ты, ма­моч­ка, — ска­зал од­на­ж­ды млад­ший ка­но­ник своей ма­те­ри, когда она си­де­ла с вя­за­ньем в его ма­лень­кой биб­лио­теч­ной ком­на­те, — не ду­ма­ешь ли ты, что ты слиш­ком уж стро­га к ми­сте­ру Неви­лу?

— Нет, Септ, не думаю, — воз­ра­зи­ла ста­рая дама.

— Давай об­су­дим это, ма­моч­ка.

— По­жа­луй­ста, Септ. Не воз­ра­жаю. Ка­жет­ся, я ни­ко­гда не от­ка­зы­ва­лась что-ли­бо об­су­дить. — При этом ленты на ее чеп­чи­ке так за­тряс­лись, как будто про себя она при­ба­ви­ла: — И хо­те­ла бы я по­смот­реть, какое об­суж­де­ние за­ста­вит меня из­ме­нить мои взгля­ды!

— Хо­ро­шо, ма­моч­ка, — со­гла­сил­ся ее ми­ро­лю­би­вый сын. — Ко­неч­но, что может быть лучше, чем об­су­дить во­прос со всех сто­рон, бес­при­страст­но, с от­кры­той душой!

— Да, милый, — ко­рот­ко от­вет­ство­ва­ла ста­рая дама, всем своим видом по­ка­зы­вая, что ее соб­ствен­ная душа за­пер­та на­глу­хо.

— Ну вот! В тот зло­по­луч­ный вечер ми­стер Невил, ко­неч­но, вел себя очень дурно, — но ведь это было под вли­я­ни­ем гнева!

— И глинт­вей­на, — до­ба­ви­ла ста­рая дама.

— Верно. Не спорю. Но мне ка­жет­ся, оба мо­ло­дых че­ло­ве­ка были при­мер­но в оди­на­ко­вом со­сто­я­нии.

— А мне не ка­жет­ся, — от­па­ри­ро­ва­ла ста­рая дама.

— Да по­че­му же, ма­моч­ка?..

— Не ка­жет­ся, вот и все, — твер­до за­яви­ла ста­рая дама. — Но я, ко­неч­но, не от­ка­зы­ва­юсь это об­су­дить.

— Милая ма­моч­ка, как же мы будем это об­суж­дать, если ты сразу за­ни­ма­ешь такую непри­ми­ри­мую по­зи­цию?

— А уж за это ты вини ми­сте­ра Неви­ла, а не меня, — стро­го и с до­сто­ин­ством по­яс­ни­ла ста­рая дама.

— Ма­моч­ка! Да по­че­му же ми­сте­ра Неви­ла?..

— По­то­му, — ска­за­ла мис­сис Кри­спаркл, воз­вра­ща­ясь к ис­ход­ной точке, — по­то­му что он вер­нул­ся домой пья­ный и тем опо­зо­рил наш дом и вы­ка­зал неува­же­ние к нашей, семье.

— Это все верно, ма­моч­ка. Он сам очень этим огор­чен и глу­бо­ко рас­ка­и­ва­ет­ся.

— Если б не ми­стер Джас­пер — не его де­ли­кат­ность и за­бот­ли­вость, — он ведь сам по­до­шел ко мне на дру­гой день в церк­ви сей­час же после служ­бы, не успев даже снять сти­харь, и спро­сил, не на­пу­га­лась ли я ночью, не был ли грубо по­тре­во­жен мой сон — я бы, по­жа­луй, так и не узна­ла об этом при­скорб­ном про­ис­ше­ствии!

— При­знать­ся, ма­моч­ка, мне очень хо­те­лось все это от тебя скрыть. Но тогда я еще не решил. Я стал ис­кать Джас­пе­ра, чтобы по­го­во­рить, по­со­ве­то­вать­ся — не лучше ли нам с ним об­щи­ми уси­ли­я­ми по­ту­шить эту ис­то­рию в самом за­ро­ды­ше — и вдруг вижу, он раз­го­ва­ри­ва­ет с тобой. Так что было уже позд­но.

— Да уж, ко­неч­но, позд­но, Септ. Бед­ный ми­стер Джас­пер, на нем прямо лица не было — после всего что ему при­ш­лось пе­ре­жить за эту ночь.

— Ма­моч­ка, если я хотел скрыть от тебя, так ведь это ради тво­е­го спо­кой­ствия, чтобы ты не вол­но­ва­лась и не тре­во­жи­лась, и ради блага обоих мо­ло­дых людей — чтобы из­ба­вить их от непри­ят­но­стей. Я толь­ко ста­рал­ся наи­луч­шим об­ра­зом вы­пол­нить свой долг — в меру моего ра­зу­ме­ния.

Ста­рая дама тот­час от­ло­жи­ла вя­за­нье и, пе­рей­дя через ком­на­ту, по­це­ло­ва­ла сына.

— Я знаю, Септ, до­ро­гой мой, — ска­за­ла она.

— Как бы там ни было, а те­перь уж об этом го­во­рит весь город, — про­дол­жал, по­ти­рая ухо, ми­стер Кри­спаркл после того, как его мать снова села и при­ня­лась за вя­за­нье, — и я бес­си­лен.

— А я тогда же ска­за­ла, Септ, — от­ве­ча­ла ста­рая дама, — что я пло­хо­го мне­ния о ми­сте­ре Неви­ле. И сей­час скажу: я о нем пло­хо­го мне­ния. Я тогда же ска­за­ла и сей­час скажу: я на­де­юсь, что он ис­пра­вит­ся, но я в это не верю. — И ленты на чеп­чи­ке мис­сис Кри­спаркл опять при­шли в со­тря­се­ние.

— Мне очень груст­но это слы­шать, ма­моч­ка…

— Мне очень груст­но это го­во­рить, милый, — пе­ре­би­ла ста­рая дама, энер­гич­но дви­гая спи­ца­ми, — но ни­че­го не могу по­де­лать.

— …по­то­му что, — про­дол­жал млад­ший ка­но­ник, — нель­зя от­ри­цать, что ми­стер Невил очень при­ле­жен и вни­ма­те­лен, и де­ла­ет боль­шие успе­хи, и — как мне ка­жет­ся — очень при­вя­зан ко мне.

— По­след­нее вовсе не его за­слу­га, — быст­ро вме­ша­лась ста­рая дама. — А если он го­во­рит, что это его за­слу­га, так тем хуже: зна­чит, он хва­стун.

— Ма­моч­ка, да он же ни­ко­гда этого не го­во­рил!..

— Может, и не го­во­рил, — от­ве­ча­ла ста­рая дама. — Но это ни­че­го не ме­ня­ет.

В лас­ко­вом взгля­де ми­сте­ра Кри­спарк­ла, об­ра­щен­ном на его милую фар­фо­ро­вую пас­туш­ку, быст­ро ше­ве­ля­щую спи­ца­ми, не было и следа раз­дра­же­ния; ско­рее в нем чи­та­лось не ли­шен­ное юмора со­зна­ние, что с та­ки­ми оча­ро­ва­тель­ны­ми фар­фо­ро­вы­ми су­ще­ства­ми бес­по­лез­но спо­рить.

— Кроме того, Септ, ты спро­си себя: чем он был бы без своей сест­ры? Ты от­лич­но зна­ешь, какое она имеет на него вли­я­ние; ты зна­ешь, какие у нее спо­соб­но­сти; ты зна­ешь, что все, что он учит для тебя, они учат вме­сте. Вычти из своих по­хвал то, что при­хо­дит­ся на ее долю, и скажи, что тогда оста­нет­ся ему?

При этих сло­вах ми­стер Кри­спаркл впал в за­дум­чи­вость — и перед ним на­ча­ли всплы­вать вос­по­ми­на­ния. Он вспом­нил о том, как часто видел брата и сест­ру в ожив­лен­ной бе­се­де над ка­ким-ни­будь из его ста­рых учеб­ни­ков — то сту­де­ным утром, когда он по за­ин­де­ве­лой траве на­прав­лял­ся к клой­стерг­эм­ской пло­тине для обыч­но­го сво­е­го бод­ря­ще­го ку­па­нья; то под вечер, когда он под­став­лял лицо за­кат­но­му ветру, взо­брав­шись на свой лю­би­мый на­блю­да­тель­ный пункт — вы­ся­щий­ся над до­ро­гой край мо­на­стыр­ских раз­ва­лин, а две ма­лень­кие фи­гур­ки про­хо­ди­ли внизу вдоль реки, в ко­то­рой уже от­ра­жа­лись огни го­ро­да, от­че­го еще тем­нее и пе­чаль­ней ка­за­лись оде­тые су­мра­ком бе­ре­га. Он вспом­нил о том, как понял ма­ло-по­ма­лу, что, обу­чая од­но­го, он, в сущ­но­сти, обу­ча­ет двоих, и неволь­но — почти неза­мет­но для са­мо­го себя — стал при­спо­саб­ли­вать свои разъ­яс­не­ния для обоих жаж­ду­щих умов — того, с ко­то­рым на­хо­дил­ся в еже­днев­ном об­ще­нии, и того, с ко­то­рым со­при­ка­сал­ся толь­ко через по­сред­ство пер­во­го. Он вспом­нил о слу­хах, до­хо­див­ших до него из Жен­ской Оби­те­ли, — о том, что Елена, к ко­то­рой он вна­ча­ле от­нес­ся с таким недо­ве­ри­ем за ее гор­дость и власт­ность, со­вер­шен­но по­ко­ри­лась ма­лень­кой фее (как он на­зы­вал неве­сту Эдви­на) и учит­ся у нее всему, что та знает. Он думал об этой стран­ной и тро­га­тель­ной друж­бе между двумя су­ще­ства­ми, внешне столь несхо­жи­ми. А боль­ше всего он думал — и удив­лял­ся, — как это вышло, что все это на­ча­лось ка­кой-ни­будь месяц назад, а уже стало неотъ­ем­ле­мой ча­стью его жизни?

Вся­кий раз как до­сто­по­чтен­ный Сеп­ти­мус впа­дал в за­дум­чи­вость, мать его ви­де­ла в том вер­ный при­знак, что ему необ­хо­ди­мо под­кре­пить­ся. Так и па сей раз ми­ло­вид­ная ста­рая дама тот­час по­спе­ши­ла в сто­ло­вую к бу­фе­ту, дабы из­влечь из него тре­бу­е­мое под­креп­ле­нье, в виде ста­кан­чи­ка кон­стан­ции и до­маш­них су­ха­ри­ков. Это был уди­ви­тель­ный буфет, до­стой­ный Клой­стерг­э­ма и Дома млад­ше­го ка­но­ни­ка. Со стены над ним взи­рал на вас порт­рет Ген­де­ля в за­ви­том па­ри­ке, с мно­го­зна­чи­тель­ной улыб­кой на устах и с вдох­но­вен­ным взо­ром, как бы го­во­рив­ши­ми, что уж ему-то хо­ро­шо из­вест­но со­дер­жи­мое этого бу­фе­та и он су­ме­ет все за­клю­чен­ные в нем гар­мо­нии со­че­тать в одну ве­ли­ко­леп­ную фугу. Это был не ка­кой-ни­будь за­уряд­ный буфет с про­стец­ки­ми створ­ка­ми на пет­лях, ко­то­рые, рас­пах­нув­шись, от­кры­ва­ют все сразу, без вся­кой по­сте­пен­но­сти. Нет, в этом за­ме­ча­тель­ном бу­фе­те за­мо­чек на­хо­дил­ся на самой се­ре­дине — там, где смы­ка­лись по го­ри­зон­та­ли две раз­движ­ные двер­цы. Для того чтобы про­ник­нуть в верх­нее от­де­ле­ние, надо было верх­нюю двер­цу сдви­нуть вниз (об­ле­кая, таким об­ра­зом, ниж­нее от­де­ле­ние в двой­ную тайну), и тогда вашим гла­зам пред­ста­ва­ли глу­бо­кие полки и на них гор­шоч­ки с пи­ку­ля­ми, банки с ва­ре­ньем, же­стя­ные ко­ро­боч­ки, ящич­ки с пря­но­стя­ми и белые с синим эк­зо­ти­че­ско­го вида со­су­ды — аро­мат­ные вме­сти­ли­ща им­би­ря и ма­ри­но­ван­ных та­ма­рин­дов. На жи­во­те у каж­до­го из этих бла­го­душ­ных оби­та­те­лей бу­фе­та было на­пи­са­но его имя. Пи­ку­ли, все в яр­ко-ко­рич­не­вых за­стег­ну­тых до­вер­ху дву­борт­ных сюр­ту­ках, а в ниж­ней своей части об­ле­чен­ные в более скром­ные, жел­то­ва­тые или тем­но-се­рые тона, оса­ни­сто от­ре­ко­мен­до­вы­ва­лись пе­чат­ны­ми бук­ва­ми как «Грец­кий орех», «Кор­ни­шо­ны», «Ка­пу­ста», «Го­лов­ки лука», «Цвет­ная ка­пу­ста», «Смесь» и про­чие члены этой знат­ной фа­ми­лии. Ва­ре­нье, более жен­ствен­ное по при­ро­де, о чем сви­де­тель­ство­ва­ли укра­шав­шие его па­пи­льот­ки, кал­ли­гра­фи­че­ским жен­ским по­чер­ком, как бы неж­ным го­лос­ком, со­об­ща­ло свои раз­но­об­раз­ные имена: «Ма­ли­на», «Кры­жов­ник», «Аб­ри­ко­сы», «Сливы», «Терен», «Яб­ло­ки» и «Пер­си­ки». Если за­дер­нуть за­на­вес за этими оча­ро­ва­тель­ни­ца­ми и сдви­нуть вверх ниж­нюю двер­цу, об­на­ру­жи­ва­лись апель­си­ны, в со­про­вож­де­нии со­лид­ных раз­ме­ров ла­ки­ро­ван­ной са­хар­ни­цы, дол­жен­ству­ю­щей смяг­чить их кис­ло­ту, если бы они ока­за­лись незре­лы­ми. Далее сле­до­ва­ла при­двор­ная свита этих цар­ствен­ных особ — до­маш­нее пе­че­нье, со­лид­ный ло­моть кекса с изю­мом и строй­ные, удли­нен­ной формы, биск­ви­ты, так на­зы­ва­е­мые «дам­ские паль­чи­ки», кои над­ле­жа­ло це­ло­вать, пред­ва­ри­тель­но оку­нув их в слад­кое вино. В самом низу, под мас­сив­ным свин­цо­вым сво­дом, хра­ни­лись вина и раз­лич­ные на­стой­ки; от­сю­да ис­хо­дил вкрад­чи­вый ше­по­ток: «Апель­си­но­вая», «Ли­мон­ная», «Мин­даль­ная», «Тмин­ная». В за­клю­че­ние надо ска­зать, что этот ред­кост­ный буфет — всем бу­фе­там буфет, ко­роль среди бу­фе­тов — имел еще одну при­ме­ча­тель­ную осо­бен­ность: год за годом реяли во­круг него гу­дя­щие от­го­лос­ки ор­га­на и со­бор­ных ко­ло­ко­лов; он был про­ни­зан ими; и эти му­зы­каль­ные пчелы су­ме­ли, долж­но быть, из­влечь сво­е­го рода ду­хов­ный мед из всего, что в нем хра­ни­лось; ибо давно уже было за­ме­че­но, что если ко­му-ни­будь слу­ча­лось ныр­нуть в этот буфет (по­гру­жая в него го­ло­ву, плечи и локти, как того тре­бо­ва­ла глу­би­на полок), то вы­ны­ри­вал он на свет божий все­гда с необык­но­вен­но слад­ким лицом, слов­но с ним со­вер­ши­лось некое са­хар­ное пре­об­ра­же­ние.

До­сто­по­чтен­ный Сеп­ти­мус с го­тов­но­стью от­да­вал себя на жерт­ву не толь­ко этому ве­ли­ко­леп­но­му бу­фе­ту, но и про­пи­тан­но­му ост­ры­ми за­па­ха­ми ле­кар­ствен­но­му шкаф­чи­ку — вме­сти­ли­щу це­леб­ных трав, в ко­то­ром также хо­зяй­ни­ча­ла фар­фо­ро­вая пас­туш­ка. Каких толь­ко изу­ми­тель­ных на­сто­ев — из ген­ци­а­ны, мяты, шал­фея, пет­руш­ки, ти­мья­на, руты и роз­ма­ри­на — не по­гло­щал его му­же­ствен­ный же­лу­док! В какие толь­ко чу­до­дей­ствен­ные ком­прес­сы, пе­ре­сло­ен­ные су­хи­ми ли­стья­ми, не уку­ты­вал он свое ру­мя­ное и улыб­чи­вое лицо, когда у его ма­те­ри по­яв­ля­лось ма­лей­шее по­до­зре­ние в том, что он стра­да­ет зуб­ном болью! Каких толь­ко бо­та­ни­че­ских мушек не на­леп­ли­вал он себе на щеку или на лоб, когда милая ста­руш­ка про­зре­ва­ла там почти недо­ступ­ный глазу пры­щик! В эту тра­во­ле­кар­ствен­ную тем­ни­цу, рас­по­ло­жен­ную на верх­ней пло­щад­ке лест­ни­цы — тес­ный чу­лан­чик с низ­ким по­тол­ком и вы­бе­лен­ны­ми сте­на­ми, где пучки сухих ли­стьев сви­са­ли с ржа­вых гвоз­дей или ле­жа­ли, рас­сы­пан­ные, на пол­ках, в со­сед­стве с объ­е­ми­сты­ми бу­ты­ля­ми, — сюда влек­ли до­сто­по­чтен­но­го Сеп­ти­му­са, как пре­сло­ву­то­го агнца, столь давно уже и столь неукос­ни­тель­но ве­до­мо­го на за­кла­ние, и здесь он, в от­ли­чие от по­мя­ну­то­го агнца, ни­ко­му не до­ку­чал, кроме са­мо­го себя. А он даже и не счи­тал это до­ку­кой, на­о­бо­рот ра­до­вал­ся от души, видя, что его хло­по­ту­нья мать счаст­ли­ва и до­воль­на, и без­ро­пот­но гло­тал все, что ему да­ва­ли, толь­ко на­по­сле­док, чтобы из­гнать непри­ят­ный вкус, оку­нал лицо и руки в боль­шую вазу с су­хи­ми ро­зо­вы­ми ле­пест­ка­ми и еще в дру­гую вазу с сухой ла­ван­дой, а затем ухо­дил, не опа­са­ясь дур­ных по­след­ствий от про­гло­чен­ных сна­до­бий, ибо столь же твер­до верил в очи­сти­тель­ную силу клой­стерг­эм­ской пло­ти­ны и соб­ствен­но­го здо­ро­во­го духа, сколь мало ве­ри­ла леди Мак­бет в та­ко­вые же свой­ства всех вод зем­ных.

На сей раз млад­ший ка­но­ник с ве­ли­чай­шим бла­го­ду­ши­ем выпил под­не­сен­ный ему ста­кан­чик Кон­стан­ции и, под­кре­пив­шись таким об­ра­зом, к удо­воль­ствию ма­те­ри, об­ра­тил­ся к оче­ред­ным своим за­ня­ти­ям. Их неуклон­ный и раз­ме­рен­ный по часам кру­го­обо­рот при­вел его в по­ло­жен­ное время в собор для со­вер­ше­ния ве­чер­ней служ­бы, а затем на обыч­ную про­гул­ку в су­мер­ках. Так как в со­бо­ре было очень хо­лод­но, ми­стер Кри­спаркл сразу пу­стил­ся рыс­цой, и этот бод­рый бег кон­чил­ся не менее бод­рой ата­кой на из­люб­лен­ный им при­го­рок, возле мо­на­стыр­ских раз­ва­лин, ко­то­рый он взял с ходу, ни разу не оста­но­вив­шись, чтобы пе­ре­ве­сти дух.

Бле­стя­ще со­вер­шив это вос­хож­де­ние, без ма­лей­ших при­зна­ков одыш­ки, он оста­но­вил­ся на вер­шине, глядя на рас­ки­нув­шу­ю­ся внизу реку. Клой­стерг­эм рас­по­ло­жен так неда­ле­ко от моря, что река здесь часто вы­бра­сы­ва­ет на берег мор­ские во­до­рос­ли. По­след­ним при­ли­вом их на­гна­ло еще боль­ше обыч­но­го, и это, а также бур­ле­ние воды, крики и плеск крыл бес­по­кой­но ме­чу­щих­ся вверх и вниз чаек и баг­ро­вое за­ре­во, на фоне ко­то­ро­го чер­ны­ми ка­за­лись ко­рич­не­вые па­ру­са ухо­дя­щих к морю бар­жей, — все это пред­ве­ща­ло штор­мо­вою ночь.

Ми­стер Кри­спаркл занят был раз­мыш­ле­ни­я­ми о кон­тра­сте между рас­тре­во­жен­ным, шум­ным морем и тихой га­ва­нью в Доме млад­ше­го ка­но­ни­ка, как вдруг за­ме­тил внизу у реки Неви­ла и Елену. Весь день эти двое не шли у него из ума, и те­перь, уви­дев их, он тот­час начал спус­кать­ся. Спуск был кру­той, а в неяс­ном ве­чер­нем свете даже и опас­ный для вся­ко­го, кроме ис­пы­тан­ных аль­пи­ни­стов. Но млад­ший ка­но­ник ни­ко­му по этой части не усту­пал и очу­тил­ся внизу рань­ше, чем дру­гой успел бы сойти до по­лу­го­ры.

— Неваж­ная по­го­да, мисс Ланд­лес! Вы не бо­и­тесь, что тут слиш­ком уж хо­лод­но и вет­ре­но для про­гу­лок? По край­ней мере после за­ка­та солн­ца и когда ветер дует с моря?

Елена от­ве­ти­ла, что нет, она этого не бо­ит­ся. Они с бра­том любят здесь гу­лять. Тут так уеди­нен­но.

— Да, очень уеди­нен­но, — со­гла­сил­ся ми­стер Кри­спаркл и пошел рядом с ними, решив вос­поль­зо­вать­ся удоб­ным слу­ча­ем. — Как раз такое ме­стеч­ко, где можно по­го­во­рить, не опа­са­ясь, что тебе по­ме­ша­ют. А я давно уже хочу по­го­во­рить с вами обо­и­ми. Ми­стер Невил, вы ведь рас­ска­зы­ва­е­те сест­ре обо всем, что у нас с вами про­ис­хо­дит?

— Обо всем, сэр.

— Стало быть, — ска­зал ми­стер Кри­спаркл, — ваша сест­ра знает, что я уже не раз со­ве­то­вал вам при­не­сти из­ви­не­ния за это при­скорб­ное про­ис­ше­ствие, слу­чив­ше­е­ся в пер­вый вечер после ва­ше­го при­ез­да?

Го­во­ря, он смот­рел на сест­ру, а не на брата, и она от­ве­ти­ла:

— Да.

— Я на­зы­ваю его при­скорб­ным, мисс Ланд­лес, в первую оче­редь по­то­му, что оно по­ро­ди­ло неко­то­рое предубеж­де­ние про­тив Неви­ла. Со­зда­лось мне­ние, будто он че­ре­с­чур уж горяч и вспыль­чив и не умеет обуз­ды­вать свои по­ры­вы. И по­это­му его из­бе­га­ют.

— Да, это, по-ви­ди­мо­му, так, — от­ве­ча­ла Елена, глядя на брата с со­стра­да­ни­ем и вме­сте с гор­до­стью, как бы вы­ра­жая этим взгля­дом свое глу­бо­кое убеж­де­ние в том, что люди к нему неспра­вед­ли­вы. — Такое мне­ние о нем су­ще­ству­ет. Я в этом не со­мне­ва­юсь, раз вы так го­во­ри­те. А кроме того, ваши слова под­твер­жда­ют­ся вся­ки­ми на­ме­ка­ми и вскользь бро­шен­ны­ми за­ме­ча­ни­я­ми, ко­то­рые я каж­дый день слышу.

— Так вот, — мягко, но твер­до про­дол­жал ми­стер Кри­спаркл, — разве это не при­скорб­но и разве это не сле­до­ва­ло бы ис­пра­вить? Ми­стер Невил недав­но в Клой­стерг­эме и со вре­ме­нем, я уве­рен, по­ка­жет себя в ином свете и опро­верг­нет это оши­боч­ное мне­ние. Но на­сколь­ко ра­зум­нее было бы сразу что-то сде­лать, а не по­ла­гать­ся на неопре­де­лен­ное бу­ду­щее! К тому же это не толь­ко ра­зум­но, это пра­виль­но. Ибо не под­ле­жит со­мне­нию, что Невил по­сту­пил дурно.

— Его вы­зва­ли на это, — по­пра­ви­ла Елена.

— Он был на­па­да­ю­щей сто­ро­ной, — в свою оче­редь по­пра­вил ми­стер Кри­спаркл.

Неко­то­рое время они шли молча. Потом Елена под­ня­ла глаза к млад­ше­му ка­но­ни­ку и ска­за­ла почти с уко­ром:

— Ми­стер Кри­спаркл, неуже­ли вы счи­та­е­те, что Невил дол­жен вы­ма­ли­вать про­ще­ние у мо­ло­до­го Друда или у ми­сте­ра Джас­пе­ра, ко­то­рый каж­дый день на него кле­ве­щет? Вы не мо­же­те так ду­мать. Вы сами так бы не сде­ла­ли, будь вы на его месте.

— Елена, я уже го­во­рил ми­сте­ру Кри­спарк­лу, — ска­зал Невил с по­чти­тель­ным взгля­дом в сто­ро­ну сво­е­го на­став­ни­ка, — что, если бы я мог ис­кренне, от всего серд­ца по­про­сить про­ще­ния, я бы это сде­лал. Но этого я не могу, а при­тво­рять­ся не хочу. Од­на­ко ты, Елена, тоже не права. Ведь пред­ла­гая ми­сте­ру Кри­спарк­лу по­ста­вить себя на мое место, ты как будто до­пус­ка­ешь мысль, что он спо­со­бен был сде­лать то, что я сде­лал.

— Прошу у него про­ще­ния, — ска­за­ла Елена.

— Вот ви­ди­те, — вме­шал­ся ми­стер Кри­спаркл, не упус­кая слу­чая об­ра­тить соб­ствен­ные слова Неви­ла в свою поль­зу, хотя и очень де­ли­кат­но и осто­рож­но, — вот ви­ди­те, вы сами оба неволь­но при­зна­е­те, что Невил был неправ. Так по­че­му же не пойти даль­ше и не при­знать это перед тем, кого он оскор­бил?

— Разве нет раз­ни­цы, — спро­си­ла Елена уже с дро­жью в го­ло­се, — между по­кор­но­стью бла­го­род­но­му и ве­ли­ко­душ­но­му че­ло­ве­ку и такой же по­кор­но­стью че­ло­ве­ку ме­лоч­но­му и низ­ко­му?

Рань­ше чем по­чтен­ный ка­но­ник со­брал­ся оспо­рить это тон­кое раз­ли­чие, за­го­во­рил Невил:

— Елена, по­мо­ги мне оправ­дать­ся перед ми­сте­ром Кри­спарк­лом. По­мо­ги мне убе­дить его, что я не могу пер­вый пойти на уступ­ки, не кривя душой и не ли­це­ме­ря. Для этого нужно, чтобы моя при­ро­да из­ме­ни­лась, а она не из­ме­ни­лась. Я вспо­ми­наю о том, как же­сто­ко меня оскор­би­ли и как по­ста­ра­лись еще углу­бить это нестер­пи­мое оскорб­ле­ние, и меня охва­ты­ва­ет злоба. Если уж го­во­рить на­чи­сто­ту, так я и сей­час злюсь, не мень­ше чем тогда.

— Невил, — с твер­до­стью ска­зал млад­ший ка­но­ник, — вы опять по­вто­ря­е­те этот жест, ко­то­рый мне так непри­я­тен.

— Про­сти­те, сэр, это у меня неволь­но. Я ведь при­знал­ся, что и сей­час зол.

— А я при­зна­юсь, — ска­зал ми­стер Кри­спаркл, — что не того ожи­дал от вас.

— Мне очень жаль огор­чать вас, сэр, но еще хуже было бы вас об­ма­ны­вать. А это был бы гру­бый обман, если бы я при­тво­рил­ся, будто вы смяг­чи­ли меня в этом от­но­ше­нии. Может быть, со вре­ме­нем вы и этого до­бье­тесь от труд­но­го уче­ни­ка, чье небла­го­при­ят­ное про­шлое вам из­вест­но; ваше вли­я­ние по­и­стине мо­гу­че. Но это время еще не при­шло, хоть я и бо­рол­ся с собой. Ведь это так, Елена, скажи?

И она, чьи тем­ные глаза не от­ры­ва­лись от лица ми­сте­ра Кри­спарк­ла, ска­за­ла — ему, а не брату:

— Да, это так.

После ми­ну­ты мол­ча­ния, во время ко­то­ро­го она на едва уло­ви­мый во­про­си­тель­ный взгляд брата от­ве­ти­ла таким же едва уло­ви­мым кив­ком го­ло­вы, Невил про­дол­жал:

— Я до сих пор не ре­шал­ся ска­зать вам одну вещь, сэр, ко­то­рую не дол­жен был от вас ута­и­вать. Надо было сразу при­знать­ся, как толь­ко вы впер­вые за­го­во­ри­ли о при­ми­ре­нии. Но мне это было нелег­ко, меня удер­жи­вал страх по­ка­зать­ся смеш­ным; этот страх был силен во мне, и, если бы не моя сест­ра, я бы, на­вер­но, и сей­час не ре­шил­ся за­го­во­рить. Ми­стер Кри­спаркл, я люблю мисс Бут­тон, люблю ее так го­ря­чо, что не могу вы­не­сти, когда с ней об­ра­ща­ют­ся небреж­но и свы­со­ка. И если бы даже я не чув­ство­вал нена­ви­сти к Друду за то, что он оскор­бил меня, я бы все равно нена­ви­дел его за то, что он оскорб­ля­ет ее. Ми­стер Кри­спаркл в край­нем изум­ле­нии по­смот­рел на Елену и про­чи­тал на ее вы­ра­зи­тель­ном лице под­твер­жде­ние слов брата — и моль­бу о по­мо­щи.

— Мо­ло­дая де­ви­ца, о ко­то­рой идет речь, — ска­зал он стро­го, — как вам от­лич­но из­вест­но, ми­стер Невил, в бли­жай­шее время вы­хо­дит замуж. По­это­му ваши чув­ства к ней — если они имеют тот осо­бый ха­рак­тер, на ко­то­рый вы на­ме­ка­е­те, — по мень­шей мере неумест­ны. А уж вы­сту­пать в роли за­щит­ни­ка этой мо­ло­дой леди про­тив из­бран­но­го ею су­пру­га, это с вашей сто­ро­ны, про­сто дер­зость. Да вы и ви­де­ли-то их всего один раз. Эта мо­ло­дая де­ви­ца стала по­дру­гой вашей сест­ры; и я удив­ля­юсь, что ваша сест­ра, хотя бы в ин­те­ре­сах своей по­дру­ги, не по­ста­ра­лась удер­жать вас от этого неле­по­го и предо­су­ди­тель­но­го увле­че­ния.

— Она ста­ра­лась, сэр, но без­успеш­но. Вы го­во­ри­те — су­пруг, а мне это все равно; я знаю толь­ко, что он не спо­со­бен на такую лю­бовь, какую мне вну­ши­ло это пре­крас­ное юное со­зда­ние, с ко­то­рым он об­ра­ща­ет­ся как с кук­лой. Он ее не любит, и он ее недо­сто­ин. От­дать ее та­ко­му че­ло­ве­ку — зна­чит по­гу­бить ее. А я люблю ее, а его пре­зи­раю и нена­ви­жу! — Эти слова он вы­крик­нул с таким рас­крас­нев­шим­ся лицом, с таким ярост­ным же­стом, что сест­ра быст­ро по­до­шла к нему и, схва­тив за руку, уко­риз­нен­но вос­клик­ну­ла:

— Невил! Невил!

Он опом­нил­ся, понял, что опять по­те­рял власть над своей страст­ной на­ту­рой, ко­то­рую в по­след­нее время так при­леж­но учил­ся сдер­жи­вать, и за­крыл лицо рукой, при­сты­жен­ный и пол­ный рас­ка­я­ния.

Ми­стер Кри­спаркл долго шел молча, вни­ма­тель­но глядя на Неви­ла и од­но­вре­мен­но об­ду­мы­вая, как стро­ить свою речь даль­ше. На­ко­нец он за­го­во­рил:

— Ми­стер Невил, ми­стер Невил, мне очень огор­чи­тель­но ви­деть в вас черты недоб­ро­го ха­рак­те­ра — столь же угрю­мо­го, мрач­но­го и бур­но­го, как эта на­дви­га­ю­ща­я­ся ночь. Это слиш­ком тре­вож­ные при­зна­ки, и они ли­ша­ют меня права от­не­стись к ва­ше­му увле­че­нию, в ко­то­ром вы сей­час при­зна­лись, как к че­му-то не сто­я­ще­му вни­ма­ния. На­о­бо­рот, я на­ме­рен уде­лить ему самое се­рьез­ное вни­ма­ние, и вот что я вам скажу. Эта рас­пря между вами и мо­ло­дым Дру­дом долж­на пре­кра­тить­ся. Имен­но по­то­му, что я те­перь знаю то, что се­год­ня услы­шал от вас, я ни в коем слу­чае не могу до­пу­стить, чтобы она про­дол­жа­лась, — тем более что вы жи­ве­те под моим кро­вом. У вас со­ста­ви­лось очень дур­ное мне­ние об Эдвине Друде; но это пре­врат­ное, оши­боч­ное мне­ние, под­ска­зан­ное вам за­ви­стью и сле­пым гне­вом. А на самом деле он бес­хит­рост­ный и доб­рый юноша. Я знаю, что в этом смыс­ле на него можно по­ло­жить­ся. Те­перь, по­жа­луй­ста, вы­слу­шай­те меня вни­ма­тель­но. Взве­сив все об­сто­я­тель­ства и учи­ты­вая за­ступ­ни­че­ство вашей сест­ры, я со­гла­сен, что при вашем при­ми­ре­нии с Эдви­ном вы име­е­те право тре­бо­вать, чтобы вам тоже пошли нав­стре­чу. Обе­щаю вам, что так и будет; даже боль­ше — он сде­ла­ет пер­вый шаг. Но при этом вы да­ди­те мне чест­ное слово хри­сти­а­ни­на и джентль­ме­на, что, со своей сто­ро­ны, раз и на­все­гда при­кон­чи­те эту ссору. Что будет в вашем серд­це, когда вы про­тя­не­те ему руку, это может знать толь­ко гос­подь, ис­пы­ту­ю­щий все серд­ца; но горе вам, если вы за­та­и­те в себе пре­да­тель­ство! Вот и все, что я хотел об этом ска­зать. Что же ка­са­ет­ся ва­ше­го неле­по­го увле­че­ния — про­сти­те, иначе я не могу его на­звать, — то я хотел бы за­дать вам один во­прос. На­сколь­ко я понял, вы рас­ска­за­ли о нем мне, но боль­ше никто, кроме вас и вашей сест­ры, о нем не знает? Это пра­виль­но? Елена тихо от­ве­ти­ла:

— Толь­ко мы трое знаем об этом.

— Ваша по­дру­га не знает?

— Кля­нусь вам, нет!

— В таком слу­чае, я прошу вас, ми­стер Невил, дать мне тор­же­ствен­ное обе­ща­ние, что вы и впредь со­хра­ни­те это увле­че­ние в тайне; что вы не поз­во­ли­те ему вли­ять на ваши даль­ней­шие по­ступ­ки и при­ло­жи­те все силы к тому, чтобы вы­рвать его из сво­е­го серд­ца. Вы долж­ны твер­до это ре­шить. Я не стану уве­рять вас, что это чув­ство скоро прой­дет; что это толь­ко ми­мо­лет­ный порыв; что у го­ря­чих мо­ло­дых людей легко воз­ни­ка­ют по­доб­ные фан­та­зии и столь же легко гас­нут. Оста­вай­тесь при своем убеж­де­нии, что никто еще не ис­пы­ты­вал такой ве­ли­кой стра­сти, что она долго еще будет жить в вас и что ее очень труд­но по­бо­роть. Тем боль­ше веса будет иметь ваше обе­ща­ние, если вы да­ди­те его от чи­сто­го серд­ца.

Невил уже два или три раза пы­тал­ся за­го­во­рить, но не мог.

— Я остав­ляю вас с вашей сест­рой, — ска­зал ми­стер Кри­спаркл. — Ей, кста­ти, уже пора воз­вра­щать­ся. Про­во­ди­те ее, а потом за­гля­ни­те ко мне в биб­лио­те­ку — я буду один.

— Не по­ки­дай­те нас, — умо­ля­ю­ще про­го­во­ри­ла Елена. — Еще ми­ну­точ­ку!

— Мне и ми­ну­ты не по­на­до­би­лось бы для от­ве­та, — ска­зал Невил, все еще за­сло­няя лицо ла­до­нью, — если б я не был до такой сте­пе­ни тро­нут вашей за­бо­той обо мне, ми­стер Кри­спаркл, вашим вни­ма­ни­ем ко мне, вашей де­ли­кат­но­стью и доб­ро­той. Ах, зачем в дет­стве у меня не было та­ко­го ру­ко­во­ди­те­ля?

— Так сле­дуй же за ним сей­час, Невил, — про­шеп­та­ла Елена. — Сле­дуй за ним к небу!

Было что-то в ее го­ло­се, что за­мкну­ло уста млад­ше­го ка­но­ни­ка, иначе он от­верг бы такое воз­ве­ли­че­ние своей особы. Те­перь же он лишь при­ло­жил палец к губам и пе­ре­вел взгляд на Неви­ла.

— Ска­зать, что я от всего серд­ца даю вам обе эти клят­вы, ска­зать, что и тени пре­да­тель­ства нет и не будет в моей душе — ах, это еще так мало! — про­дол­жал глу­бо­ко взвол­но­ван­ный Невил, — Я умо­ляю вас про­стить мне эту по­зор­ную сла­бость, эту вспыш­ку гнева, ко­то­рую я не сумел по­да­вить!

— Не меня надо про­сить о про­ще­нии, Невил, не меня. Вы зна­е­те, кому при­над­ле­жит выс­шая власть про­щать нас, людей, и от­пус­кать нам грехи. Мисс Елена, вы с бра­том близ­не­цы. Вы ро­ди­лись на свет с теми же за­дат­ка­ми, что и он, вы про­ве­ли свои юные годы в той же небла­го­при­ят­ной об­ста­нов­ке. Но вы все это по­бе­ди­ли в себе — неуже­ли вы не мо­же­те по­бе­дить это в нем? Вы ви­ди­те ка­мень пре­ткно­ве­ния, ле­жа­щий на его пути. Кто, как не вы, по­мо­жет ему пе­ре­сту­пить через эту пре­гра­ду?

— Кто как не вы, сэр? — от­клик­ну­лась Елена. — Что зна­чит мое вли­я­ние или моя ни­чтож­ная муд­рость по срав­не­нию с вашей?

— Вы вла­де­е­те муд­ро­стью любви, — воз­ра­зил млад­ший ка­но­ник, — а это, да будет вам из­вест­но, выс­шая муд­рость, какая есть на земле. Что же ка­са­ет­ся моей муд­ро­сти, то чем мень­ше мы будем го­во­рить об этом весь­ма обы­ден­ном ка­че­стве, тем лучше. Доб­рой ночи.

Она сжала про­тя­ну­тую ей руку и с бла­го­дар­но­стью, почти с бла­го­го­ве­ньем под­нес­ла ее к губам.

— О! — тихо вос­клик­нул млад­ший ка­но­ник. — Это слиш­ком боль­шая на­гра­да! — и, от­вер­нув­шись, пошел прочь.

На об­рат­ном пути, шагая в тем­но­те, он об­ду­мы­вал, как вер­нее до­бить­ся того, что он по­обе­щал Неви­лу. А до­бить­ся нужно, во что бы то ни стало. «На­вер­но, они меня же по­про­сят об­вен­чать их, — думал он, — жаль, что нель­зя это сде­лать зав­тра и чтобы они по­ско­рее уеха­ли. Но сей­час на оче­ре­ди дру­гое». Он взве­ши­вал, что будет пра­виль­нее и де­ли­кат­нее — на­пи­сать ли са­мо­му Эдви­ну или по­го­во­рить с Джас­пе­ром. Зная свою по­пу­ляр­ность среди со­бор­но­го прич­та, он скло­нял­ся ко вто­ро­му. А тут как раз за­све­ти­лись перед ним окна в до­ми­ке над во­ро­та­ми, и это опре­де­ли­ло его ре­ше­ние. «Буду ко­вать же­ле­зо, пока го­ря­чо, — ска­зал он. — Сей­час и зайду к нему».

Под­няв­шись по ка­мен­ной лест­ни­це, он по­сту­чал и, не по­лу­чив от­ве­та, осто­рож­но по­вер­нул ручку и за­гля­нул в ком­на­ту. Джас­пер спал на ку­шет­ке перед ка­ми­ном. Впо­след­ствии млад­ше­му ка­но­ни­ку не раз при­ш­лось вспом­нить, как Джас­пер вдруг вско­чил, еще не придя в себя после сна, и, слов­но в бреду, вы­крик­нул: «Что слу­чи­лось? Кто это сде­лал?»

— Это я, Джас­пер. Всего толь­ко я. Про­сти­те, что вас по­тре­во­жил.

Дикий блеск в гла­зах Джас­пе­ра погас, ви­ди­мо он узнал по­се­ти­те­ля. Он при­нял­ся пе­ре­дви­гать сту­лья, осво­бож­дая про­ход к ка­ми­ну.

— Мне гре­зи­лись ка­кие-то ужасы, и очень хо­ро­шо, что вы пре­рва­ли этот по­сле­обе­ден­ный сон, вред­ный для здо­ро­вья. Не го­во­ря уже о том, что я все­гда рад вас ви­деть.

— Бла­го­да­рю вас. Не знаю, так ли уж вас об­ра­ду­ет мое по­се­ще­ние — по край­ней мере в первую ми­ну­ту, — когда я объ­яс­ню, зачем при­шел. Но я про­по­вед­ник мира и сей­час тоже дей­ствую в ин­те­ре­сах мира. Ко­ро­че го­во­ря, Джас­пер, я хочу по­ми­рить наших мо­ло­дых под­опеч­ных. На лице Джас­пе­ра по­яви­лось ка­кое-то очень слож­ное вы­ра­же­ние не то сму­ще­ния, не то рас­те­рян­но­сти, ко­то­рое несколь­ко сму­ти­ло и ми­сте­ра Кри­спарк­ла, так как он не мог его раз­га­дать.

— А… как? — глухо и с за­пин­кой спро­сил Джас­пер после мол­ча­ния.

— Вот на­счет этого «как» я и хотел с вами по­бе­се­до­вать. Я прошу вас ока­зать мне боль­шую лю­без­ность и важ­ную услу­гу: убе­ди­те ва­ше­го пле­мян­ни­ка (с ми­сте­ром Неви­лом я уже пе­ре­го­во­рил) на­пи­сать вам ко­ро­тень­кое пись­мо — в его обыч­ной непри­нуж­ден­ной ма­не­ре — и вы­ра­зить в нем го­тов­ность пре­дать про­шлое за­бве­нию. Я знаю, какой он доб­рый юноша и какое вли­я­ние вы на него име­е­те. Я от­нюдь не оправ­ды­ваю Неви­ла, но надо все-та­ки при­знать, что он был же­сто­ко оби­жен.

Джас­пер, все с тем же недо­умен­ным и рас­те­рян­ным видом, от­вер­нул­ся к ка­ми­ну. И ми­стер Кри­спаркл, украд­кой на­блю­дав­ший за ним, тоже при­шел в недо­уме­ние, — на миг ему по­ка­за­лось, будто Джас­пер втайне что-то рас­счи­ты­ва­ет и со­об­ра­жа­ет, чего, ра­зу­ме­ет­ся, не могло быть.

— Я по­ни­маю, вы не мо­же­те сей­час бла­го­же­ла­тель­но от­не­стись к ми­сте­ру Неви­лу, — начал было млад­ший ка­но­ник, но Джас­пер пе­ре­бил его:

— Со­вер­шен­но верно. Не могу.

— Вполне есте­ствен­но. Я сам вся­че­ски осуж­даю его пла­чев­ное неуме­ние вла­деть собой, хотя на­де­юсь, что по­сте­пен­но мы с ним и это ис­пра­вим. Но он дал мне тор­же­ствен­ное обе­ща­ние впредь со­всем иначе вести себя с вашим пле­мян­ни­ком, если вы на пер­вых порах нам по­мо­же­те. И я не со­мне­ва­юсь, что он сдер­жит свое слово.

— Я при­вык ве­рить вам, ми­стер Кри­спаркл, и по­ла­гать­ся на ваше суж­де­ние. Вы дей­стви­тель­но уве­ре­ны, что мо­же­те по­ру­чить­ся за него?

— Уве­рен.

Сму­щен­ное вы­ра­же­ние, так сму­тив­шее и ми­сте­ра Кри­спарк­ла, ис­чез­ло с лица Джас­пе­ра.

— Очень хо­ро­шо. Вы не зна­е­те, какую тя­жесть сняли с моего серд­ца и от каких стра­хов меня из­ба­ви­ли. Я сде­лаю то, о чем вы про­си­те.

Ми­стер Кри­спаркл, об­ра­до­ван­ный столь быст­рым и пол­ным успе­хом сво­е­го хо­да­тай­ства, рас­сы­пал­ся в бла­го­дар­но­стях.

— Я это сде­лаю, — по­вто­рил Джас­пер, — по­то­му что ваше ру­ча­тель­ство — это вещь на­деж­ная, а мои стра­хи все так смут­ны и необос­но­ван­ны! Вы бу­де­те сме­ять­ся, — но, ска­жи­те, вы ве­де­те днев­ник?

— По одной строч­ке в день, не боль­ше.

— Мне и одной строч­ки было бы много, так бедна со­бы­ти­я­ми моя жизнь, если б этот днев­ник не был также днев­ни­ком жизни Нэда. Я про­чи­таю вам одну за­пись — толь­ко не смей­тесь! Вы пой­ме­те, когда она была сде­ла­на:

«Час ночи. — После всего, что я толь­ко что видел, меня тер­за­ет страх за моего до­ро­го­го маль­чи­ка, — бо­лез­нен­ный страх, про­тив ко­то­ро­го бес­силь­ны до­во­ды рас­суд­ка. Ста­рал­ся его пре­одо­леть, но все мои уси­лия тщет­ны. Де­мо­ни­че­ская ярость этого Неви­ла Ланд­ле­са, его нече­ло­ве­че­ская сила в ми­ну­ту гнева, жажда уни­что­жить про­тив­ни­ка, ко­то­рую я про­чи­тал в его гла­зах, — все это ужас­но встре­во­жи­ло меня. Впе­чат­ле­ние было на­столь­ко силь­ное, что я уже два­жды за­хо­дил в ком­на­ту моего до­ро­го­го маль­чи­ка, чтобы удо­сто­ве­рить­ся, что он спо­кой­но спит, а не лежит мерт­вый, пла­вая в соб­ствен­ной крови».

А вот еще за­пись, утром того же дня:

«Нэд уехал. Весел и бес­пе­чен, как все­гда. Я пы­тал­ся его предо­сте­речь, но он толь­ко рас­сме­ял­ся и ска­зал, что с Неви­лом он все­гда спра­вит­ся, слава богу, он ничем его не хуже. Ты-то не хуже его, да он-то хуже тебя, от­ве­тил я, он злой че­ло­век. Нэд про­дол­жал под­тру­ни­вать надо мной, но я все же про­во­дил его до са­мо­го ди­ли­жан­са и очень неохот­но с ним рас­стал­ся. Не могу от­де­лать­ся от недоб­рых пред­чув­ствий, — если можно на­звать пред­чув­стви­ем вывод, ос­но­ван­ный на бью­щих в глаза фак­тах».

— Из более позд­них за­пи­сей видно, — ска­зал в за­клю­че­ние Джас­пер, пе­ре­ли­сты­вая тет­радь, пре­жде чем от­ло­жить ее в сто­ро­ну, — что я еще не раз под­да­вал­ся этому мрач­но­му на­стро­е­нию. Но те­перь у меня есть ваше ру­ча­тель­ство, я за­пи­шу его здесь, и пусть оно по­слу­жит мне про­ти­во­яди­ем, если меня опять нач­нет одо­ле­вать страх.

— На­де­юсь, про­ти­во­ядие ока­жет­ся на­столь­ко силь­ным, — от­ве­чал ми­стер Кри­спаркл, — что вы в бли­жай­шее же время пре­да­ди­те огню эту тет­радь и вме­сте с ней все ваши недоб­рые пред­чув­ствия. Не мне вас ко­рить, Джас­пер, осо­бен­но се­год­ня, когда вы так ве­ли­ко­душ­но пошли мне нав­стре­чу, но, право же, ваша при­вя­зан­ность к пле­мян­ни­ку за­став­ля­ет вас де­лать из мухи слона. Все, что вы здесь пи­ше­те, это ужас­ное пре­уве­ли­че­ние. Джас­пер пожал пле­ча­ми.

— Я беру вас в сви­де­те­ли, — ска­зал он. — Вы сами ви­де­ли, как я был по­тря­сен в тот вечер, еще до того как сел пи­сать, вы слы­ша­ли, в каких сло­вах я тогда, под све­жим впе­чат­ле­ни­ем, опи­сал все, что мне при­ш­лось пе­ре­жить! Пом­ни­те, я упо­тре­бил одно вы­ра­же­ние, ко­то­рое вы сочли слиш­ком силь­ным? Оно было го­раз­до силь­нее, чем все, что я потом писал об этом днев­ни­ке!

— Ну ладно, — вздох­нул ми­стер Кри­спаркл. — По­про­буй­те мое про­ти­во­ядие, и дай бог, чтобы оно по­мог­ло вам более трез­во и спо­кой­но взгля­нуть на вещи. А сей­час не будем боль­ше это об­суж­дать. Я еще дол­жен по­бла­го­да­рить вас за вашу лю­без­ность, и я бла­го­да­рю вас от всего серд­ца.

— Вы уви­ди­те, ми­стер Кри­спаркл, — ска­зал Джас­пер, по­жи­мая ему руку, — что я доб­ро­со­вест­но вы­пол­няю все, за что бе­русь. Я по­за­бо­чусь о том, чтобы Нэд, если уж пой­дет на уступ­ки, не оста­нав­ли­вал­ся на пол­до­ро­ге.

На тре­тий день после этого раз­го­во­ра Джас­пер зашел к ми­сте­ру Кри­спарк­лу и подал ему сле­ду­ю­щее пись­мо:

«Милый мой Джек!

Меня очень тро­нул твой рас­сказ о вашем сви­да­нии с ми­сте­ром Кри­спарк­лом, ко­то­ро­го я так ценю и ува­жаю. За­яв­ляю чи­сто­сер­деч­но, что в тот вечер я был столь­ко же ви­но­ват, как и ми­стер Ланд­лес; я готов по­ми­рить­ся с ним и пре­дать про­шлое за­бве­нию.

Вот мое пред­ло­же­ние, Джек. При­гла­си ми­сте­ра Ланд­ле­са ото­бе­дать с нами в канун рож­де­ства (когда же и ми­рить­ся, как не в такой день!); пусть ни­ко­го не будет кроме нас троих, мы по­жмем друг другу руки и ни­ко­гда уж не ста­нем по­ми­нать ста­рое.

Лю­бя­щий тебя Эдвин Друд.

Р.S. Пе­ре­дай при­вет Киске, когда бу­дешь да­вать ей урок».

— Вы, стало быть, ждете к себе ми­сте­ра Неви­ла? — спро­сил ми­стер Кри­спаркл.

— Я рас­счи­ты­ваю на его при­ход, — от­ве­тил ми­стер Джас­пер.


Глава XI 
Порт­рет и коль­цо

В Лон­доне, в наи­бо­лее ста­рин­ной части Хол­бор­на, еще и сей­час воз­вы­ша­ет­ся ряд ост­ро­вер­хих домов, по­стро­ен­ных доб­рых три сто­ле­тия назад; они уныло со­зер­ца­ют про­ез­жую до­ро­гу у своих ног, слов­но все еще отыс­ки­ва­ют своим под­сле­по­ва­тым оком неко­гда про­те­кав­шую здесь речку Олд Борн, ко­то­рая уже дав­ным-дав­но пе­ре­сох­ла; а если прой­ти сквозь арку под этими древни­ми до­ма­ми, то по­па­дешь в тихий уго­лок, со­став­лен­ный из двух непра­виль­ной формы че­ты­рех­уголь­ных дво­ров и но­ся­щий на­зва­ние Степл-Инн. Это один из тех угол­ков, где у пе­ше­хо­да, свер­нув­ше­го сюда с гро­мы­ха­ю­щей улицы, по­яв­ля­ет­ся ощу­ще­ние, будто уши у него за­ткну­ты ватой, а баш­ма­ки под­би­ты бар­хат­ны­ми под­мет­ка­ми. Это один из тех угол­ков, где де­сят­ки за­дым­лен­ных во­ро­бьев ще­бе­чут на за­дым­лен­ных вет­ках, слов­но крича друг другу: «Да­вай­те по­иг­ра­ем в де­рев­ню!» — и где несколь­ко квад­рат­ных футов са­до­вой земли и несколь­ко ярдов усы­пан­ных гра­ви­ем до­ро­жек поз­во­ля­ют их кро­хот­ным во­ро­бьи­ным умиш­кам те­шить себя этой при­ят­ной, хотя и бес­поч­вен­ной фан­та­зи­ей. Кроме того, это один из тех угол­ков, где ютит­ся вся­кий су­дей­ский люд; здесь даже име­ет­ся, в одном из при­ле­жа­щих зда­ний, ма­лень­кий су­деб­ный зал с ма­лень­ким стек­лян­ным ку­по­лом в крыше, но ка­ко­го рода крюч­ко­твор­ство здесь вер­ши­лось и к чьему ущер­бу — нам неиз­вест­но.

В те дни, когда Клой­стерг­эм вос­ста­вал про­тив же­лез­ной до­ро­ги, даже и не близ­ко от него про­хо­дя­щей, видя в самом на­ме­ре­нии ее про­ве­сти угро­зу для нашей столь чув­стви­тель­ной Кон­сти­ту­ции, ка­ко­вое свя­щен­ное учре­жде­ние имеет по­и­стине стран­ную судь­бу, ибо все ис­тин­ные бри­тан­цы в рав­ной мере по­хва­ля­ют­ся ею, по­но­сят ее и дро­жат за нее, стоит че­му-ли­бо где-ли­бо слу­чить­ся, хотя бы и на дру­гом конце зем­но­го шара, — в эти дни Степл-Инн не был еще за­те­нен вы­рос­ши­ми по со­сед­ству вы­со­ки­ми до­ма­ми. За­кат­ное солн­це бес­пре­пят­ствен­но за­ли­ва­ло его сво­и­ми лу­ча­ми, и южный ветер гулял здесь невоз­бран­но.

Но в тот де­кабрь­ский вечер (около шести часов), о ко­то­ром пой­дет речь, ни ветер, ни солн­це не за­гля­ды­ва­ли в Степл-Инн; гу­стой туман стоял в воз­ду­хе, и лишь туск­лы­ми, рас­плыв­ча­ты­ми пят­на­ми про­би­ва­лись сквозь него от­блес­ки све­чей из окон кон­тор, раз­ме­стив­ших­ся в зда­ни­ях Степл-Ин­на, в част­но­сти из окон кон­то­ры в уг­ло­вом доме внут­рен­не­го дво­ри­ка, где над весь­ма нека­зи­стым вхо­дом кра­со­ва­лась за­га­доч­ная над­пись:

П. 

Б.      Т.

1747


Смысл этой над­пи­си оста­вал­ся тем­ным для всех, равно как и для вла­дель­ца кон­то­ры, ко­то­рый, кста­ти ска­зать, ни­ко­гда над ним и не за­ду­мы­вал­ся, разве толь­ко из­ред­ка, когда та­ин­ствен­ные ли­те­ры слу­чай­но по­па­да­лись ему на глаза, ле­ни­во гадал, не озна­ча­ют ли они — «По­жа­луй, Билл Томас», или — «По­жа­луй, Боб Тай­лер»; в на­сто­я­щую же ми­ну­ту по­мя­ну­тый вла­де­лец, не кто иной, как ми­стер Грюд­жи­ус, сидел в зад­ней ком­на­те у ка­ми­на и писал.

Кто бы по­ду­мал, глядя на ми­сте­ра Грюд­жи­уса, что ко­гда-то его обу­ре­ва­ло че­сто­лю­бие и он ис­пы­тал разо­ча­ро­ва­ние? Он го­то­вил­ся стать юри­стом, меч­тал от­крыть но­та­ри­аль­ную кон­то­ру, со­став­лять акты о пе­ре­да­че зе­мель­ной соб­ствен­но­сти и про­чих видов иму­ще­ства. Но его брак с Юрис­пру­ден­ци­ей ока­зал­ся столь неудач­ным, что су­пру­ги вско­ре со­гла­си­лись на раз­дель­ное жи­тель­ство — если можно го­во­рить о раз­де­ле­нии там, где ни­ко­гда не было бли­зо­сти.

Нет, скром­ни­ца Юрис­пру­ден­ция так и не увен­ча­ла его пла­мень. Он уха­жи­вал за нею, но не за­во­е­вал ее серд­ца, и они пошли каж­дый своим путем. Но од­на­ж­ды, по слу­чай­но­му сте­че­нию об­сто­я­тельств, ему при­ш­лось при­нять уча­стие в тре­тей­ском суде, и он снис­кал все­об­щее ува­же­ние сво­и­ми неустан­ны­ми по­ис­ка­ми прав­ды и неуклон­ным стрем­ле­ни­ем сде­лать все по прав­де. После этого ему, уже не столь слу­чай­но, пред­ло­жи­ли про­из­ве­сти до­воль­но об­шир­ное взыс­ка­ние по дол­го­вым обя­за­тель­ствам, что при­нес­ло ему при­лич­ное воз­на­граж­де­ние. Таким об­ра­зом, неожи­дан­но для са­мо­го себя, он нашел свое место в жизни. Те­перь он был управ­ля­ю­щим двумя бо­га­ты­ми име­ни­я­ми и аген­том по сбору аренд­ной платы, а всю юри­ди­че­скую часть (да­ле­ко не ма­лень­кую) пе­ре­да­вал фирме юри­стов, по­ме­щав­шей­ся эта­жом ниже. Так по­га­сил он свое че­сто­лю­бие (если до­пу­стить, что оно ко­гда-ни­будь воз­го­ра­лось) и вме­сте со всеми сво­и­ми га­си­те­ля­ми во­дво­рил­ся до конца своих дней под усох­шей смо­ков­ни­цей, ко­то­рую П. Б. Т. по­са­дил в 1747 году.

Мно­же­ство сче­тов и счет­ных книг, мно­же­ство кар­то­тек и несколь­ко сей­фов за­пол­ня­ли ком­на­ту ми­сте­ра Грюд­жи­уса. Но нель­зя ска­зать, что они ее за­гро­мож­да­ли — такой стро­гий и точ­ный здесь царил по­ря­док. Если бы у ми­сте­ра Грюд­жи­уса хоть на миг за­ро­ди­лось по­до­зре­ние, что, в слу­чае его вне­зап­ной смер­ти, в его делах оста­нет­ся хоть ка­кая-ни­будь неяс­ность — непол­но­стью до­ку­мен­ти­ро­ван­ный факт или неразъ­яс­нен­ная цифра, — он, ве­ро­ят­но, тут же бы умер. Ибо стро­жай­шая вер­ность своим обя­за­тель­ствам была глав­ным его дви­га­те­лем и ис­точ­ни­ком его жиз­нен­ной силы. Есть ис­точ­ни­ки более щед­рые, ко­то­рые из­ли­ва­ют струи более иг­ри­вые, ве­се­лые, при­ят­ные, но нигде не най­де­те вы ис­точ­ни­ка более на­деж­но­го.

В ком­на­те ми­сте­ра Грюд­жи­уса не было и при­зна­ка рос­ко­ши. Но из­вест­ный ком­форт в ней был, хотя весь он сво­дил­ся к тому, что ком­на­та была сухая и теп­лая, с несколь­ко об­вет­ша­лым, но уют­ным ка­ми­ном. У этого ка­ми­на со­сре­до­то­чи­ва­лось все, что можно на­звать част­ной жиз­нью ми­сте­ра Грюд­жи­уса, — мяг­кое крес­ло и ста­ро­мод­ный круг­лый стол, ко­то­рый, по окон­ча­нии ра­бо­чих часов, рас­став­ля­ли здесь на ков­ри­ке, вы­та­щив из угла, где он пре­бы­вал днем в сло­жен­ном виде с от­вес­но по­вер­ну­той до­с­кой, слов­но бле­стя­щий шит из крас­но­го де­ре­ва. В этой обо­ро­ни­тель­ной по­зи­ции он за­сло­нял собой неболь­шой при­стен­ный шкаф­чик, в ко­то­ром все­гда хра­ни­лось кое-что при­год­ное для вы­пив­ки. В пе­ред­ней ком­на­те по­ме­щал­ся клерк ми­сте­ра Грюд­жи­уса; спаль­ня ми­сте­ра Грюд­жи­уса на­хо­ди­лась через пло­щад­ку на обшей лест­ни­це, а под лест­ни­цей у него был вин­ный по­гре­бок, обыч­но не пу­сто­вав­ший. Каж­дый вечер, по мень­шей мере три­ста раз в году, ми­стер Грюд­жи­ус после за­ня­тий пе­ре­хо­дил через улицу и обе­дал в трак­ти­ре Фер­ни­вал, а по­обе­дав, снова пе­ре­хо­дил улицу в об­рат­ном на­прав­ле­нии и на­сла­ждал­ся опи­сан­ны­ми скром­ны­ми бла­га­ми жизни, пока вновь не на­сту­па­ло утро и не на­чи­нал­ся новый де­ло­вой день под сенью П. Б. Т., год 1747.

Итак, ми­стер Грюд­жи­ус сидел и писал у сво­е­го ка­ми­на, а клерк ми­сте­ра Грюд­жи­уса сидел и писал у сво­е­го ка­ми­на. Это был тем­но­во­ло­сый че­ло­век лет трид­ца­ти, с блед­ным, одут­ло­ва­тым лицом и боль­ши­ми тем­ны­ми гла­за­ми, со­вер­шен­но ли­шен­ны­ми блес­ка; а цве­том лица он до такой сте­пе­ни на­по­ми­нал сырое тесто, что неволь­но хо­те­лось по­ско­рее по­слать его в бу­лоч­ную для вы­печ­ки. Этот по­мощ­ник во­об­ще был та­ин­ствен­ное су­ще­ство и об­ла­дал стран­ной вла­стью над ми­сте­ром Грюд­жи­усом. Как тот ми­фи­че­ский дух, ко­то­ро­го вы­зва­ли за­кли­на­ни­ем, но не су­ме­ли за­гнать об­рат­но, он неот­вяз­но льнул к ми­сте­ру Грюд­жи­усу, хотя ясно, что ми­сте­ру Грюд­жи­усу было бы го­раз­до удоб­нее и при­ят­нее, если бы он от него от­вя­зал­ся. Эта мрач­ная лич­ность с нече­са­ной ше­ве­лю­рой имела такой вид, как будто про­из­рос­ла под сенью того ядо­ви­то­го де­ре­ва на Яве, ко­то­рое по­ро­ди­ло боль­ше фан­та­сти­че­ских вы­ду­мок, чем ка­кой-ли­бо дру­гой пред­ста­ви­тель рас­ти­тель­но­го цар­ства. И од­на­ко ми­стер Грюд­жи­ус все­гда об­ра­щал­ся со своим по­мощ­ни­ком с непо­нят­ным для сто­рон­не­го че­ло­ве­ка по­чте­ни­ем.

— Ну, Ба­з­за­рд, — про­го­во­рил ми­стер Грюд­жи­ус, под­ни­мая глаза от бумаг, ко­то­рые уже укла­ды­вал в папки, когда клерк вошел, — что там еще се­год­ня есть, кроме ту­ма­на?

— Ми­стер Друд, — ска­зал Ба­з­за­рд.

— А что с ним такое?

— За­хо­дил, — ска­зал Ба­з­за­рд.

— От­че­го ж вы не про­во­ди­ли его ко мне?

— Я это делаю, — ска­зал Ба­з­за­рд. По­се­ти­тель в эту ми­ну­ту по­ка­зал­ся на по­ро­ге.

— Бог мой! — вос­клик­нул ми­стер Грюд­жи­ус, щу­рясь и от­во­дя го­ло­ву вбок, чтобы пламя двух све­чей на кон­тор­ке не ме­ша­ло ему раз­гля­деть во­шед­ше­го. — Я понял так, что вы за­хо­ди­ли, на­зва­ли себя, да и ушли. Как по­жи­ва­е­те, ми­стер Эдвин? Что это вы так рас­каш­ля­лись?

— Это все туман, — от­ве­чал Эдвин. — И глаза от него щип­лет слов­но от кай­ен­ско­го перца.

— Экая сквер­ность! Раз­де­вай­тесь, по­жа­луй­ста. Хо­ро­шо, что у меня как раз камин то­пит­ся. Слав­ный ого­нек! Это уж ми­стер Ба­з­за­рд обо мне по­за­бо­тил­ся.

— И не думал, — ска­зал Ба­з­за­рд в две­рях.

— Да? Ну, зна­чит, я сам о себе по­за­бо­тил­ся и даже этого не за­ме­тил, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус. — Са­ди­тесь, по­жа­луй­ста, в мое крес­ло. Нет! Прошу вас. После того как вы на­гло­та­лись там сы­ро­сти, уж, по­жа­луй­ста, в мое крес­ло.

Эдвин сел в мяг­кое крес­ло сбоку от ка­ми­на, и вско­ре туман, ко­то­рый он при­нес на себе, и туман, ко­то­рый он вы­трях­нул из сво­е­го паль­то и кашне, был по­гло­щен пля­шу­щим огнем.

— Я так рас­сел­ся, — улы­ба­ясь, ска­зал Эдвин, — как будто в гости при­шел.

— Кста­ти, — вос­клик­нул ми­стер Грюд­жи­ус, — про­сти­те, что я вас пре­рвал, но я хочу ска­зать — будь­те нашим го­стем! Туман, может быть, рас­се­ет­ся через час-дру­гой. Обед нам при­не­сут из трак­ти­ра — тут рядом, толь­ко через улицу пе­рей­ти. Уж лучше мы вам здесь под­не­сем кай­ен­ско­го перца, чем вам ню­хать его на улице. Прошу вас, по­обе­дай­те с нами.

— Вы очень лю­без­ны, — про­го­во­рил Эдвин, с лю­бо­пыт­ством огля­ды­вая кон­то­ру, как будто ему вдруг по­ка­за­лась за­бав­ной мысль об этом им­про­ви­зи­ро­ван­ном пик­ни­ке.

— Ну что вы, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус, — это с вашей сто­ро­ны лю­без­ность — раз­де­лить со мной мою хо­ло­стяц­кую тра­пе­зу и по­обе­дать чем бог по­слал. И зна­е­те, — до­ба­вил ми­стер Грюд­жи­ус, по­ни­зив голос и с ис­кор­кой в гла­зах, как бы ра­ду­ясь осе­нив­шей его бле­стя­щей мысли, — я при­гла­шу Ба­з­за­рда. А не то он, по­жа­луй, оби­дит­ся. Ба­з­за­рд!

Ба­з­за­рд снова по­явил­ся в две­рях.

— По­обе­дай­те се­год­ня с ми­сте­ром Дру­дом и со мной.

— Если это при­ка­за­ние, то я, ко­неч­но, по­ви­ну­юсь, сэр, — по­сле­до­вал мрач­ный ответ.

— Вот че­ло­век! — вскри­чал ми­стер Грюд­жи­ус. — Вам не при­ка­зы­ва­ют, вас при­гла­ша­ют.

— Бла­го­да­рю вас, сэр, — ска­зал Ба­з­за­рд. — В таком слу­чае мне все равно, могу и по­обе­дать.

— Очень хо­ро­шо. Это, стало быть, ула­же­но. И не бу­де­те ли вы так добры, — про­дол­жал ми­стер Грюд­жи­ус, — зайти в Фер­ни­вал — это ведь толь­ко через до­ро­гу — и ска­зать, чтобы они при­сла­ли ко­го-ни­будь на­крыть на стол. А на обед пусть при­шлют миску са­мо­го го­ря­че­го и креп­ко­го бу­льо­на, потом самый луч­ший салат, какой у них есть, потом ка­кое-ни­будь со­лид­ное жар­кое (ска­жем, ба­ра­нью ногу), потом гуся или ин­дей­ку или еще ка­кую-ни­будь фар­ши­ро­ван­ную птич­ку, какая там у них зна­чит­ся в меню, — одним сло­вом, что есть, то пусть все и при­сы­ла­ют.

Этот щед­рый заказ ми­стер Грюд­жи­ус из­ло­жил в обыч­ной своей ма­не­ре — таким го­ло­сом, как будто читал опись иму­ще­ства, или от­ве­чал урок, или во­об­ще про­из­но­сил что-то вы­твер­жен­ное на­и­зусть. Ба­з­за­рд, рас­ста­вив круг­лый стол, от­пра­вил­ся вы­пол­нять его рас­по­ря­же­ния.

— Мне было как-то нелов­ко, — по­ни­зив голос, про­го­во­рил ми­стер Грюд­жи­ус, когда клерк вышел из ком­на­ты, — воз­ла­гать на него обя­зан­но­сти фу­ра­жи­ра или ин­тен­дан­та. Ему это могло не по­нра­вить­ся.

— Он у вас, ка­жет­ся, де­ла­ет толь­ко то, что ему нра­вит­ся, — ска­зал Эдвин.

— Толь­ко то, что ему нра­вит­ся? — по­вто­рил ми­стер Грюд­жи­ус. — Ах нет, что вы! Вы его, бед­ня­гу, со­всем непра­виль­но по­ни­ма­е­те. Если б он делал толь­ко то, что ему нра­вит­ся, он бы не оста­вал­ся здесь.

«Куда бы он делся, ин­те­рес­но», — по­ду­мал Эдвин, но толь­ко по­ду­мал, ибо ми­стер Грюд­жи­ус уже по­до­шел к ка­ми­ну, устро­ил­ся по дру­гую его сто­ро­ну, при­сло­нясь ло­пат­ка­ми к ка­мин­ной доске и по­до­брав фалды, — и, ви­ди­мо, го­то­вил­ся на­чать при­ят­ный раз­го­вор.

— Даже не об­ла­дая даром про­ро­че­ства, я не оши­бусь, мне ка­жет­ся, если пред­по­ло­жу, что вы ока­за­ли мне честь своим по­се­ще­ни­ем, соб­ствен­но, для того, чтобы ска­зать, что вы от­прав­ля­е­тесь туда, где, смею за­ве­рить, вас ждут, и спро­сить, не будет ли от меня по­ру­че­ний к моей оча­ро­ва­тель­ной под­опеч­ной? А может быть, и для того, чтобы по­то­ро­пить меня в моих при­го­тов­ле­ни­ях? А, ми­стер Эдвин?

— Да, я зашел к вам перед отъ­ез­дом, сэр. Это… ну про­сто акт вни­ма­ния с моей сто­ро­ны.

— Вни­ма­ния! — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус. — А не нетер­пе­ния?

— Нетер­пе­ния, сэр?

Свои слова о нетер­пе­нии ми­стер Грюд­жи­ус про­из­нес с вы­ра­же­ни­ем лу­кав­ства — о чем, глядя на него, вы ни за что бы не до­га­да­лись, — и при этом при­вел себя в слиш­ком близ­кое со­при­кос­но­ве­ние с огнем, слов­но хотел таким спо­со­бом за­пе­чат­леть это вы­ра­же­ние в своей внеш­но­сти, по­доб­но тому как с по­мо­щью на­гре­ва на­но­сят тон­кие от­пе­чат­ки на твер­дый ме­талл. Но все его лу­кав­ство мгно­вен­но ис­па­ри­лось, едва он уви­дел за­мкну­тое лицо Эдви­на и услы­шал его сдер­жан­ный голос; остал­ся один ожог. Ми­стер Грюд­жи­ус вы­пря­мил­ся и потер при­па­лен­ное место.

— Я недав­но сам там был, — ска­зал он, опус­кая фалды. — По­это­му я и взял на себя сме­лость утвер­ждать, что вас там ждут.

— Вот как, сэр! Да, я знаю, что Киска хочет меня ви­деть.

— Вы дер­жи­те там кошку? — спро­сил ми­стер Грюд­жи­ус.

Эдвин, слег­ка по­крас­нев, объ­яс­нил:

— Я зову Розу Кис­кой.

— О! — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус и при­гла­дил во­ло­сы. — Это очень мило.

Эдвин вгля­дел­ся в его лицо, пы­та­ясь по­нять, дей­стви­тель­но ли ми­стер Грюд­жи­ус так уж осуж­да­ет по­доб­ное про­зви­ще. Но он мог бы с таким же успе­хом ис­кать ка­кое-ли­бо вы­ра­же­ние на ци­фер­бла­те часов.

— Это лас­ка­тель­ное имя, — снова по­яс­нил Эдвин.

— Угу, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус и кив­нул. Но так как ин­то­на­ция его пред­став­ля­ла собой нечто сред­нее между пол­ным одоб­ре­ни­ем и аб­со­лют­ным по­ри­ца­ни­ем, то сму­ще­ние Эдви­на толь­ко уси­ли­лось.

— А не го­во­ри­ла ли КРоза… — начал Эдвин, пы­та­ясь за­мять нелов­кость.

— КРоза? — по­вто­рил ми­стер Грюд­жи­ус.

— Я хотел ска­зать Киска, но пе­ре­ду­мал. Не го­во­ри­ла она вам о Ланд­ле­сах?

— Нет, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус. — Что такое Ланд­ле­сы? Име­ние? Вилла? Ферма?

— Брат и сест­ра. Сест­ра учит­ся в Жен­ской Оби­те­ли и очень по­дру­жи­лась с К…

— КРо­зой, — под­ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус с со­вер­шен­но непо­движ­ным лицом.

— Она изу­ми­тель­но кра­си­вая де­вуш­ка, сэр, и я думал, что, может быть, вам ее опи­са­ли или даже по­зна­ко­ми­ли вас с нею?

— Нет, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус. — Ни того, ни дру­го­го. Но вот и Ба­з­за­рд.

Ба­з­за­рд вер­нул­ся в со­про­вож­де­нии двух офи­ци­ан­тов — недви­жи­мо­го и ле­ту­че­го, и втро­ем они на­нес­ли столь­ко ту­ма­на, что огонь в ка­мине за­гу­дел с новой силой. Ле­ту­чий офи­ци­ант, ко­то­рый всю по­су­ду при­нес на соб­ствен­ных пле­чах, на­крыл на стол с необык­но­вен­ной быст­ро­той и лов­ко­стью, а недви­жи­мый офи­ци­ант, ко­то­рый ни­че­го не при­нес, корил его за то, что он все де­ла­ет не так. Затем ле­ту­чий офи­ци­ант тща­тель­но про­тер при­не­сен­ные ста­ка­ны, а недви­жи­мый офи­ци­ант пе­ре­смот­рел их на свет. После чего ле­ту­чий офи­ци­ант по­ле­тел через улицу за супом и при­ле­тел об­рат­но, затем снова по­ле­тел за са­ла­том и снова при­ле­тел об­рат­но, потом по­ле­тел за жар­ким и пти­цей и опять при­ле­тел об­рат­но, а в про­ме­жут­ках еще со­вер­шал до­пол­ни­тель­ные по­ле­ты за раз­ны­ми обе­ден­ны­ми при­над­леж­но­стя­ми, так как время от вре­ме­ни об­на­ру­жи­ва­лось, что недви­жи­мый офи­ци­ант забыл их взять. Но с какой бы быст­ро­той он ни рас­се­кал воз­дух, по воз­вра­ще­нии он по­лу­чал упре­ки от недви­жи­мо­го офи­ци­ан­та за то, что нанес ту­ма­на, или за то, что за­пы­хал­ся. По окон­ча­нии обеда, к ка­ко­во­му вре­ме­ни ле­ту­чий офи­ци­ант почти уже ис­пу­стил дух, недви­жи­мый офи­ци­ант, с важ­но­стью пе­ре­ки­нув сло­жен­ную ска­терть через руку и стро­го (чтобы не ска­зать воз­му­щен­но) огля­дев ле­ту­че­го офи­ци­ан­та, рас­став­ляв­ше­го на столе чи­стые ста­ка­ны, об­ра­тил к ми­сте­ру Грюд­жи­усу про­щаль­ный взор, ясно го­во­рив­ший: «На­де­юсь, нам с вами по­нят­но, что все воз­на­граж­де­ние при­над­ле­жит мне, а этому рабу не при­чи­та­ет­ся ни­че­го», — и уда­лил­ся, тол­кая перед собой ле­ту­че­го офи­ци­ан­та.

Это была вполне за­кон­чен­ная ми­ни­а­тю­ра, точно изоб­ра­жа­ю­щая гос­под из Ми­ни­стер­ства Во­ло­ки­ты, или любое Глав­ное Ко­ман­до­ва­ние, или Пра­ви­тель­ство. По­учи­тель­ная кар­тин­ка, ко­то­рую не ме­ша­ло бы по­ве­сить в На­ци­о­наль­ной га­ле­рее.

Туман был бли­жай­шей при­чи­ной этой рос­кош­ной тра­пезы, и туман же по­слу­жил для нее наи­луч­шей при­пра­вой.

Когда вы слы­ша­ли, как сна­ру­жи рас­сыль­ные чи­ха­ют, хри­пят и то­па­ют по гра­вию, чтобы со­греть­ся, это воз­буж­да­ло ап­пе­тит не хуже ап­пе­тит­ных ка­пель док­то­ра Ки­че­не­ра. Когда вы, по­ежи­ва­ясь, то­роп­ли­во при­ка­зы­ва­ли зло­по­луч­но­му ле­ту­че­му офи­ци­ан­ту за­крыть дверь (рань­ше, чем он успе­вал ее от­крыть), это со­об­ща­ло ку­ша­ньям пи­кант­ность, какой не при­дал бы им соус Гар­вея. И за­ме­тим тут в скоб­ках, что нога этого мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, ко­то­рую он упо­треб­лял для от­кры­ва­ния и за­кры­ва­ния двери, по-ви­ди­мо­му, была ода­ре­на особо тон­ким чув­ством ося­за­ния: она все­гда вдви­га­лась в ком­на­ту пер­вой, как некое щу­паль­це, на несколь­ко се­кунд пред­ше­ствуя ему са­мо­му и несо­мо­му им под­но­су; и все­гда уда­ля­лась по­след­ней, медля еще в две­рях после того, как он и под­нос уже ис­чез­ли, по­доб­но ноге Мак­бе­та, ко­то­рая неохот­но вла­чит­ся за ним со сцены, когда он идет уби­вать Дун­ка­на.

Го­сте­при­им­ный хо­зя­ин спу­стил­ся в по­греб и при­нес от­ту­да несколь­ко бу­ты­лок с ру­би­но­вы­ми, сол­неч­но-жел­ты­ми и зо­ло­ты­ми на­пит­ка­ми, ко­то­рые неко­гда со­зре­ли в стра­нах, где не бы­ва­ет ту­ма­нов, а потом долго ле­жа­ли в тем­но­те, по­гру­жен­ные в дре­мо­ту. Ис­крясь и кипя после столь дли­тель­но­го от­ды­ха, они тол­ка­ли из­нут­ри в проб­ку, по­мо­гая што­по­ру (как уз­ни­ки в тюрь­ме по­мо­га­ют мя­теж­ни­кам взла­мы­вать во­ро­та), и, ве­се­ло при­пля­сы­вая, вы­ры­ва­лись на волю. Если П. Б. Т. в ты­ся­чу семь­сот сорок седь­мом или в ка­ком-ли­бо дру­гом году сво­е­го сто­ле­тия пил по­доб­ные вина, он, без со­мне­ния, Пре­ве­сел Бывал Тоже.

По внеш­но­сти ми­сте­ра Грюд­жи­уса не было за­мет­но, чтобы эти го­ря­чи­тель­ные на­пит­ки ока­за­ли на него хоть ка­кое-ни­будь ожив­ля­ю­щее дей­ствие — все равно как если бы они не были вос­при­ня­ты им внутрь, а про­сто вы­ли­ты на него в его та­бач­но-ню­ха­тель­ном ас­пек­те и по­тра­че­ны зря. Лицо его со­хра­ня­ло ту же де­ре­вян­ную непо­движ­ность, да и ма­не­ра дер­жать себя ни капли не из­ме­ни­лась. Од­на­ко глаза на этом де­ре­вян­ном лице все время вни­ма­тель­но сле­ди­ли за Эдви­ном, и когда в конце обеда ми­стер Грюд­ж­щс же­стом при­гла­сил юношу снова сесть в мяг­кое крес­ло у ка­ми­на и тот после сла­бых про­те­стов с на­сла­жде­ни­ем в нем раз­ва­лил­ся, а сам ми­стер Грюд­жи­ус тоже по­вер­нул свой стул к ка­ми­ну и креп­ко про­вел рукой по во­ло­сам и по лицу, сквозь паль­цы этой руки на Эдви­на блес­нул вес тот же вни­ма­тель­ный взгляд.

— Ба­з­за­рд! — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус, вне­зап­но по­во­ра­чи­ва­ясь к сво­е­му по­мощ­ни­ку.

— Слу­шаю вас, сэр, — от­ве­чал Ба­з­за­рд, впер­вые за весь обед от­вер­зая уста, ибо до тех пор он толь­ко весь­ма де­ло­ви­то, но в пол­ном мол­ча­нии рас­прав­лял­ся с ку­ша­нья­ми и на­пит­ка­ми.

— Пью за вас, Ба­з­за­рд! Ми­стер Эдвин, вы­пьем за успе­хи ми­сте­ра Ба­з­за­рда!

— За успе­хи ми­сте­ра Ба­з­за­рда! — от­клик­нул­ся Эдвин, внешне про­яв­ляя ни на чем не ос­но­ван­ный эн­ту­зи­азм, а про себя до­ба­вив: — В чем толь­ко, не знаю!

— И дай бог! — про­дол­жал ми­стер Грюд­жи­ус, — я не имею права го­во­рить более ясно — но дай бог! — мое крас­но­ре­чие столь огра­ни­чен­но, что я и не сумел бы это тол­ком вы­ра­зить — но дай бог! — тут надо бы упо­тре­бить об­раз­ное вы­ра­же­ние, но у меня ведь на­чи­сто от­сут­ству­ет фан­та­зия — дай бог! — тер­нии забот это пре­дел об­раз­но­сти, на какую я спо­со­бен — дай бог, чтобы ми­сте­ру Ба­з­за­рду уда­лось, на­ко­нец, изъ­ять эти тер­нии из сво­е­го со­ста­ва!

Ми­стер Ба­з­за­рд, с хму­рой усмеш­кой глядя в огонь, за­пу­стил паль­цы в свои спу­тан­ные лохмы, как будто тер­нов­ник забот на­хо­ди­лись имен­но там, потом за жилет, слов­но на­де­ял­ся их вы­ло­вить от­ту­да, и, на­ко­нец, в кар­ма­ны, как бы рас­счи­ты­вая, что тут-то уж они ему непре­мен­но по­па­дут­ся. Эдвин при­сталь­но сле­дил за каж­дым его дви­же­ни­ем, слов­но ожи­дая по­яв­ле­ния на свет пре­сло­ву­тых тер­ний, но тер­нии так и не по­яви­лись, и ми­стер огра­ни­чил­ся тем, что про­из­нес:

— Слу­шаю вас, сэр, и бла­го­да­рю вас.

— Я хотел, — до­ве­ри­тель­но про­шеп­тал ми­стер Грюд­жи­ус на ухо Эдви­ну, одной рукой за­сло­няя рот, а дру­гой по­звя­ки­вая ста­ка­ном об стол, — я хотел вы­пить за здо­ро­вье моей под­опеч­ной. Но решил, что спер­ва надо вы­пить за Ба­з­за­рда. А то как бы он не оби­дел­ся.

Свои слова он со­про­вож­дал та­ин­ствен­ным под­ми­ги­ва­ни­ем, — то есть, это ми­ми­че­ское уси­лие можно было бы на­звать под­ми­ги­ва­ни­ем, если бы ми­стер Грюд­жи­ус был спо­со­бен про­из­ве­сти его несколь­ко по­быст­рее. Эдвин тоже под­миг­нул в ответ, хотя и не по­ни­мал ни в ма­лей­шей сте­пе­ни, что все это зна­чит.

— А те­перь, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус, — этот бокал я по­свя­щаю пре­лест­ной и оча­ро­ва­тель­ной мисс Розе. Ба­з­за­рд, за здо­ро­вье пре­лест­ной и оча­ро­ва­тель­ной мисс Розы!

— Слу­шаю вас, сэр, — ска­зал Ба­з­за­рд, — и при­со­еди­ня­юсь.

— И я тоже! — вос­клик­нул Эдвин.

— Зна­е­те, — ска­зал вдруг ми­стер Грюд­жи­ус, пре­ры­вая мол­ча­ние, ко­то­рое во­дво­ри­лось вслед за про­из­не­сен­ным то­стом, хотя по­че­му, соб­ствен­но, все­гда на­сту­па­ют эти за­ти­шья в бе­се­де после того, как мы вы­пол­ни­ли ка­кой-ни­будь об­ще­ствен­ный ри­ту­ал, сам по себе вовсе не при­зы­ва­ю­щий к са­мо­углуб­ле­нию и не по­рож­да­ю­щий упад­ка духа, этого, на­вер­но, никто не сумел бы объ­яс­нить, — зна­е­те, я, ко­неч­но, в выс­шей сте­пе­ни Уг­ло­ва­тый Че­ло­век, но мне все же пред­став­ля­ет­ся (если я имею право так вы­ра­зить­ся, ибо я ведь со­вер­шен­но лишен во­об­ра­же­ния), что се­год­ня и я мог бы на­ри­со­вать вам порт­рет ис­тин­но­го влюб­лен­но­го.

— По­слу­ша­ем вас, сэр, — ска­зал Ба­з­за­рд, — и по­смот­рим ваш порт­рет.

— Ми­стер Эдвин по­пра­вит меня, если я в чем-ли­бо оши­бись, — про­дол­жал ми­стер Грюд­жи­ус, — и до­ба­вит кое-ка­кие чер­точ­ки из жизни. А я, без со­мне­ния, оши­бусь во мно­гом, и по­тре­бу­ет­ся до­ба­вить нема­ло чер­то­чек из жизни, по­то­му что я ро­дил­ся щеп­кой и ни­ко­гда не зна­вал неж­ных чувств и не про­буж­дал их в ком-ли­бо. Ну так вот! Мне пред­став­ля­ет­ся, что все со­зна­ние ис­тин­но­го влюб­лен­но­го про­ник­ну­то мыс­лью о пред­ме­те его любви. Мне пред­став­ля­ет­ся, что ее милое имя дра­го­цен­но для него, что он не может слы­шать или про­из­но­сить его без вол­не­ния, что оно для него свя­ты­ня. И если он на­зы­ва­ет ее ка­ким-ни­будь шут­ли­вым про­зви­щем, осо­бым лас­ка­тель­ным име­нем, то ни­ко­му, кроме нее, оно неиз­вест­но, оно не для по­сто­рон­них ушей. В самом деле, если это неж­ное имя, ко­то­рым он имеет несрав­нен­ное сча­стье на­зы­вать ее на­едине в ми­ну­ты сви­да­ния, если это имя он ста­нет про­из­но­сить перед всеми, разве это не будет сви­де­тель­ством рав­но­ду­шия с его сто­ро­ны, хо­лод­но­сти, бес­чув­ствен­но­сти, почти из­ме­ны?

Уди­ви­тель­ное зре­ли­ще пред­став­лял собой в эту ми­ну­ту ми­стер Грюд­жи­ус! Он сидел пря­мой как палка, по­ло­жив руки на ко­ле­ни, и без пе­ре­дыш­ки, ров­ным го­ло­сом, от­че­ка­ни­вал фразы — так при­ют­ский маль­чик с очень хо­ро­шей па­мя­тью от­ве­ча­ет ка­те­хи­зис, — при­чем на лице его не от­ра­жа­лось ре­ши­тель­но ни­ка­ких, со­от­вет­ствен­ных со­дер­жа­нию речи, эмо­ций, толь­ко кон­чик носа из­ред­ка по­дер­ги­вал­ся, слов­но он у него че­сал­ся.

— Мой порт­рет ис­тин­но­го влюб­лен­но­го, — про­дол­жал ми­стер Грюд­жи­ус, — изоб­ра­жа­ет его (вы по­пра­ви­те меня в слу­чае на­доб­но­сти, ми­стер Эдвин) — изоб­ра­жа­ет его все­гда пол­ным нетер­пе­ния, все­гда жаж­ду­щим быть со своей лю­би­мой или по край­ней мере неда­ле­ко от нее; удо­воль­ствия, ко­то­рые он может по­лу­чить в об­ще­стве дру­гих людей, его не пре­льща­ют, он неустан­но стре­мит­ся к пред­ме­ту своих неж­ных чувств. Если бы я ска­зал, что он стре­мит­ся к ней, как птица к сво­е­му гнез­ду, я бы, ко­неч­но, был толь­ко сме­шон, ибо это зна­чи­ло бы, что я втор­га­юсь в об­ласть По­э­зии, а я на­столь­ко чужд вся­кой По­э­зии, что ни­ко­гда и на де­сять тысяч миль не при­бли­жал­ся к ее гра­ни­цам. Вдо­ба­вок, я со­вер­шен­но незна­ком с обы­ча­я­ми птиц, кроме птиц Степл-Ин­на, вью­щих свои гнез­да по краям крыш или в во­до­сточ­ных и печ­ных тру­бах и про­чих ме­стах, не пред­на­зна­чен­ных для того бла­го­де­тель­ной рукой При­ро­ды. Так что будем счи­тать, что это срав­не­ние с пти­цею и гнез­дом не было мною упо­мя­ну­то. Я толь­ко хотел по­ка­зать, что ис­тин­ный влюб­лен­ный, как я его себе пред­став­ляю, не имеет от­дель­но­го су­ще­ство­ва­ния от пред­ме­та своих неж­ных чувств, что он живет од­но­вре­мен­но двой­ной и по­ло­вин­ной жиз­нью. И если мне не уда­лось с до­ста­точ­ной яс­но­стью вы­ра­зить свою мысль, то, стало быть, либо я по недо­стат­ку крас­но­ре­чия не умею ска­зать то, что думаю, либо я, в силу от­сут­ствия мыс­лей, не думаю того, что го­во­рю. Од­на­ко по­след­нее, по глу­бо­ко­му моему убеж­де­нию, невер­но.

Эдвин то крас­нел, то блед­нел, по мере того как вы­яв­ля­лись от­дель­ные черты этого порт­ре­та. Те­перь он сидел, глядя в огонь и при­ку­сив губы.

— Рас­суж­де­ния Уг­ло­ва­то­го Че­ло­ве­ка, — за­го­во­рил вновь ми­стер Грюд­жи­ус тем же де­ре­вян­ным го­ло­сом и со­хра­няя ту же де­ре­вян­ную позу, — на такую, как бы ска­зать, сфе­ри­че­скую тему неиз­беж­но будут со­дер­жать ошиб­ки. Но я все же думаю (предо­став­ляя, опять-та­ки, ми­сте­ру Эдви­ну меня по­пра­вить), что у ис­тин­но­го влюб­лен­но­го по от­но­ше­нию к пред­ме­ту его неж­ных чувств не может быть ни хлад­но­кро­вия, ни уста­ло­сти, ни рав­но­ду­шия, ни со­мне­ний; что ему чуждо то со­сто­я­ние духа, ко­то­рое лишь на­по­ло­ви­ну огонь, а на­по­ло­ви­ну дым. Ска­жи­те, верен ли хоть сколь­ко-ни­будь мой порт­рет?

Окон­ча­ние речи ми­сте­ра Грюд­жи­уса но­си­ло столь же об­ры­ви­стый ха­рак­тер, как ее на­ча­ло и про­дол­же­ние; мет­нув свой во­прос в Эдви­на, он неожи­дан­но за­мол­чал, хотя слу­ша­те­лю могло по­ка­зать­ся, что он едва дошел до се­ре­ди­ны.

— Я бы ска­зал, сэр, — за­пи­на­ясь, начал Эдвин, — раз уж вы ад­ре­су­е­те этот во­прос мне…

— Да, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус, — я ад­ре­сую его вам, как лицу ком­пе­тент­но­му.

— В таком слу­чае, сэр, — сму­щен­но про­дол­жал Эдвин, — я бы ска­зал, что кар­ти­на, на­ри­со­ван­ная вами, более или менее верна. Мне толь­ко ка­жет­ся, что вы очень уж су­ро­во су­ди­те несчаст­но­го влюб­лен­но­го.

— Весь­ма ве­ро­ят­но, — со­гла­сил­ся ми­стер Грюд­жи­ус. — Весь­ма ве­ро­ят­но. Я очень су­ро­вый че­ло­век.

— У него, может быть, нет же­ла­ния, — ска­зал Эдвин, — вы­ка­зы­вать перед дру­ги­ми свои чув­ства. А может быть, у него нет…

Тут Эдвин умолк, не зная, как кон­чить фразу, и мол­чал так долго, что ми­стер Грюд­жи­ус еще во сто крат уси­лил его за­труд­не­ние, вне­зап­но за­явив:

— Со­вер­шен­но верно. Может быть, у него нет.

После этого на­сту­пи­ло общее мол­ча­ние, при­чем мол­ча­ние ми­сте­ра Ба­з­за­рда объ­яс­ня­лось тем, что он спал.

— Его от­вет­ствен­ность тем не менее очень ве­ли­ка, — про­го­во­рил, на­ко­нец, ми­стер Грюд­жи­ус, глядя в огонь. Эдвин кив­нул, тоже глядя в огонь.

— Он дол­жен быть уве­рен, что ни­ко­го но об­ма­ны­ва­ет, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус, — ни себя, ей дру­гих.

Эдвин снова при­ку­сил губу и про­дол­жал молча смот­реть в огонь.

— Он не смеет де­лать иг­руш­ку из бес­цен­но­го со­кро­ви­ща. Горе ему, если он это сде­ла­ет! Пусть он хо­ро­шень­ко это пой­мет, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус.

Он вы­го­во­рил все это без ма­лей­ше­го вы­ра­же­ния — так по­мя­ну­тый выше при­ют­ский маль­чиш­ка мог бы от­ба­ра­ба­нить два-три стиха из Книги Прит­чей Со­ло­мо­но­вых — но было что-то почти меч­та­тель­ное в его ма­не­ре (во вся­ком слу­чае, для столь прак­ти­че­ско­го че­ло­ве­ка), когда вслед за тем он по­гро­зил паль­цем пы­ла­ю­щим в ка­мине углям и снова умолк.

Но нена­дол­го. Все еще сидя на своем стуле, пря­мой как палка, он вдруг хлоп­нул себя по ко­ле­ням, слов­но вне­зап­но ожив­ший де­ре­вян­ный бол­ван­чик, и ска­зал:

— Надо при­кон­чить эту бу­тыл­ку, ми­стер Эдвин. Поз­воль­те, я вам налью. Налью также Ба­з­за­рду, хоть он и спит. А то он, по­жа­луй, оби­дит­ся.

Он налил им обоим, потом себе, осу­шил свой ста­кан и по­ста­вил его на стол до­ныш­ком квер­ху, как будто при­крыл толь­ко что пой­ман­ную муху.

— А те­перь, ми­стер Эдвин, — про­дол­жал он, об­ти­рая губы и паль­цы но­со­вым плат­ком, — зай­мем­ся де­ла­ми. Недав­но я по­слал вам за­ве­рен­ную копию за­ве­ща­ния, остав­лен­но­го отцом мисс Розы. Со­дер­жа­ние его и рань­ше было вам из­вест­но, но я счи­тал необ­хо­ди­мым вру­чить вам копию — таков де­ло­вой по­ря­док. Я бы по­слал ее ми­сте­ру Джас­пе­ру, но мисс Роза по­же­ла­ла, чтобы копия была на­прав­ле­на непо­сред­ствен­но вам. Вы ее по­лу­чи­ли?

— Да, сэр. Все пра­виль­но.

— Вам сле­до­ва­ло уве­до­мить меня о по­лу­че­нии, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус, — дела, зна­е­те ли, все­гда и везде дела. А вы этого не сде­ла­ли.

— Я се­год­ня хотел вам ска­зать, сэр. Еще когда толь­ко вошел.

— Это не де­ло­вое уве­дом­ле­ние, — воз­ра­зил ми­стер Грюд­жи­ус. — Ну да ладно, сой­дет и так. Но вы, ве­ро­ят­но, за­ме­ти­ли в этом до­ку­мен­те крат­кое упо­ми­на­ние о том, что за­ве­ща­те­лем было устно воз­ло­же­но на меня еще одно по­ру­че­ние, ко­то­рое мне предо­став­ля­ет­ся вы­пол­нить, когда я сочту это наи­бо­лее удоб­ным?

— Да, сэр.

— Ми­стер Эдвин, толь­ко что, когда я гля­дел в огонь, мне при­шло в го­ло­ву, что сей­час для этого самый под­хо­дя­щий мо­мент. По­это­му я прошу вас уде­лить мне ми­нут­ку вни­ма­ния.

Он вы­та­щил из кар­ма­на связ­ку клю­чей, вы­брал, под­не­ся ее к свету, нуж­ный ключ, затем со све­чой в руке по­до­шел к бюро или сек­ре­те­ру, отпер его, нажал пру­жин­ку по­тай­но­го ящич­ка и до­стал от­ту­да ма­лень­кий фу­тляр, в каких юве­ли­ры обыч­но дер­жат коль­ца; судя по раз­ме­ру, он был пред­на­зна­чен для од­но­го коль­ца. Зажав фу­тляр в руке, ми­стер Грюд­жи­ус вер­нул­ся на свое место. Рука его слег­ка дро­жа­ла, когда он затем под­нял фу­тляр и по­ка­зал его Эдви­ну.

— Ми­стер Эдвин, это коль­цо с ро­зет­кой из брил­ли­ан­тов и ру­би­нов, изящ­но оправ­лен­ных в зо­ло­то, при­над­ле­жа­ло ма­те­ри мисс Розы. Его в моем при­сут­ствии сняли с ее мерт­во­го паль­ца, и не дай мне бог еще ко­гда-ни­будь уви­деть такое горе, такое от­ча­я­ние, какое я видел в тот раз! Я очень су­ро­вый че­ло­век, но для этого я недо­ста­точ­но суров. По­смот­ри­те, как ярко сияют эти камни! — Он от­крыл фу­тляр. — А ведь глаза, ко­то­рые сияли еще ярче, ко­то­рые столь­ко раз с гор­до­стью и ра­до­стью лю­бо­ва­лись этим коль­цом, давно уже ис­тле­ли в мо­ги­ле! Будь у меня хоть капля во­об­ра­же­ния (чего у меня нет, как из­вест­но), я бы ска­зал, что в дол­го­веч­ной кра­со­те есть что-то же­сто­кое.

Он снова за­крыл фу­тляр.

— Это коль­цо было по­да­ре­но мо­ло­дой жен­щине ее су­пру­гом в тот день, когда они впер­вые по­кля­лись друг другу в вер­но­сти. А она по­гиб­ла так рано, в самом на­ча­ле своей пре­крас­ной и счаст­ли­вой жизни! Он снял это коль­цо с ее без­жиз­нен­ной руки, и он же, чув­ствуя при­бли­же­ние смер­ти, пе­ре­дал его мне. А по­ру­че­ние, воз­ло­жен­ное им на меня со­сто­я­ло в сле­ду­ю­щем: когда вы и мисс Роза ста­не­те взрос­лы­ми муж­чи­ной и жен­щи­ной и ваша по­молв­ка, счаст­ли­во про­те­кая, будет бли­зить­ся к за­вер­ше­нию, я дол­жен вру­чить это коль­цо вам, чтобы вы на­де­ли его ей на палец. Если же со­бы­тия раз­вер­нут­ся иначе, оно оста­нет­ся у меня.

При­сталь­но глядя в глаза Эдви­ну, ми­стер Грюд­жи­ус подал ему фу­тляр. Сму­ще­ние вы­ра­жа­лось на лице юноши, и нере­ши­тель­ность была в дви­же­нии его руки, про­тя­ну­той нав­стре­чу.

— Когда вы на­де­не­те коль­цо ей на палец, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус, — Этим вы тор­же­ствен­но под­твер­ди­те свою клят­ву в вер­но­сти живым и умер­шим. Вы те­перь едете к ней, чтобы сде­лать по­след­ние, окон­ча­тель­ные, при­го­тов­ле­ния к сва­дьбе. Возь­ми­те коль­цо с собой.

Юноша взял фу­тляр и спря­тал его у себя на груди.

— Если у вас с ней хоть что-ни­будь не ла­дит­ся, если хоть что-ни­будь не со­всем в по­ряд­ке, если вы чув­ству­е­те в глу­бине души, что вы пред­при­ни­ма­е­те этот шаг не из самых вы­со­ких по­буж­де­ний, а прост по­то­му, что вы при­вык­ли к мысли о таком устрой­стве сво­е­го бу­ду­ще­го, в таком слу­чае, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус, — я еще раз за­кли­наю вас от имени живых и умер­ших, — вер­ни­те мне коль­цо!

Тут Ба­з­за­рд вдруг оч­нул­ся, раз­бу­жен­ный соб­ствен­ным хра­пом, и устре­мил осо­ло­ве­лый взгляд в про­стран­ство, как бы бро­сая вызов вся­ко­му, кто по­сме­ет об­ви­нить его в том, что он спал.

— Ба­з­за­рд! — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус еще более жест­ким го­ло­сом, чем все­гда.

— Слу­шаю вас, сэр, — ото­звал­ся Ба­з­за­рд. — Я все время вас слу­шал.

— Вы­пол­няя воз­ло­жен­ное на меня по­ру­че­ние, я пе­ре­дал ми­сте­ру Эдви­ну Друду коль­цо с брил­ли­ан­та­ми и ру­би­на­ми. Ви­ди­те?

Эдвин снова до­стал и от­крыл фу­тляр, и Ба­з­за­рд за­гля­нул в него.

— Вижу и слышу, сэр. — ска­зал Ба­з­за­рд, — и могу за­сви­де­тель­ство­вать, что коль­цо было пе­ре­да­но.

Эдвин, обу­ре­ва­е­мый те­перь, по-ви­ди­мо­му, един­ствен­ным же­ла­ни­ем по­ско­рее уйти и остать­ся на­едине с самим с собой, про­бор­мо­тал что-то на­счет позд­не­го вре­ме­ни и необ­хо­ди­мо­сти еще кое с кем встре­тить­ся и стал оде­вать­ся. Туман еще не рас­се­ял­ся (о чем было до­ло­же­но ле­ту­чим офи­ци­ан­том, толь­ко что вер­нув­шим­ся из оче­ред­но­го по­ле­та — на этот раз за кофе), но Эдвин ре­ши­тель­но устре­мил­ся в гу­стую мглу; а вско­ре за ним по­сле­до­вал и Ба­з­за­рд.

Остав­шись в оди­но­че­стве, ми­стер Грюд­жи­ус еще доб­рый час мед­лен­но и бес­шум­но про­ха­жи­вал­ся по ком­на­те. Ка­за­лось, его одо­ле­ва­ла тре­во­га, и вид у него был удру­чен­ный.

— На­де­юсь, я по­сту­пил пра­виль­но, — про­го­во­рил он, на­ко­нец. — Надо же, чтобы он понял. Труд­но мне было рас­стать­ся с коль­цом, но все равно его очень скоро при­ш­лось бы от­дать.

Он со вздо­хом за­дви­нул опу­стев­ший ящи­чек, запер сек­ре­тер и вер­нул­ся к сво­е­му оди­но­ко­му очагу.

— Ее коль­цо, — про­дол­жал он. — Вер­нет­ся ли оно ко мне? Что-то я се­год­ня ни о чем дру­гом не могу ду­мать. Но это по­нят­но. Оно так долго было у меня, и я так им до­ро­жил! Хотел бы я знать… Да! Лю­бо­пыт­но!..

Лю­бо­пыт­ство, равно как и тре­во­га, ви­ди­мо, его не по­ки­да­ло; хоть он и пе­ре­бил себя на по­ло­вине фразы и опять про­шел­ся по ком­на­те, но когда он снова сел в крес­ло, мысли его по­тек­ли по преж­не­му руслу.

— Хотел бы я знать… Ты­ся­чу раз я уже за­да­вал себе этот во­прос. А зачем? Жал­кий глу­пец! Какое это те­перь имеет зна­че­ние? Хотел бы я знать, по­че­му имен­но мне по­ру­чил он ее оси­ро­тев­шее дитя? Не по­то­му ли что до­га­ды­вал­ся… Бог мой, до чего она те­перь стала по­хо­жа на мать!

— По­до­зре­вал ли он ко­гда-ни­будь, что та, чье серд­це он за­во­е­вал с пер­вой встре­чи, давно уже была лю­би­ма дру­гим — лю­би­ма молча, без­на­деж­но, на рас­сто­я­нии? До­га­ды­вал­ся ли он хоть в ма­лей­шей сте­пе­ни, кто этот дру­гой?

— Не знаю, удаст­ся ли мне се­год­ня за­снуть… Во вся­ком слу­чае, за­ку­та­юсь с го­ло­вой в оде­я­ло, чтоб ни­че­го не ви­деть и не слы­шать, и по­пы­та­юсь.

Ми­стер Грюд­жи­ус пе­ре­шел через пло­щад­ку в свою сырую и хо­лод­ную спаль­ню и вско­ре уже был готов ко сну.

На миг он оста­но­вил­ся, уло­вив среди ко­леб­лю­щих­ся теней от­ра­же­ние сво­е­го лица в мут­ном зер­ка­ле, и выше под­нял свечу.

— Да уж кому при­дет в го­ло­ву во­об­ра­зить тебя, в такой роли! — вос­клик­нул он. — Эх! Что уж тут! Ло­жись-ка лучше, бед­ня­га, и полно бре­дить!

С этими сло­ва­ми он по­га­сил свет, на­тя­нул на себя оде­я­ло и, еще раз вздох­нув, за­крыл глаза. И од­на­ко, если по­ис­кать, то в душе каж­до­го че­ло­ве­ка, хотя бы и вовсе не под­хо­дя­ще­го для такой роли, най­дут­ся неис­сле­до­ван­ные ро­ман­ти­че­ские угол­ки, — так что можно с боль­шой долей ве­ро­я­тия пред­по­ла­гать, что даже су­х­мен­ный и тру­то­по­доб­ный П. Б. Т. Порой Бре­дил Тоже в былые дни где-то около ты­ся­ча семь­сот сорок седь­мо­го года.


Глава XII 
Ночь с Дердл­сом

В те ве­че­ра, когда ми­сте­ру Сапси нече­го де­лать, а со­зер­ца­ние соб­ствен­но­го глу­бо­ко­мыс­лия, несмот­ря на об­шир­ность этой темы, успе­ва­ет ему при­есть­ся, он вы­хо­дит по­ды­шать воз­ду­хом и про­гу­ли­ва­ет­ся в огра­де со­бо­ра и по его окрест­но­стям. Ему при­ят­но прой­тись по клад­би­щу с гор­дым видом соб­ствен­ни­ка, бла­го­склон­но взи­рая на склеп мис­сис Сапси, как зем­ле­вла­де­лец мог бы взи­рать на жи­ли­ще обла­го­де­тель­ство­ван­но­го им арен­да­то­ра, ибо разве не про­явил он по от­но­ше­нию к ней ис­клю­чи­тель­ную щед­рость и не выдал этой до­стой­ной жене зри­мую для всех на­гра­ду? Его са­мо­лю­бию льстит, когда он видит, как слу­чай­ный по­се­ти­тель за­гля­ды­ва­ет сквозь окру­жа­ю­щую склеп ре­шет­ку и, воз­мож­но, чи­та­ет со­чи­нен­ную им над­пись. А если по­па­да­ет­ся ему нав­стре­чу ка­кой-ни­будь чужак, быст­рым шагом иду­щий к вы­хо­ду, ми­стер Сапси не со­мне­ва­ет­ся, что тот спе­шит вы­пол­нить пред­пи­са­ние, на­чер­тан­ное на па­мят­ни­ке — «крас­нея, уда­лись!».

За по­след­нее время важ­ность ми­сте­ра Сапси еще воз­рос­ла, ибо он стал мэром Клой­стерг­э­ма. А ведь не под­ле­жит со­мне­нию, что если у нас не будет мэров, и при­том в до­ста­точ­ном ко­ли­че­стве, то весь ко­стяк об­ще­ства (ми­стер Сапси счи­та­ет себя ав­то­ром этой сме­лой ме­та­фо­ры) рас­сып­лет­ся в прах. Бы­ва­ло ведь даже, что мэров воз­во­ди­ли в дво­рян­ское до­сто­ин­ство за под­не­сен­ные ими по ка­ко­му-ни­будь тор­же­ствен­но­му слу­чаю ад­ре­са (эти ад­ские ма­ши­ны, бес­страш­но взры­ва­ю­щие ан­глий­скую грам­ма­ти­ку). По­че­му бы и ми­сте­ру Сапси не со­чи­нить ка­кой-ни­будь такой ад­ре­сок и с таким же при­ят­ным ре­зуль­та­том? Встань, сэр Томас Сапси! Ибо та­ко­вые суть соль земли.

С того ве­че­ра когда ми­стер Джас­пер впер­вые по­се­тил ми­сте­ра Сапси и был уго­щен порт­вей­ном, эпи­та­фи­ей, пар­ти­ей в трик­трак, хо­лод­ным рост­би­фом и са­ла­том, их зна­ком­ство упро­чи­лось. Ми­стер Сапси по­бы­вал в до­ми­ке над во­ро­та­ми, где его встре­ти­ли не менее го­сте­при­им­но; ми­стер Джас­пер даже усел­ся за рояль и пел ему, ще­ко­ча его уши, ко­то­рые, как из­вест­но, у этой по­ро­ды жи­вот­ных (вы­ра­жа­ясь ме­та­фо­ри­че­ски) столь длин­ны, что пред­став­ля­ют зна­чи­тель­ную по­верх­ность для ще­ко­та­ния. Ми­сте­ру Сапси в этом мо­ло­дом че­ло­ве­ке осо­бен­но нра­вит­ся то, что он все­гда готов по­за­им­ство­вать муд­ро­сти у стар­ших — у него здра­вые по­ня­тия, сэр, здра­вые по­ня­тия! В до­ка­за­тель­ство чего ми­стер Джас­пер спел ему не ка­кие-ни­будь шан­со­нет­ки, из­люб­лен­ные вра­га­ми Ан­глии, а до­под­лин­ный на­ци­о­наль­ный про­дукт, пат­ри­о­ти­че­ские песни вре­мен Ге­ор­га Тре­тье­го, в ко­то­рых слу­ша­те­ля (име­нуя его — «бра­вые мои мо­лод­цы») по­буж­да­ли пре­дать раз­ру­ше­нию все ост­ро­ва, кроме од­но­го, оби­та­е­мо­го ан­гли­ча­на­ми, равно как и все кон­ти­нен­ты, по­лу­ост­ро­ва, пе­ре­шей­ки, мысы и про­чие гео­гра­фи­че­ские формы суши, а также по­бе­до­нос­но бо­роз­дить моря по всем на­прав­ле­ни­ям. Ко­ро­че ска­зать, после этих му­зы­каль­ных но­ме­ров ста­но­вит­ся вполне ясно, что про­ви­де­ние со­вер­ши­ло боль­шую ошиб­ку, со­здав толь­ко одну ма­лень­кую нацию с льви­ным серд­цем и такое огром­ное ко­ли­че­ство жал­ких и пре­зрен­ных на­ро­дов.

За­ло­жив руки за спину, ми­стер Сапси мед­лен­но про­гу­ли­ва­ет­ся в этот сырой вечер возле клад­би­ща, под­ка­ра­у­ли­вая крас­не­ю­ще­го и уда­ля­ю­ще­го­ся при­шель­ца, но вме­сто того, за­вер­нув за угол, видит перед собой са­мо­го на­сто­я­те­ля, за­ня­то­го раз­го­во­ром с глав­ным жез­ло­нос­цем и ми­сте­ром Джас­пе­ром. Ми­стер Сапси от­ве­ши­ва­ет ему по­чти­тель­ней­ший по­клон и тот­час при­об­ре­та­ет столь кле­ри­каль­ный вид, что где уж до него ка­ко­му-ни­будь ар­хи­епи­ско­пу Йорк­ско­му или Кен­тер­бе­рий­ско­му.

— Вы, оче­вид­но, со­би­ра­е­тесь на­пи­сать о нас книгу, ми­стер Джас­пер, — го­во­рит на­сто­я­тель, — да, вот имен­но, на­пи­сать о нас книгу. Что ж! Мы здесь очень древ­ние, о нас можно на­пи­сать хо­ро­шую книгу. Мы, прав­да, не так бо­га­ты зем­ны­ми вла­де­ни­я­ми, как го­да­ми, но, может быть, вы и это вста­ви­те, в числе про­че­го, в свою книгу и при­вле­че­те вни­ма­ние к нашим недо­стат­кам.

Ми­стер Топ, как ему и по­ла­га­ет­ся, на­хо­дит это за­ме­ча­ние сво­е­го на­чаль­ни­ка в выс­шей сте­пе­ни ост­ро­ум­ным.

— Я вовсе не со­би­ра­юсь, — от­ве­ча­ет ми­стер Джас­пер, — стать пи­са­те­лем или ар­хео­ло­гом. Это у меня так, при­хоть. Да и в этой при­хо­ти не столь­ко я по­ви­нен, сколь­ко ми­стер Сапси.

— Каким же это об­ра­зом, гос­по­дин мэр? — спра­ши­ва­ет на­сто­я­тель, доб­ро­душ­ным по­лу­по­кло­ном от­ме­чая при­сут­ствие сво­е­го двой­ни­ка. — Каким об­ра­зом, гос­по­дин мэр?

— Мне со­вер­шен­но неиз­вест­но, — от­вет­ству­ет ми­стер Сапси, огля­ды­ва­ясь в по­ис­ках разъ­яс­не­ний, — на что из­во­лит на­ме­кать его пре­по­до­бие. — После чего он при­ни­ма­ет­ся изу­чать во всех по­дроб­но­стях свой ори­ги­нал.

— Дердлс, — скром­но встав­ля­ет ми­стер Топ.

— Да, — от­кли­ка­ет­ся на­сто­я­тель. — Дердлс, Дердлс!

— Дело в том, сэр, — по­яс­ня­ет ми­стер Джас­пер, — что ми­стер Сапси пер­вый про­бу­дил во мне ин­те­рес к этому ста­ро­му чу­да­ку. Глу­бо­кое зна­ние че­ло­ве­че­ской при­ро­ды, при­су­щее ми­сте­ру Сапси, его уме­ние вскрыть все за­та­ен­ное и необыч­ное в окру­жа­ю­щих людях впер­вые по­ка­за­ло мне этого че­ло­ве­ка в новом свете, хоть я и до тех пор по­сто­ян­но с ним встре­чал­ся. Это не уди­ви­ло бы вас, сэр, если б вы слы­ша­ли, как ми­стер Сапси од­на­ж­ды при мне бе­се­до­вал с ним у себя в го­сти­ной.

— А! — вос­кли­ца­ет ми­стер Сапси, с неизъ­яс­ни­мой важ­но­стью и снис­хо­ди­тель­но­стью под­хва­ты­вая бро­шен­ный ему мяч. — Да, да! Его пре­по­до­бие это имеет в виду? Да. Я свел Дердл­са и ми­сте­ра Джас­пе­ра. Я счи­таю Дердл­са ха­рак­тер­ной фи­гу­рой.

— Ко­то­рую вы, ми­стер Сапси, уме­е­те дву­мя-тре­мя ис­кус­ны­ми при­кос­но­ве­ни­я­ми вы­вер­нуть на­изнан­ку, — го­во­рит ми­стер Джас­пер.

— Ну, не со­всем так, — неук­лю­же скром­ни­ча­ет ми­стер Сапси. — Воз­мож­но, я имею на него неко­то­рое вли­я­ние: воз­мож­но, я нашел спо­соб за­гля­нуть ему в душу. Его пре­по­до­бие бла­го­во­лит вспом­нить, что я, как-ни­как, знаю свет.

Тут ми­стер Сапси за­хо­дит за спину на­сто­я­те­ля, чтобы по­луч­ше рас­смот­реть пу­го­ви­цы у него на заду.

— Ну что ж! — го­во­рит на­сто­я­тель, огля­ды­ва­ясь; он не по­ни­ма­ет, куда вдруг де­ва­лась его копия. — На­де­юсь, вы об­ра­ти­те на поль­зу ваше зна­ние Дердл­са и вну­ши­те ему, чтобы он, боже упаси, не сло­мал как-ни­будь шею на­ше­му до­стой­но­му и ува­жа­е­мо­му ре­ген­ту. Этого мы никак не можем до­пу­стить. Его го­ло­ва и голос слиш­ком для нас дра­го­цен­ны.

Ми­стер Топ снова при­хо­дит в вос­торг от ост­ро­умия сво­е­го на­чаль­ни­ка; спер­ва он по­чти­тель­но кор­чит­ся от смеха, затем, де­ли­кат­но по­ни­зив голос, вы­ска­зы­ва­ет пред­по­ло­же­ние, что, уж ко­неч­но, вся­кий был бы счаст­лив сло­мать себе шею — за честь бы почел и удо­воль­ствие, — лишь бы за­слу­жить такую по­хва­лу из таких уст!

— Я беру на себя от­вет­ствен­ность, сэр, — гор­де­ли­во за­яв­ля­ет ми­стер Сапси, — за це­лость шеи ми­сте­ра Джас­пе­ра. Я скажу Дердл­су, чтобы он ее по­бе­рег. А уж если я скажу, так он сде­ла­ет. В чем сей­час за­клю­ча­ет­ся угро­жа­ю­щая ей опас­ность? — осве­дом­ля­ет­ся он с ве­ли­ча­во по­кро­ви­тель­ствен­ным видом.

— Да толь­ко в том, что мы с Дердл­сом ду­ма­ем се­год­ня пред­при­нять про­гул­ку при лун­ном свете среди гроб­ниц, скле­пов, башен и раз­ва­лин, — от­ве­ча­ет Джас­пер. — Пом­ни­те, вы тогда ска­за­ли, что мне, как лю­би­те­лю жи­во­пис­ных эф­фек­тов, это будет ин­те­рес­но?

— Как же, как же, помню! — от­ве­ча­ет аук­ци­о­нист. И этот на­пы­щен­ный бол­ван в самом деле убеж­ден, что он пом­нит.

— Сле­дуя ва­ше­му со­ве­ту, — про­дол­жа­ет Джас­пер, — я уже раза два бро­дил с ним днем по этим ме­стам, а те­перь хочу об­сле­до­вать самые глу­хие за­ко­ул­ки при лун­ном свете.

— А вот и он сам, — го­во­рит на­сто­я­тель.

И в самом деле, вдали по­яв­ля­ет­ся Дердлс со своим узел­ком и шар­ка­ю­щей по­ход­кой на­прав­ля­ет­ся к ним. Под­шар­кав ближе и за­ме­тив на­сто­я­те­ля, он сни­ма­ет шляпу и, зажав ее под мыш­кой, хочет уда­лить­ся, но ми­стер Сапси его оста­нав­ли­ва­ет.

— По­ру­чаю вашим за­бо­там моего друга, — про­из­но­сит он так веско, слов­но огла­ша­ет су­деб­ное по­ста­нов­ле­ние.

— А кто ж это из ваших дру­зей помер? — спра­ши­ва­ет Дердлс. — Я что-то не по­лу­чал за­ка­за ни для ка­ко­го ва­ше­го друга.

— Я имею в виду моего жи­во­го друга, ми­сте­ра Джас­пе­ра.

— А! Его? — го­во­рит Дердлс. — Ну он-то и сам может о себе по­за­бо­тить­ся.

— Но и вы тоже по­за­боть­тесь о нем, — го­во­рит ми­стер Сапси.

В го­ло­се его про­зву­ча­ла по­ве­ли­тель­ная нотка. По­это­му Дердлс об­ме­ри­ва­ет его угрю­мым взгля­дом.

— Ни­жай­ше прошу про­ще­ния у его пре­по­до­бия, — мрач­но го­во­рит он, — но кабы вы, ми­стер Сапси, за­бо­ти­лись о том, что вас ка­са­ет­ся, так уж Дердлс по­за­бо­тил­ся бы о том, что его ка­са­ет­ся.

— Вы се­год­ня не в духе, — за­ме­ча­ет ми­стер Сапси и под­ми­ги­ва­ет осталь­ным, при­гла­шая их по­лю­бо­вать­ся, как ловко он сей­час усми­рит этого би­рю­ка. — Мои дру­зья ка­са­ют­ся меня, а ми­стер Джас­пер мой друг. И вы тоже мой друг.

— Не за­во­ди­те себе такой ма­не­ры — хва­стать, — воз­ра­жа­ет Дердлс, предо­сте­ре­га­ю­ще по­ка­чи­вая го­ло­вой. — А то оно, по­жа­луй, вой­дет у вас в при­выч­ку.

— Вы не в духе, — по­вто­ря­ет ми­стер Сапси, крас­нея, но все же снова под­ми­ги­вая при­сут­ству­ю­щим.

— Ну, пра­виль­но, — го­во­рит Дердлс. — Не люблю воль­но­стей.

Ми­стер Сапси под­ми­ги­ва­ет в тре­тий раз, как бы го­во­ря: «Со­гла­си­тесь, что я по­ста­вил его на место», и неза­мет­но усколь­за­ет с клад­би­ща и из тенет этой дис­кус­сии.

Дердлс же­ла­ет его пре­по­до­бию спо­кой­ной ночи и до­бав­ля­ет, на­де­вая шляпу:

— Когда я вам по­над­об­люсь, ми­стер Джас­пер, вы зна­е­те, где меня ис­кать. А мне еще надо пойти домой по­чи­стить­ся, — и вско­ре тоже ис­че­за­ет из виду. «Пойти домой по­чи­стить­ся» — это одна из тех стран­ных идей Дердл­са, ко­то­рые за­клю­ча­ют в себе не толь­ко про­ти­во­ре­чие, но даже пря­мое от­ри­ца­ние непре­лож­ных фак­тов, ибо никто еще не видал сле­дов чист­ки ни на нем самом, ни на его шляпе, ни на его са­по­гах, ни на его одеж­де — все эти пред­ме­ты все­гда в рав­ной мере по­кры­ты пылью и пе­ре­ма­за­ны в из­вест­ке.

Уже за­жи­га­ют­ся це­поч­ки огней вдоль со­бор­ной огра­ды, и фо­нар­щик с изу­ми­тель­ным про­вор­ством то взбе­га­ет вверх, то со­скаль­зы­ва­ет вниз по своей ле­сен­ке, той самой ле­сен­ке, ко­то­рой ис­по­кон веков поль­зо­ва­лись в Клой­стерг­эме для за­жи­га­ния фо­на­рей — спо­соб нель­зя ска­зать чтобы удоб­ный, но под свя­щен­ной сенью этого неудоб­ства воз­рос­ли мно­гие по­ко­ле­ния мест­ных жи­те­лей, и Клой­стерг­эм, ко­неч­но, счел бы свя­то­тат­ством вся­кую по­пыт­ку его устра­нить; и на­сто­я­тель спе­шит домой к обеду, ми­стер Топ — к чаю и ми­стер Джас­пер к сво­е­му роялю. Придя домой, ми­стер Джас­пер не за­жи­га­ет лампы — ком­на­та осве­ще­на лишь от­блес­ка­ми от огня в ка­мине, — и, сидя за ро­я­лем, он долго на­иг­ры­ва­ет и на­пе­ва­ет своим пре­крас­ным го­ло­сом хо­ра­лы и кан­та­ты. Так про­хо­дит часа два или три; уже давно стем­не­ло, скоро взой­дет луна.

Тогда он ти­хонь­ко за­кры­ва­ет рояль, ти­хонь­ко пе­ре­оде­ва­ет­ся, сме­няя сюр­тук на гру­бую курт­ку, за­со­вы­ва­ет в самый боль­шой кар­ман вме­сти­тель­ную фляж­ку, опле­тен­ную иво­вы­ми пру­тья­ми, на­де­ва­ет шляпу с низ­кой ту­льей и ши­ро­ки­ми мяг­ки­ми по­ля­ми и ти­хонь­ко вы­хо­дит. По­че­му он так тихо, так бес­шум­но все де­ла­ет се­год­ня ночью? Внеш­них при­чин для этого как будто нет. Но, быть может, есть внут­рен­няя при­чи­на, за­та­ив­ша­я­ся в ка­ком-то глу­хом угол­ке его со­зна­ния?

Он под­хо­дит к недо­стро­ен­но­му дому Дердл­са — вер­нее к той дырке в го­род­ской стене, ко­то­рая слу­жит ка­мен­щи­ку жи­льем, — и, за­ме­тив внут­ри свет, ти­хонь­ко про­би­ра­ет­ся среди мо­гиль­ных плит, па­мят­ни­ков и ка­мен­ных об­лом­ков, за­гро­мож­да­ю­щих двор и уже кое-где оза­рен­ных сбоку вос­хо­дя­щей луной. По­ден­щи­ки Дердл­са давно ушли, но две боль­шие пилы еще тор­чат в по­лу­рас­пи­лен­ных глы­бах — и чу­дит­ся, что вме­сто живых ра­бо­чих в бу­доч­ках — их днев­ном укры­тии — при­та­и­лись сей­час два ух­мы­ля­ю­щих­ся ске­ле­та из Пляс­ки Смер­ти и вот-вот при­мут­ся вы­пи­ли­вать мо­гиль­ные плиты для двух бу­ду­щих клой­стерг­эм­ских по­кой­ни­ков. Тем-то и невдо­мек, по­то­му что сей­час они живы и, может быть, даже ве­се­ло про­во­дят время. Но лю­бо­пыт­но бы знать, кто они, эти двое, уже от­ме­чен­ные пер­стом Судь­бы, — или по край­ней мере один из них?

— Э-эй! Дердлс!

Свет пе­ре­ме­ща­ет­ся, и Дердлс со све­чой в руках по­ка­зы­ва­ет­ся на по­ро­ге. Он, долж­но быть, «чи­стил­ся» при по­мо­щи бу­тыл­ки, кув­ши­на и ста­ка­на, ибо ни­ка­ких дру­гих очи­сти­тель­ных при­бо­ров не за­мет­но в пу­стой ком­на­те с кир­пич­ны­ми сте­на­ми и го­лы­ми стро­пи­ла­ми вме­сто по­тол­ка, в ко­то­рую Дердлс вво­дит сво­е­го гостя.

— Вы го­то­вы?

— Готов, ми­стер Джас­пер. И пусть ста­ри­ка­ны вы­ла­зят на­ру­жу, коли по­сме­ют, когда мы ста­нем хо­дить среди их могил. У меня про­тив них храб­ро­сти хва­тит!

— Не из бу­тыл­ки ли вы ее по­черп­ну­ли? Или она у вас своя, при­рож­ден­ная?

— Что из бу­тыл­ки, что своя — это все едино, — от­ве­ча­ет Дердлс. — У меня обе есть.

Он сни­ма­ет со стены фо­нарь, сует в кар­ман несколь­ко спи­чек на слу­чай, если по­на­до­бит­ся его за­жечь, и оба вы­хо­дят, при­хва­тив неиз­мен­ный Дердл­сов узе­лок с обе­дом.

Стран­ная это экс­пе­ди­ция! Что Дердлс, вечно блуж­да­ю­щий, слов­но при­ви­де­ние, среди древ­них могил и раз­ва­лин, взду­мал ночью ка­раб­кать­ся по лест­ни­цам и ны­рять в под­зе­ме­лья и во­об­ще ша­тать­ся без цели, в этом нет ни­че­го необыч­но­го. Но чтобы ре­гент или кто иной по­же­лал к нему при­со­еди­нить­ся и изу­чать эф­фек­ты лун­но­го осве­ще­ния в такой ком­па­нии, это уж дру­гое дело. Так что по­и­стине это стран­ная, очень стран­ная экс­пе­ди­ция!

— Осто­рож­нее у ворот, ми­стер Джас­пер. Ви­ди­те, там куча слева?

— Вижу. Что это такое?

— Нега­ше­ная из­весть.

Ми­стер Джас­пер оста­нав­ли­ва­ет­ся и ждет, пока его на­го­нит за­меш­кав­ший­ся Дердлс.

— Нега­ше­ная из­весть?

— Да, — под­твер­жда­ет Дердлс. — На­сту­пи­те, баш­ма­ки вам со­жжет. А ежели по­во­ро­шить ее ма­лость, так и все ваши ко­сточ­ки съест без остат­ка.

Они идут даль­ше, ми­ну­ют тле­ю­щие крас­ны­ми огонь­ка­ми окна «Двух­пен­со­вых но­ме­ров» и вы­хо­дят на яркий лун­ный свет в мо­на­стыр­ском ви­но­град­ни­ке. Затем при­бли­жа­ют­ся к Дому млад­ше­го ка­но­ни­ка. Тут по­всю­ду еще лежит тень — луна рас­се­ет ее, когда под­ни­мет­ся выше.

Вне­зап­но в ти­шине к ним до­но­сит­ся стук за­хлоп­нув­шей­ся двери: из дома вы­хо­дят двое. Это ми­стер Кри­спаркл и Невил. Ми­стер Джас­пер со стран­ной улыб­кой быст­ро при­жи­ма­ет ла­донь к груди Дердл­са, удер­жи­вая его на месте.

Там, где они стоят, тени осо­бен­но черны; и там со­хра­нил­ся еще кусок ста­рой ка­мен­ной огра­ды, невы­со­кой, всего по грудь че­ло­ве­ку; ко­гда-то здесь был сад, те­перь тут до­ро­га. Еще два шага — и Дердлс с ми­сте­ром Джас­пе­ром за­вер­ну­ли бы за эту огра­ду, но, оста­но­вив­шись так вне­зап­но, они на­хо­дят­ся сей­час по ту ее сто­ро­ну.

— Про­гу­лять­ся вышли, — шеп­чет ми­стер Джас­пер. — Они сей­час пой­дут туда, где свет­лее. Пе­ре­ждем здесь, а то они нас за­дер­жат, да, по­жа­луй, еще увя­жут­ся с нами.

Дердлс со­глас­но ки­ва­ет и при­ни­ма­ет­ся же­вать что-то из­вле­чен­ное из узел­ка. Джас­пер, об­ло­ко­тясь на стену и под­пе­рев ку­ла­ка­ми под­бо­ро­док, смот­рит на гу­ля­ю­щих. На ми­сте­ра Кри­спарк­ла он не об­ра­ща­ет ни­ка­ко­го вни­ма­ния, но так впе­рил взгляд в Неви­ла, как будто взял его на мушку и уже дер­жит палец на спус­ко­вом крюч­ке, и сей­час вы­стре­лит. Такая раз­ру­ши­тель­ная сила ощу­ща­ет­ся в нем, в вы­ра­же­нии его лица, что даже Дердлс пе­ре­стал же­вать и уста­вил­ся на него, держа за щекой что-то недо­же­ван­ное.

А ми­стер Кри­спаркл и Невил про­ха­жи­ва­ют­ся взад и впе­ред, тихо раз­го­ва­ри­вая. О чем они го­во­рят, по­нять труд­но, слова до­ле­та­ют урыв­ка­ми, но ми­стер Джас­пер уже два или три раза ясно слы­шал свое имя.

— Се­год­ня пер­вый день неде­ли, — го­во­рит ми­стер Кри­спаркл (те­перь его хо­ро­шо слыш­но, по­то­му что они по­вер­ну­ли назад), — а по­след­ний день на этой неде­ле — со­чель­ник.

— Вы мо­же­те по­ло­жить­ся на меня, сэр.

С того места, где они толь­ко что сто­я­ли, эхо от­чет­ли­во до­но­си­ло го­ло­са, но по мере того как они при­бли­жа­ют­ся, раз­го­вор снова ста­но­вит­ся невнят­ным. В том, что го­во­рит ми­стер Кри­спаркл, можно разо­брать толь­ко слово «до­ве­рие», на­по­ло­ви­ну за­глу­шен­ное от­го­лос­ка­ми, а затем об­ры­вок от­ве­та: «Еще не за­слу­жил, но на­де­юсь за­слу­жить, сэр». А когда они еще раз по­во­ра­чи­ва­ют, Джас­пер опять слы­шит свое соб­ствен­ное имя и ре­пли­ку ми­сте­ра Кри­спарк­ла: «Не за­бы­вай­те, что я по­ру­чил­ся за вас». Даль­ше опять невнят­но; они оста­но­ви­лись, Невил го­ря­чо же­сти­ку­ли­ру­ет. Когда они снова пус­ка­ют­ся в путь, видно, что ми­стер Кри­спаркл под­ни­ма­ет глаза к небу и ука­зы­ва­ет ку­да-то впе­ред. Затем они мед­лен­но уда­ля­ют­ся и слов­но ис­та­и­ва­ют в лун­ном си­я­нии на лу­жай­ке за Домом млад­ше­го ка­но­ни­ка.

Все это время ми­стер Джас­пер стоит не ше­ве­лясь. Толь­ко когда они ис­чез­ли из виду, он по­во­ра­чи­ва­ет­ся к Дердл­су и вдруг раз­ра­жа­ет­ся сме­хом. Дердлс, все еще держа что-то недо­же­ван­ное за щекой и не видя при­чин для ве­се­лья, остол­бе­не­ло гля­дит на него, пока, на­ко­нец, ми­стер Джас­пер не ро­ня­ет го­ло­ву на руки, из­не­мо­гая от смеха. Тогда Дердлс, ви­ди­мо от­ча­яв­шись что-ли­бо по­нять, су­до­рож­но про­гла­ты­ва­ет недо­же­ван­ный кусок, ве­ро­ят­но к нема­ло­му ущер­бу для сво­е­го пи­ще­ва­ре­ния.

В этих укром­ных угол­ках во­круг со­бо­ра редко кого встре­тишь после на­ступ­ле­ния тем­но­ты. Здесь и днем мало про­хо­жих, а ночью их вовсе нет. И не толь­ко по­то­му, что в том же на­прав­ле­нии и почти рядом (от­де­лен­ная толь­ко зда­ни­ем со­бо­ра) про­ле­га­ет шум­ная Глав­ная улица — есте­ствен­ный канал для всего дви­же­ния в Клой­стерг­эме, но еще, долж­но быть, и по­то­му, что с при­хо­дом ночи всюду здесь — и во­круг со­бо­ра, и среди мо­на­стыр­ских раз­ва­лин, и на клад­би­ще — во­дво­ря­ет­ся та­ин­ствен­ная, на­во­дя­щая жуть ти­ши­на, ко­то­рая не вся­ко­му по серд­цу. Спро­си­те лю­бо­го клой­стерг­эм­ско­го граж­да­ни­на, встре­чен­но­го днем на улице, верит ли он в при­ви­де­ния, опро­си­те хоть сто че­ло­век, все ска­жут, что не верят; но пред­ло­жи­те им ночью на выбор — прой­ти ли пря­ми­ком через эти при­тих­шие, пу­стын­ные места или по Глав­ной улице, мимо осве­щен­ных лавок, и де­вя­но­сто де­вять пред­по­чтут более длин­ную, но и более люд­ную до­ро­гу. Вряд ли это объ­яс­ня­ет­ся ка­ким-ни­будь мест­ным суе­ве­ри­ем, свя­зан­ным с быв­ши­ми мо­на­стыр­ски­ми уго­дья­ми — хотя по­лу­нощ­ное яв­ле­ние там неко­ей при­зрач­ной дамы с мла­ден­цем на руках и ве­ре­воч­ной пет­лей на шее за­сви­де­тель­ство­ва­но мно­ги­ми оче­вид­ца­ми, столь же, впро­чем, неуло­ви­мы­ми, как и она сама, — вер­нее всего, дело тут в том неволь­ном от­вра­ще­нии, ко­то­рое прах, еще оду­шев­лен­ный жиз­нью, ис­пы­ты­ва­ет по от­но­ше­нию к праху, от ко­то­ро­го жизнь уже от­ле­те­ла. А кроме того, вся­кий, хоть вслух и не ска­жет, но про себя, ве­ро­ят­но, рас­суж­да­ет так: «Если мерт­вые при из­вест­ных усло­ви­ях могут яв­лять­ся живым, то здесь усло­вия самые под­хо­дя­щие; и мне, жи­во­му че­ло­ве­ку, лучше от­сю­да по­ско­рее убрать­ся».

По­это­му, когда ми­стер Джас­пер и Дердлс оста­нав­ли­ва­ют­ся перед ма­лень­кой две­рью, ве­ду­щей в под­зе­ме­лья, от ко­то­рой у Дердл­са есть ключ, и огля­ды­ва­ют на­по­сле­док за­ли­тые лун­ным све­том аллеи, на всем до­ступ­ном их обо­зре­нию про­стран­стве не видно ни еди­ной живой души. Можно по­ду­мать, что при­бой жизни раз­би­ва­ет­ся о домик над во­ро­та­ми слов­но о неодо­ли­мую пре­гра­ду. Шум при­боя слы­шен по ту сто­ро­ну, но ни одна волна не про­ни­ка­ет под арку, вы­со­ко над ко­то­рой в за­на­ве­шен­ном окне ми­сте­ра Джас­пе­ра крас­ным огнем све­тит лампа, как будто этот по­гра­нич­ный домик — это Маяк, воз­не­сен­ный над бур­ным морем.

Они вхо­дят, за­пи­ра­ют за собой дверь, спус­ка­ют­ся по неров­ным сту­пень­кам, и вот они уже в под­зе­ме­лье. Фо­нарь не нужен — лун­ный свет бьет в го­ти­че­ские окна с вы­би­ты­ми стек­ла­ми и по­ло­ман­ны­ми ра­ма­ми, от­бра­сы­вая на пол при­чуд­ли­вые узоры. От тя­же­лых ка­мен­ных стол­бов, под­дер­жи­ва­ю­щих свод, тя­нут­ся в глубь под­зе­ме­лья гу­стые чер­ные тени, а между ними про­лег­ли све­то­вые до­рож­ки. Ми­стер Джас­пер и Дердлс бро­дят туда и сюда по этим до­рож­кам, и Дердлс раз­гла­голь­ству­ет о «ста­ри­ка­нах», ко­то­рых он на­де­ет­ся в бли­жай­шее время от­ко­пать; он даже по­хло­пы­ва­ет по стене, где, по его со­об­ра­же­ни­ям, их угнез­ди­лась «целая се­мей­ка», с таким видом, как будто он по мень­шей мере ста­рый друг этой семьи. Дердлс со­всем утра­тил при­выч­ную свою мол­ча­ли­вость под воз­дей­стви­ем фляж­ки ми­сте­ра Джас­пе­ра, ко­то­рая то и дело пе­ре­хо­дит из рук в руки. Это, од­на­ко, сле­ду­ет по­ни­мать в том смыс­ле, что ми­стер Джас­пер при­ка­са­ет­ся к ней толь­ко ру­ка­ми, а Дердлс еще и гу­ба­ми, каж­дый раз вы­са­сы­вая по­ря­доч­ную пор­цию ее со­дер­жи­мо­го, тогда как ми­стер Джас­пер лишь вна­ча­ле от­хлеб­нул немно­го и, про­по­лос­кав рот, вы­плю­нул.

Затем они при­сту­па­ют к вос­хож­де­нию на башню. На сту­пень­ках пер­во­го марша, ве­ду­щих во внут­рен­ность со­бо­ра, Дердлс вдруг ре­ша­ет ма­лость пе­ре­дох­нуть. Здесь тем­ным-тем­но, но из этой тьмы им ясно видны све­то­вые до­рож­ки, по ко­то­рым они толь­ко что про­хо­ди­ли. Дердлс уса­жи­ва­ет­ся на сту­пень­ку, ми­стер Джас­пер на дру­гую, тот­час от фляж­ки (ка­ким-то об­ра­зом окон­ча­тель­но пе­ре­шед­шей в руки Дердл­са) рас­про­стра­ня­ет­ся аро­мат, сви­де­тель­ству­ю­щий о том, что проб­ка из нее вы­ну­та. Но уста­но­вить это можно лишь обо­ня­ни­ем, так как ни один из си­дя­щих на лест­ни­це дру­го­го не видит. И все же, раз­го­ва­ри­вая, они по­во­ра­чи­ва­ют­ся друг к другу, как будто это по­мо­га­ет их об­ще­нию между собой.

— Хорош ко­нья­чок, ми­стер Джас­пер!

— Да уж дол­жен быть очень хо­ро­ший. Я на­роч­но по­ку­пал для этого слу­чая.

— А ста­ри­ка­ны-то не по­ка­зы­ва­ют­ся, а, ми­стер Джас­пер?

— И хо­ро­шо де­ла­ют. А то, если б они вечно пу­та­лись среди живых, так в мире было бы еще мень­ше по­ряд­ка, чем сей­час.

— Да, пу­та­ни­ца была бы из­ряд­ная, — со­гла­ша­ет­ся Дердлс и умол­ка­ет, за­ду­мав­шись. Ви­ди­мо, до сих пор он ни­ко­гда еще не рас­це­ни­вал по­яв­ле­ние при­зра­ков с этой чисто ути­ли­тар­ной точки зре­ния — как воз­мож­ную опас­ность для до­маш­не­го или хро­но­ло­ги­че­ско­го по­ряд­ка. — А как вы ду­ма­е­те, ми­стер Джас­пер, толь­ко у людей бы­ва­ют при­зра­ки? А может, бы­ва­ют при­зра­ки вещей?

— Каких вещей? Гря­док и леек? Ло­ша­дей и сбруи?

— Нет. 3ву­ков.

— Каких зву­ков?

— Ну, кри­ков.

— Каких кри­ков? Сту­лья по­чи­нять?

— Да нет — воплей. Сей­час я вам рас­ска­жу. Дайте толь­ко уло­жить фляж­ку как сле­ду­ет. — Тут проб­ка, оче­вид­но, опять вы­ни­ма­ет­ся, а потом снова встав­ля­ет­ся на место. — Так! Те­перь все в по­ряд­ке. Ну так вот, в про­шлом году, об эту же пору, толь­ко неде­лей позже, за­ни­мал­ся я тоже с бу­ты­лоч­кой, как оно и по­ло­же­но на празд­ни­ках, при­ве­чал ее, го­лу­буш­ку, по-хо­ро­ше­му, да увя­за­лись за мною эти негод­ни­ки, здеш­ние маль­чиш­ки, спасу от них нет. Ну я все ж таки от них удрал и за­брал­ся сюда, вот где мы сей­час. А тут я за­снул. И что же меня раз­бу­ди­ло? При­зрак вопля. Ох, и страш­ный же был вопль, не при­ве­ди гос­по­ди, а после еще был при­зрак со­ба­чье­го воя. Эта­кий уны­лый, жа­лоб­ный вой, вроде как когда со­ба­ка воет к по­кой­ни­ку. Вот что со мной при­клю­чи­лось в про­шлый со­чель­ник.

— Вы это на что на­ме­ка­е­те? — раз­да­ет­ся из тем­но­ты рез­кий, чтобы не ска­зать злоб­ный во­прос.

— А на то, что я всех рас­спра­ши­вал, и ни одна живая душа во всем око­лот­ке не слы­ша­ла ни этого вопля, ни этого воя. Ну, я и счи­таю, что это были при­зра­ки. Толь­ко по­че­му они мне яви­лись, не по­ни­маю.

— Я думал, вы не такой че­ло­век, — пре­зри­тель­но го­во­рит ми­стер Джас­пер.

— Я тоже так думал, — с обыч­ной невоз­му­ти­мо­стью от­ве­ча­ет Дердлс. — А вот поди ж ты, они меня вы­бра­ли.

Джас­пер рыв­ком встал на ноги, еще когда спра­ши­вал Дердл­са, на что тот на­ме­ка­ет; те­перь он ре­ши­тель­но го­во­рит:

— Ну, хва­тит. Мы тут за­мерз­нем. Ве­ди­те даль­ше.

Дердлс по­ви­ну­ет­ся и тоже вста­ет на ноги (прав­да, не очень твер­до), от­пи­ра­ет дверь на верху лест­ни­цы тем же клю­чом, каким от­кры­вал дверь в под­зе­ме­лье, и ока­зы­ва­ет­ся в со­бо­ре, в про­хо­де сбоку от ал­та­ря. Здесь тоже лун­ный свет бьет в окна, и он так ярок, что от рас­пис­ных сте­кол на лица во­шед­ших ло­жат­ся цвет­ные пятна. Дердлс, оста­но­вив­ший­ся на по­ро­ге, про­пус­кая впе­ред ми­сте­ра Джас­пе­ра, имеет пря­мо-та­ки жут­кий вид, слов­но вы­хо­дец из мо­ги­лы, — лицо его пе­ре­ре­за­ет фи­о­ле­то­вая по­ло­са, лоб залит жел­тым; но, не по­до­зре­вая об этом, он хлад­но­кров­но вы­дер­жи­ва­ет при­сталь­ный взгляд сво­е­го спут­ни­ка, хотя тот не от­ры­ва­ет от него глаз, пока на­ша­ри­ва­ет в кар­ма­нах еще рань­ше до­ве­рен­ный ему ключ от же­лез­ной двери, ко­то­рую им пред­сто­ит от­пе­реть, чтобы про­ник­нуть в башню.

— Вы неси­те вот это и фляж­ку, и до­воль­но с вас, — го­во­рит ми­стер Джас­пер, воз­вра­щая ключ Дердл­су, — а узе­лок дайте мне. Я по­мо­ло­же и не стра­даю одыш­кой. — Дердлс се­кун­ду ко­леб­лет­ся, не зная, чему от­дать пред­по­чте­ние — узел­ку или фляж­ке, но в конце кон­цов из­би­ра­ет фляж­ку как более при­ят­ную ком­па­нию, а сухую про­ви­зию усту­па­ет сво­е­му то­ва­ри­щу по ис­сле­до­ва­нию неиз­вест­ных стран.

Затем на­чи­на­ет­ся подъ­ем на башню. С тру­дом взби­ра­ют­ся они по вин­то­вой лест­ни­це, по­во­рот за по­во­ро­том, на­ги­бая го­ло­ву, чтобы не стук­нуть­ся о верх­ние сту­пень­ки или о грубо вы­те­сан­ный ка­мен­ный столб, слу­жа­щий осью этой спи­ра­ли. Дердлс за­жи­га­ет фо­нарь, из­вле­кая из хо­лод­ной ка­мен­ной стены искру того та­ин­ствен­но­го огня, ко­то­рый та­ит­ся во вся­кой ма­те­рии, и, ру­ко­во­ди­мые этим туск­лым све­то­чем, они про­би­ва­ют­ся сквозь те­не­та па­у­ти­ны н за­ле­жи пыли. Стран­ные места от­кры­ва­ют­ся им по пути. Раза два или три они по­па­да­ют в низ­кие свод­ча­тые га­ле­реи, из ко­то­рых можно за­гля­нуть в за­ли­тый лун­ным све­том неф; и когда Дердлс по­ма­хи­ва­ет фо­на­рем, смут­но вы­сту­па­ю­щие из тем­но­ты го­лов­ки ан­ге­лов на крон­штей­нах крыши тоже по­ка­чи­ва­ют­ся и слов­но про­во­жа­ют их взгля­дом. Даль­ше лест­ни­ца ста­но­вит­ся еще круче, еще тес­нее, и от­ку­да-то уже веет све­жим ноч­ным вет­ром, и порою слы­шен в тем­но­те тре­вож­ный крик вспуг­ну­той галки или грача, а затем — тя­же­лые взма­хи кры­льев, от ко­то­рых в этом за­мкну­том про­стран­стве на го­ло­вы Дердл­са и Джас­пе­ра сып­лет­ся пыль и со­ло­ма. На­ко­нец, оста­вив фо­нарь за по­во­ро­том лест­ни­цы — так как тут уж дует не на шутку, — они за­гля­ды­ва­ют через па­ра­пет, и взо­рам их от­кры­ва­ет­ся весь Клой­стерг­эм, необык­но­вен­но кра­си­вый в лун­ном свете: у под­но­жья башни — раз­ру­шен­ные оби­та­ли­ща и свя­ти­ли­ща умер­ших; по­даль­ше — сбив­ши­е­ся в кучу и обла­го­ро­жен­ные мши­стым на­ле­том крас­ные че­ре­пич­ные крыши и кир­пич­ные дома живых; а еще даль­ше — река, ко­то­рая, из­ви­ва­ясь, вы­пол­за­ет из ту­ман­ной гряды на го­ри­зон­те, слов­но там ее на­ча­ло, и стре­мит­ся впе­ред, по­кры­тая рябью, уже вол­ну­е­мая пред­чув­стви­ем близ­ко­го сво­е­го сли­я­ния с морем.

Да, все ж таки это очень стран­ная экс­пе­ди­ция! Джас­пер, ко­то­рый по-преж­не­му дви­жет­ся необык­но­вен­но тихо и бес­шум­но, хоть для этого как будто и нет при­чи­ны, с лю­бо­пыт­ством раз­гля­ды­ва­ет рас­ки­нув­ший­ся внизу город, в осо­бен­но­сти самую тихую его часть, ту, что лежит в тени от со­бо­ра. Но с не мень­шим лю­бо­пыт­ством раз­гля­ды­ва­ет он и Дердл­са, и тот вре­ме­на­ми чув­ству­ет на себе этот при­сталь­ный, свер­ля­щий взгляд.

Но толь­ко вре­ме­на­ми, ибо Дердл­са чем даль­ше, тем все боль­ше одо­ле­ва­ет сон­ли­вость. По­доб­но тому как аэро­навт на воз­душ­ном шаре об­лег­ча­ет его тя­жесть, чтобы под­нять­ся выше, так и Дердлс зна­чи­тель­но об­лег­чил фляж­ку, пока под­ни­мал­ся по лест­ни­це. И те­перь он то и дело за­сы­па­ет на ходу и на по­лу­сло­ве об­ры­ва­ет свои раз­гла­голь­ство­ва­ния. Иной раз у него даже де­ла­ет­ся что-то вроде бреда; ему чу­дит­ся, на­при­мер, что земля не где-то да­ле­ко внизу, а тут же, на одном уровне с баш­ней, и он по­ры­ва­ет­ся за­не­сти ногу через па­ра­пет и прой­тись по воз­ду­ху. Та­ко­во его со­сто­я­ние, когда они на­чи­на­ют спус­кать­ся. И как аэро­навт уве­ли­чи­ва­ет груз, когда хочет опу­стить­ся ниже, так и Дердлс еще до­пол­ни­тель­но на­гру­жа­ет­ся из фляж­ки, чтобы успеш­нее осу­ще­ствить спуск.

Вер­нув­шись к же­лез­ной двери и за­пе­рев ее, при­чем Дердлс два­жды чуть не па­да­ет и один раз в кровь раз­би­ва­ет лоб, они снова спус­ка­ют­ся в под­зе­ме­лье, на­ме­ре­ва­ясь выйти тем же путем, каким при­шли. Но к тому вре­ме­ни, когда они вновь сту­па­ют на зна­ко­мые све­то­вые до­рож­ки, у Дердл­са уже так за­пле­та­ют­ся ноги, равно как и язык, что он не то ва­лит­ся, не то ло­жит­ся на пол возле од­но­го из ка­мен­ных стол­бов, сам отя­же­лев­ший, как ка­мень, и невнят­но умо­ля­ет сво­е­го спут­ни­ка поз­во­лить ему «сос­нуть ми­ну­точ­ку».

— Ладно уж, раз не мо­же­те иначе, — от­ве­ча­ет Джас­пер. — Но я вас не остав­лю. Спите, а я пока тут по­бро­жу.

Дердлс мгно­вен­но за­сы­па­ет. И видит сон.

Сон этот, прямо ска­зать, немуд­ря­щий, если при­нять во вни­ма­ние, на­сколь­ко об­шир­на стра­на сно­ви­де­ний и какие при­чуд­ли­вые об­ра­зы иной раз там бро­дят; сон Дердл­са за­ме­ча­те­лен толь­ко тем, что он очень тре­во­жен и очень похож на дей­стви­тель­ность. Ему снит­ся, что он лежит в под­зе­ме­лье и спит и вме­сте с тем все время счи­та­ет шаги сво­е­го спут­ни­ка, ко­то­рый про­ха­жи­ва­ет­ся взад и впе­ред. Потом ему снит­ся, что шаги за­ти­ха­ют где-то в без­днах вре­ме­ни и про­стран­ства, потом, что его тро­га­ют и что-то па­да­ет из его раз­жа­той руки. Это что-то звя­ка­ет при па­де­нии, и кто-то шарит во­круг; а потом Дердл­су снит­ся, что он долго лежит один — так долго, что све­то­вые до­рож­ки ме­ня­ют на­прав­ле­ние, от­то­го что луна пе­ре­дви­ну­лась в небе. Потом он мед­лен­но вы­плы­ва­ет из глу­бин бес­со­зна­тель­но­сти, чув­ству­ет, что ему хо­лод­но и неудоб­но, и, на­ко­нец, про­сы­па­ет­ся с болью во всем теле и видит, что до­рож­ки и впрямь из­ме­ни­ли на­прав­ле­ние, точь-в-точь как было во сне, а ми­стер Джас­пер рас­ха­жи­ва­ет по ним, при­то­пы­вая и хло­пая рукой об руку.

— Эй! — вос­кли­ца­ет Дердлс, неиз­вест­но по­че­му встре­во­жен­ный.

— Просну­лись, на­ко­нец? — спра­ши­ва­ет ми­стер Джас­пер, под­хо­дя к нему. — Зна­е­те ли вы, что ваша одна ми­нут­ка пре­вра­ти­лась в доб­рую сотню?

— Ну вот еще!

— Да уж по­верь­те.

— Ко­то­рый час?

— Слу­шай­те! Сей­час будут бить часы на башне.

Ма­лень­кие ко­ло­ко­ла от­зва­ни­ва­ют че­ты­ре чет­вер­ти, потом на­чи­на­ет бить боль­шой ко­ло­кол.

— Два! — вос­кли­ца­ет Дердлс, то­роп­ли­во вста­вая. — Что ж вы меня не раз­бу­ди­ли, ми­стер Джас­пер?

— Я про­бо­вал, да ведь легче мерт­во­го раз­бу­дить. Хотя бы вон ту вашу «се­мей­ку» в углу.

— Вы меня тро­га­ли?

— Тро­гал?.. Да я вас тряс изо всей силы!

Вспом­нив о за­га­доч­ном при­кос­но­ве­нии во сне, Дердлс смот­рит на пол и видит, что ключ от под­зе­ме­лья лежит возле того места, где он спал.

— Я, стало быть, тебя об­ро­нил? — бор­мо­чет он, под­би­рая ключ, удо­вле­тво­рен­ный тем, что и эта часть сна по­лу­чи­ла объ­яс­не­ние. Но когда он снова вы­прям­ля­ет­ся (на­сколь­ко он сей­час во­об­ще спо­со­бен вы­пря­мить­ся), он опять ощу­ща­ет на себе при­сталь­ный, ис­пы­ту­ю­щий взгляд сво­е­го спут­ни­ка.

— Ну? — улы­ба­ясь, го­во­рит Джас­пер. — Вы уже со­всем со­бра­лись? Не спе­ши­те, по­жа­луй­ста.

— Вот толь­ко узе­лок за­вя­жу по­ак­ку­рат­ней, и я к вашим услу­гам.

За­вя­зы­вая узе­лок, он опять за­ме­ча­ет, что за ним сле­дят.

— Да вы в чем меня по­до­зре­ва­е­те, ми­стер Джас­пер? — го­во­рит он с пья­ной свар­ли­во­стью. — Ежели у кого есть на­счет Дердл­са по­до­зре­ния, так пусть ска­жет какие.

— На­счет вас, ми­лей­ший мой ми­стер Дердлс, у меня нет ни­ка­ких по­до­зре­ний. Но я по­до­зре­ваю, что ко­ньяк в моей фляж­ке был креп­че, чем мы оба ду­ма­ли. И еще я по­до­зре­ваю, — до­бав­ля­ет он, под­ни­мая фляж­ку с пола и пе­ре­во­ра­чи­вая ее вверх дном, — что она пуста.

Дердлс удо­ста­и­ва­ет рас­сме­ять­ся в ответ на эту шутку. Все еще по­сме­и­ва­ясь, слов­но сам ди­вясь своим спо­соб­но­стям по части по­гло­ще­ния креп­ких на­пит­ков, он, по­ка­чи­ва­ясь, бре­дет к двери и от­пи­ра­ет ее. Оба вы­хо­дят. Дердлс за­пи­ра­ет дверь и пря­чет ключ в кар­ман.

— Ты­ся­чу бла­го­дар­но­стей за ин­те­рес­ную и при­ят­ную про­гул­ку, — го­во­рит Джас­пер, по­да­вая ему руку. — Вы до­бе­ре­тесь один домой?

— С чего ж бы мне не до­брать­ся? — оскорб­лен­но от­ве­ча­ет Дердлс. — Вы не взду­май­те меня про­во­жать, это ж стыд для меня будет! Дердлс тогда и вовсе домой не пой­дет.

Не пой­дет он домой до утра,

А и утро при­дет, он домой не пой­дет,

не пой­дет и все! — Это он про­из­но­сит крайне вы­зы­ва­ю­щим тоном.

— В таком слу­чае, спо­кой­ной ночи.

— Спо­кой­ной ночи, ми­стер Джас­пер.

Каж­дый по­во­ра­чи­ва­ет в свою сто­ро­ну, как вдруг ти­ши­ну про­ре­за­ет прон­зи­тель­ный свист, за ко­то­рым сле­ду­ют визг­ли­вые вы­кри­ки:

Кук-ка­ре­ку! Кик-ки­ри­ки! Не шляй-ся пос-ле де-ся-ти! А не то ду­ра­ку Кам­нем про­лом­лю башку! Кук-ка­ре­ку-у! Будь на-че­ку-у!

И тот­час камни гра­дом летят в стену со­бо­ра, а через до­ро­гу виден без­об­раз­ный маль­чиш­ка, пля­шу­щий в лун­ном свете.

— Что?.. Этот дья­во­ле­нок опять за нами шпи­о­нил? — в яро­сти кри­чит Джас­пер; он так мгно­вен­но вос­пла­ме­нил­ся и так пышет зло­бой, что сам в эту ми­ну­ту похож на дья­во­ла, толь­ко по­стар­ше. — Убью мер­зав­ца! Изу­ве­чу!

Невзи­рая на бег­лый огонь, на­прав­лен­ный в него и неод­но­крат­но по­па­да­ю­щий в цель, он ки­да­ет­ся на Де­пу­та­та, хва­та­ет его за ши­во­рот и тащит через до­ро­гу. Но с Де­пу­та­том не так-то легко со­вла­дать. С ис­тин­но бе­сов­ской хит­ро­стью он тот­час улав­ли­ва­ет вы­го­ды сво­е­го по­ло­же­ния, и едва его схва­ти­ли за ши­во­рот, как он под­би­ра­ет ноги, и, по­вис­нув в воз­ду­хе, хри­пит как удав­лен­ник, и кор­чит­ся и из­ви­ва­ет­ся всем телом слов­но в по­след­них су­до­ро­гах уду­шья. Про­тив­ни­ку ни­че­го не оста­ет­ся как бро­сить его. Он мгно­вен­но вска­ки­ва­ет на ноги, от­бе­га­ет к Дердл­су и, злоб­но още­рясь чер­ной дырой, ко­то­рая зияет у него во рту на месте пе­ред­них зубов, кри­чит сво­е­му врагу:

— Ты у меня без глаз оста­нешь­ся, вот уви­дишь! Я тебе бель­ма-то по­вы­бью, вот уви­дишь! Так хвачу кам­нем, что толь­ко дер­жись! — При этом он пря­чет­ся за спину Дердл­са, вы­гля­ды­вая то спра­ва, то слева и злоб­но рыча на Джас­пе­ра, го­то­вый, если на него бро­сят­ся, пу­стить­ся на­у­тек, делая скид­ки во все сто­ро­ны как заяц, а если его все-та­ки на­стиг­нут, по­ва­лить­ся на­земь и, пре­смы­ка­ясь в пыли, во­пить: — Ну бей, бей ле­жа­че­го! Бей!

— Не тронь­те ре­бен­ка, ми­стер Джас­пер, — уго­ва­ри­ва­ет Дердлс, за­сло­няя маль­чиш­ку. — Опом­ни­тесь!

— Он увя­зал­ся за нами, еще когда мы сюда шли!

— Врешь, и не думал, — огры­за­ет­ся Де­пу­тат, упо­треб­ляя един­ствен­но из­вест­ную ему форму веж­ли­во­го воз­ра­же­ния.

— Он и потом все время за нами под­гля­ды­вал!

— Врешь, меня тут и не было, — воз­ра­жа­ет Де­пу­тат. — Я толь­ко сей­час пошел про­гу­лять­ся, вдруг вижу, вы оба вы­хо­ди­те из со­бо­ра. А ведь есть же у нас уго­вор — Не шляй-ся пос-ле де-ся-ти! (это он вы­кри­ки­ва­ет как все­гда на­рас­пев и с обыч­ным своим при­пля­сы­ва­ни­ем, хотя и пря­чась за спину Дердл­са), — а он вот шля­ет­ся, так я, что ли, в том ви­но­ват?

— Ну так и веди его домой! — все еще со зло­стью, но сдер­жи­ва­ясь, го­во­рит Джас­пер. — И чтоб я тебя боль­ше не видел!

Де­пу­тат снова из­да­ет прон­зи­тель­ный свист, вы­ра­жая этим свое об­лег­че­ние, а также воз­ве­щая о на­ча­ле более уме­рен­ной бом­бар­ди­ров­ки Дердл­са, и гонит его кам­ня­ми домой слов­но непо­слуш­но­го вола. Ми­стер Джас­пер в мрач­ной за­дум­чи­во­сти воз­вра­ща­ет­ся к себе, в домик над во­ро­та­ми. И так как все на свете имеет конец, то и эта стран­ная экс­пе­ди­ция на том кон­ча­ет­ся — по край­ней мере до поры до вре­ме­ни.


Глава XIII 
Оба на вы­со­те

В пан­си­оне мисс Твин­кл­тон скоро на­сту­пит за­ти­шье. Бли­зят­ся рож­де­ствен­ские ка­ни­ку­лы. То, что ранее — и со­всем недав­но — все и даже сама эру­ди­ро­ван­ная мисс Твин­кл­тон на­зы­ва­ли по­лу­го­ди­ем и что те­перь более изящ­но и более по-уни­вер­си­тет­ски име­ну­ет­ся «се­мест­ром», кон­ча­ет­ся зав­тра. За по­след­ние несколь­ко дней в Жен­ской Оби­те­ли за­мет­но осла­бе­ла дис­ци­пли­на. В спаль­нях устра­и­ва­лись общие ужины, на ко­то­рых коп­че­ный язык ре­за­ли нож­ни­ца­ми и раз­да­ва­ли щип­ца­ми для за­вив­ки волос. Для вку­ше­ния джема был со­здан де­серт­ный сер­виз из па­пи­льо­ток, а когда дело дошло до бук­вич­но­го вина, то каж­дый по оче­ре­ди осу­шал ма­лень­кую при­зе­ми­стую мен­зур­ку, из ко­то­рой ма­лют­ка Рик­кетс (юная особа сла­бо­го здо­ро­вья) еже­днев­но пила свои же­ле­зи­стые капли. Гор­нич­ные по­лу­ча­ли взят­ки в виде мно­го­чис­лен­ных от­рез­ков лент и несколь­ких пар ту­фель с более или менее сби­ты­ми каб­лу­ка­ми за то, что со­гла­ша­лись обой­ти мол­ча­ни­ем сдоб­ные крош­ки, об­на­ру­жен­ные по­ут­ру в по­сте­лях; участ­ни­цы по­яв­ля­лись на этих празд­не­ствах в самых лег­ко­мыс­лен­ных ко­стю­мах, а неукро­ти­мая мисс Фер­ди­нанд од­на­ж­ды по­ра­зи­ла при­сут­ству­ю­щих, ис­пол­нив бой­кое соло на гре­беш­ке, обер­ну­том бу­ма­гой для па­пи­льо­ток, в на­гра­ду за что едва не была уду­ше­на под соб­ствен­ной пе­ри­ной двумя па­ла­ча­ми с раз­ве­ва­ю­щи­ми­ся ло­ко­на­ми.

Есть и дру­гие при­зна­ки близ­ко­го разъ­ез­да. В спаль­нях по­яви­лись че­мо­да­ны (что в дру­гое время рас­смат­ри­ва­лось как тяж­кое пре­ступ­ле­ние) и на­ча­лась уклад­ка с за­тра­той та­ко­го ко­ли­че­ства энер­гии, ко­то­рое вовсе не со­от­вет­ство­ва­ло ко­ли­че­ству укла­ды­ва­е­мых вещей. Щед­рые дары в виде шпи­лек и ба­но­чек с остат­ка­ми кольд­кре­ма и по­ма­ды были роз­да­ны под­соб­ля­ю­щим при уклад­ке гор­нич­ным. Под ве­ли­чай­шим сек­ре­том каж­дая де­ви­ца по­ве­ря­ла по­друж­кам свои на­деж­ды на ско­рое сви­да­ние с неки­им пред­ста­ви­те­лем ан­глий­ской зо­ло­той мо­ло­де­жи, ко­то­рый, ко­неч­но, не пре­ми­нет при пер­вой воз­мож­но­сти зайти «к нам домой». Прав­да, мисс Гиг­глс (об­ла­дав­шая на ред­кость черст­вым серд­цем) за­яви­ла, что на по­доб­ные лю­без­но­сти она от­ве­ча­ет тем, что кор­чит рожи «этим маль­чиш­кам», но такая точка зре­ния была осуж­де­на по­дав­ля­ю­щим боль­шин­ством.

Как все­гда, до­го­во­ри­лись по­след­нюю ночь не спать и всеми спо­со­ба­ми по­ощ­рять при­ви­де­ния явить­ся. И как все­гда, этот до­го­вор был на­ру­шен, и все мо­ло­дые де­ви­цы очень скоро за­сну­ли и вста­ли очень рано.

За­клю­чи­тель­ная це­ре­мо­ния со­сто­я­лась на­зав­тра в две­на­дцать часов. Мисс Твин­кл­тон все­гда в этот день устра­и­ва­ла, при со­дей­ствии мис­сис Тишер, ма­лень­кий прием у себя в го­сти­ной, где гло­бу­сы к этому вре­ме­ни уже были за­клю­че­ны в па­ру­си­но­вые чехлы, а на столе на под­но­сах сто­я­ли ста­кан­чи­ки с белым вином и та­ре­лоч­ки с лом­ти­ка­ми фун­то­во­го кекса. Мисс Твин­кл­тон, как все­гда, про­из­нес­ла на­пут­ствен­ную речь.

— Ми­ло­сти­вые го­су­да­ры­ни, — ска­за­ла она, — новый кру­го­обо­рот года вер­нул нас к тому празд­нич­но­му вре­ме­ни, когда ис­кон­ные чув­ства, при­су­щие че­ло­ве­че­ской при­ро­де, с удво­ен­ной силой вол­ну­ют, — мисс Твин­кл­тон каж­дый год едва не про­из­но­си­ла «нашу грудь», но каж­дый год удер­жи­ва­лась на самом краю этого рис­ко­ван­но­го вы­ра­же­ния и под­став­ля­ла вме­сто него «наши серд­ца». — Да, серд­ца. Наши серд­ца. Э-гм! Новый кру­го­обо­рот года при­вел нас к пе­ре­ры­ву в наших за­ня­ти­ях — на­де­юсь, наших весь­ма успеш­ных за­ня­ти­ях, — и, как моряк в своей лодке, воин в своей па­лат­ке, плен­ник в своей тем­ни­це и пу­те­ше­ствен­ник в раз­лич­ных сред­ствах пе­ре­дви­же­ния, мы стре­мим­ся домой. Ска­жем ли мы на­чаль­ны­ми сло­ва­ми зна­ме­ни­той тра­ге­дии ми­сте­ра Ад­ди­со­на:

Пе­ча­лен был рас­свет и мрач­но утро,

И среди чер­ных туч рож­дал­ся день,

Ве­ли­кий день, день ро­ко­вой!..

Нет! Се­год­ня от го­ри­зон­та до зе­ни­та все было couleur de rose, ибо все на­по­ми­на­ло нам о наших дру­зьях и близ­ких. Будем упо­вать, что мы най­дем их пре­успе­ва­ю­щи­ми, как мы того ожи­да­ем; будем упо­вать, что они най­дут нас пре­успе­ва­ю­щи­ми, как они того ожи­да­ют! Ми­ло­сти­вые го­су­да­ры­ни, те­перь мы, ис­пол­нен­ные вза­им­ной любви, по­же­ла­ем друг другу сча­стья и про­стим­ся до сле­ду­ю­щей встре­чи. А когда при­дет время воз­об­но­вить те труды, ко­то­рые (тут на всех лицах изоб­ра­зи­лось уны­ние) — те труды, ко­то­рые, труды, ко­то­рые; тогда мы вспом­ним, что ска­зал спар­тан­ский пол­ко­во­дец — в вы­ра­же­ни­ях столь об­ще­из­вест­ных, что их неза­чем по­вто­рять, — перед бит­вой время и место ко­то­рой из­лишне уточ­нять.

Тут гор­нич­ные в своих самых на­ряд­ных на­кол­ках стали раз­но­сить под­но­сы, мо­ло­дые де­ви­цы при­хле­бы­вать вино и от­щи­пы­вать ку­соч­ки кекса, а упо­мя­ну­тые сред­ства пе­ре­дви­же­ния все боль­ше за­гро­мож­дать улицу. Затем на­ча­лось про­ща­ние. При­ка­са­ясь гу­ба­ми к щеке каж­дой мо­ло­дой де­ви­цы, мисс Твин­кл­тон од­но­вре­мен­но пе­ре­да­ва­ла ей ак­ку­рат­ный кон­вер­тик, с ад­ре­сом ее бли­жай­ше­го род­ствен­ни­ка или опе­ку­на и над­пи­сью на угол­ке: «С сер­деч­ным при­ве­том от мисс Твин­кл­тон». Это по­сла­ние она вру­ча­ла с таким видом, как будто оно не имело ни­ка­ко­го от­но­ше­ния к плате за пан­си­он, но со­дер­жа­ло в себе ка­кой-то милый и ве­се­лый сюр­приз.

Роза уже столь­ко раз ви­да­ла эти от­ле­ты и так при­вык­ла счи­тать Жен­скую Оби­тель един­ствен­ным своим домом, что не огор­ча­лась, оста­ва­ясь одна. А на этот раз она огор­ча­лась еще мень­ше, — ведь ее новая по­дру­га будет с нею. Прав­да, в этой новой друж­бе был про­бел, ко­то­ро­го она не могла не за­ме­чать. Елена Ланд­лес, слы­шав­шая при­зна­ния сво­е­го брата в любви к Розе и дав­шая слово ми­сте­ру Кри­спарк­лу хра­нить их в тайне, из­бе­га­ла даже упо­ми­нать имя Эдви­на Друда. По­че­му она так де­ла­ла, было для Розы за­гад­кой, но самый факт от нее не укрыл­ся. Если бы не это, Роза могла бы об­лег­чить свое рас­тре­во­жен­ное сер­деч­ко, рас­ска­зав по­дру­ге о своих со­мне­ни­ях и ко­ле­ба­ни­ях. А так ей оста­ва­лось толь­ко ду­мать да ду­мать в оди­ноч­ку, да удив­лять­ся, по­че­му Елена и сей­час так упор­но мол­чит, хотя мо­ло­дые люди ре­ши­ли ведь по­ми­рить­ся — об этом Елена ей все-та­ки ска­за­ла — и доб­рые от­но­ше­ния между ними будут вос­ста­нов­ле­ны, когда Эдвин при­е­дет на рож­де­ство.

Пре­лест­ная это была кар­тин­ка, когда столь­ко хо­ро­шень­ких де­ву­шек це­ло­ва­ли Розу под хо­лод­ным пор­ти­ком Жен­ской Оби­те­ли, а сама она, это сол­неч­ное ма­лень­кое со­зда­ние, вы­гля­ды­ва­ла из две­рей (не за­ме­чая, что на нее иро­ни­че­ски смот­рят хит­рые лица, из­ва­ян­ные на ка­мен­ных же­ло­бах и на фрон­тоне) и ма­ха­ла пла­точ­ком вслед отъ­ез­жа­ю­щим эки­па­жам, слов­но живое во­пло­ще­ние ра­дост­ной юно­сти, оста­ю­щей­ся в этом ста­ром доме, чтобы вно­сить в него свет и тепло, когда все его по­ки­нут. Вме­сто обыч­но­го нестрой­но­го шума на Глав­ной улице зве­не­ли се­реб­ря­ные го­ло­са: «Про­щай, Ро­зо­вый Бу­тон­чик! До сви­да­нья, ми­лоч­ка!», а изоб­ра­же­ние отца ми­сте­ра Сапси над вхо­дом в доме на­про­тив, ка­за­лось, воз­гла­ша­ло, ад­ре­су­ясь ко всему че­ло­ве­че­ству: «Джентль­ме­ны, об­ра­ти­те вни­ма­ние на этот по­след­ний, еще остав­ший­ся, оча­ро­ва­тель­ный зе­мель­ный участо­чек и пред­ла­гай­те цену, до­стой­ную та­ко­го ред­ко­го слу­чая!» А затем весь этот щебет, и блеск, и лепет, на несколь­ко свер­ка­ю­щих мгно­ве­ний за­то­пив­ший сте­пен­ную улицу, вне­зап­но схлы­нул, и Клой­стерг­эм опять стал таким, как все­гда.

Если Ро­зо­вый Бу­тон­чик в своем те­ре­му с неспо­кой­ным серд­цем ждала при­ез­да Эдви­на Друда, то и он, со своей сто­ро­ны, не был по­ко­ен. Он в го­раз­до мень­шей сте­пе­ни об­ла­дал спо­соб­но­стью со­сре­до­то­чи­вать все ду­шев­ные силы на одной цели, чем ма­лень­кая кра­са­ви­ца, еди­но­глас­но при­знан­ная ца­ри­цей пан­си­о­на мисс Твин­кл­тон, но со­весть у него все-та­ки была, и ми­стер Грюд­жи­ус ее раз­бе­ре­дил. Этот джентль­мен имел столь твер­дые взгля­ды на­счет того, что пра­виль­но и что непра­виль­но в таком по­ло­же­нии, в каком на­хо­дил­ся Эдвин, что от них нель­зя было от­де­лать­ся пре­зри­тель­ным под­ня­ти­ем бро­вей или сме­хом. Это бы их не по­ко­ле­ба­ло. Если бы не обед в Степл-Инне и не коль­цо, ле­жав­шее у Эдви­на в на­груд­ном кар­мане, он, ве­ро­ят­но, от­дал­ся бы те­че­нию со­бы­тий и встре­тил день своей сва­дьбы без сколь­ко-ни­будь се­рьез­ных раз­мыш­ле­ний, ле­ни­во на­де­ясь, что все об­ра­зу­ет­ся само собой, не надо толь­ко вме­ши­вать­ся. Но клят­ва в вер­но­сти живым и умер­шим, ко­то­рую с него так тор­же­ствен­но взяли, за­ста­ви­ла его при­за­ду­мать­ся. При­хо­ди­лось сде­лать выбор: либо вру­чить коль­цо Розе, либо вер­нуть его ми­сте­ру Грюд­жи­уоу. И лю­бо­пыт­но, что, всту­пив на эту узкую до­рож­ку, он уже с мень­шим се­бя­лю­би­ем думал о Розе и ее пра­вах на него и не чув­ство­вал уже такой уве­рен­но­сти в себе, как в преж­ние свои бес­печ­ные дни.

— По­смот­рим, что она ска­жет и как у нас с ней пой­дет, этим и буду ру­ко­вод­ство­вать­ся, — решил он, пока шел от до­ми­ка над во­ро­та­ми до Жен­ской Оби­те­ли. — Во вся­ком слу­чае, как бы оно ни обер­ну­лось, я буду пом­нить его слова и по­ста­ра­юсь со­хра­нить вер­ность живым и умер­шим.

Роза уже была одета для про­гул­ки. День был сол­неч­ный и мо­роз­ный, и мисс Твин­кл­тон снис­хо­ди­тель­но одоб­ри­ла их на­ме­ре­ние по­ды­шать све­жим воз­ду­хом. Они тот­час ушли, не дав вре­ме­ни ни самой мисс Твин­кл­тон, ни ее за­ме­сти­те­лю и пер­во­свя­щен­ни­ку, мис­сис Тишер, воз­ло­жить хотя бы одну из обыч­ных жертв на ал­тарь При­ли­чий.

— До­ро­гой мой Эдди, — ска­за­ла Роза, когда они свер­ну­ли с Глав­ной улицы на тихие тропы, ве­ду­щие от со­бо­ра к реке, — мне нужно се­рьез­но по­го­во­рить с тобой. Я уже так давно и так долго ду­ма­ла об этом.

— И я хочу се­год­ня быть се­рьез­ным, милая Роза. Се­рьез­ным и со­вер­шен­но ис­крен­ним.

— Спа­си­бо, Эдди. И ты не со­чтешь меня недоб­рой за то, что я об этом за­го­во­ри­ла? Ты не по­ду­ма­ешь, что я за­бо­чусь толь­ко о себе, раз я пер­вая на­ча­ла этот раз­го­вор? Нет, ты не мо­жешь так ду­мать, это было бы неве­ли­ко­душ­но, а я знаю, что у тебя ве­ли­ко­душ­ное серд­це.

Он от­ве­тил:

— Я ни­ко­гда не думал о тебе дурно, милая Роза. — Он боль­ше не на­зы­вал ее Кис­кой. И ни­ко­гда боль­ше не на­зо­вет.

— И мы ведь не по­ссо­рим­ся, Эдди, нет? По­то­му что, по­ду­май, милый, — она по­жа­ла его ло­коть, — мы часто оба бы­ва­ли не правы и мы долж­ны быть снис­хо­ди­тель­ны друг к другу!

— Мы будем снис­хо­ди­тель­ны, Роза.

— Ну вот какой ты хо­ро­ший! Эдди, на­бе­рем­ся му­же­ства. Решим, что с се­го­дняш­не­го дня мы будем друг для друга толь­ко бра­том и сест­рой.

— И ни­ко­гда мужем и женой?

— Ни­ко­гда!

Ми­ну­ту или две оба мол­ча­ли. Потом он с неко­то­рые уси­ли­ем про­го­во­рил:

— Да, я знаю, каж­дый из нас втайне уже думал об этом. И я дол­жен чест­но тебе при­знать­ся, Роза, что, может быть, не у тебя пер­вой за­ро­ди­лась эта мысль.

— Но и не у тебя, милый, — с тро­га­тель­ной ис­крен­но­стью вос­клик­ну­ла она. — Она ро­ди­лась сама собой. Что нам дала эта по­молв­ка? Ты не был по-на­сто­я­ще­му счаст­лив, я не была по-на­сто­я­ще­му счаст­ли­ва. Ах, как мне горь­ко, как мне обид­но! — И она раз­ра­зи­лась сле­за­ми.

— И мне очень горь­ко, Роза. Мне обид­но за тебя.

— А мне за тебя, мой бед­ный маль­чик! Мне за тебя!

Этот чи­стый юный порыв, эта бес­ко­рыст­ная неж­ность и жа­лость друг к другу при­нес­ла с собой на­гра­ду, про­лив на обоих ка­кой-то уми­ро­тво­ря­ю­щий мяг­кий свет. В этом свете их от­но­ше­ния уже не ка­за­лись, как рань­ше, чем-то на­ро­чи­тым, спле­тен­ным из ка­при­зов и свое­во­лия и об­ре­чен­ным на неуда­чу, но воз­вы­си­лись до под­лин­ной друж­бы, сво­бод­ной, ис­крен­ней и прав­ди­вой.

— Если мы знали вчера, — ска­за­ла Роза, оти­рая глаза, — а мы ведь знали и вчера и го­раз­до рань­ше, что есть что-то непра­виль­ное в этих от­но­ше­ни­ях, ко­то­рые мы не сами себе при­ду­ма­ли, так что же луч­ше­го мы можем сде­лать се­год­ня, как не из­ме­нить их? Ко­неч­но, нам обоим горь­ко, иначе и быть не может, но уж лучше огор­чать­ся сей­час, чем после.

— Когда после, Роза?

— Когда уж было бы слиш­ком позд­но. По­то­му что тогда мы не толь­ко бы огор­ча­лись, мы бы еще и сер­ди­лись друг на друга.

Снова оба умолк­ли.

— И зна­ешь, — про­сто­душ­но по­яс­ни­ла Роза, — тогда ты уже не мог бы меня лю­бить. А так ты все­гда смо­жешь меня лю­бить, по­то­му что я не буду для тебя обу­зой и лиш­ним бес­по­кой­ством. И я все­гда смогу тебя лю­бить, и твоя сест­ра ни­ко­гда боль­ше не ста­нет драз­нить тебя или при­ди­рать­ся к пу­стя­кам. Я часто это де­ла­ла, когда еще не была твоей сест­рой, и ты, по­жа­луй­ста, про­сти меня за это.

— Не будем го­во­рить о про­ще­нии, Роза, а то мне его столь­ко по­на­до­бит­ся!.. Я го­раз­до более ви­но­ват, чем ты.

— Нет, нет, Эдди, ты слиш­ком стро­го су­дишь себя, мой ве­ли­ко­душ­ный маль­чик. Сядем, милый брат, на этих раз­ва­ли­нах, и я объ­яс­ню тебе, как все это у нас по­лу­чи­лось. Мне ка­жет­ся, я знаю, я столь­ко ду­ма­ла об этом с тех пор, как ты уехал. Я тебе нра­ви­лась, да? Ты думал — вот слав­ная, хо­ро­шень­кая де­воч­ка?

— Все так ду­ма­ют, Роза.

— Все? — На се­кун­ду Роза за­ду­ма­лась, сдви­нув брови, потом сде­ла­ла неожи­дан­ный вывод: — Ну хо­ро­шо, до­пу­стим. Но ведь этого недо­ста­точ­но, что ты думал обо мне как все? Ведь недо­ста­точ­но?

— Да, ко­неч­но. Этого было недо­ста­точ­но.

— Про то я и го­во­рю, так вот у нас и было, — ска­за­ла Роза. — Я тебе нра­ви­лась, и ты при­вык ко мне, и при­вык к мысли, что мы по­же­ним­ся. Ты при­ни­мал это как что-то неиз­беж­ное, ведь прав­да? Ты думал: это же все равно будет, так о чем тут го­во­рить или спо­рить?

Как ново и стран­но было для Эдви­на уви­деть вдруг себя так ясно в зер­ка­ле, под­не­сен­ном Розой! Он все­гда от­но­сил­ся к ней свы­со­ка, уве­рен­ный в пре­вос­ход­стве сво­е­го муж­ско­го ин­тел­лек­та над ее сла­бым жен­ским умиш­ком. Не было ли это еще одним до­ка­за­тель­ством ко­рен­ной непра­виль­но­сти тех от­но­ше­ний, в русле ко­то­рых оба они неза­мет­но влек­лись к по­жиз­нен­но­му раб­ству?

— Все, что я сей­час ска­за­ла о тебе, можно ска­зать и обо мне тоже. Иначе я, по­жа­луй, не ре­ши­лась бы за­го­во­рить. Раз­ни­ца толь­ко в том, что я ма­ло-по­ма­лу при­вык­ла ду­мать об этом, а не гнать от себя все такие мысли. Я ведь не так за­ня­та, как ты, не столь­ко у меня дел, о ко­то­рых нужно ду­мать! Ну вот я и ду­ма­ла, много ду­ма­ла и много пла­ка­ла (но это уж не твоя вина, милый!), как вдруг при­е­хал мой опе­кун, чтобы под­го­то­вить меня к бу­ду­щей пе­ре­мене. Я пы­та­лась на­мек­нуть, что я еще сама не знаю, как мне быть, но я ко­ле­ба­лась, пу­та­лась, он меня не понял. Но он хо­ро­ший, хо­ро­ший че­ло­век! Он с такой доб­ро­той и вме­сте так твер­до вну­шил мне, что в нашем по­ло­же­нии надо все хо­ро­шень­ко взве­сить, что я ре­ши­ла по­го­во­рить с тобой, как толь­ко мы будем на­едине и в под­хо­дя­щем на­стро­е­нии. Толь­ко не думай, Эдди, что если я сразу об этом за­го­во­ри­ла, зна­чит, мне это легко да­лось, нет, мне это было так труд­но, так труд­но! И мне так жалко, так жалко, если б ты знал!

Она снова рас­пла­ка­лась. Он обнял ее за талию, и неко­то­рое время они молча шли вдоль реки.

— Твой опе­кун и со мной го­во­рил, Роза, милая. Я ви­дел­ся с ним перед отъ­ез­дом из Лон­до­на. — Его рука по­тя­ну­лась к спря­тан­но­му на груди коль­цу, но он по­ду­мал: «Раз все равно при­дет­ся его вер­нуть, зачем го­во­рить ей об этом?»

— И это на­стро­и­ло тебя на более се­рьез­ный лад, да, Эдди? И если бы я не за­го­во­ри­ла, ты бы сам за­го­во­рил со мной, да? Скажи, что это так, сними с меня тя­жесть! Я по­ни­маю, так для нас лучше, го­раз­до лучше, а все-та­ки мне не хо­чет­ся, чтобы я одна была при­чи­ной!

— Да, я бы сам за­го­во­рил с тобой. Я уже решил, что все тебе из­ло­жу и сде­лаю, как ты ска­жешь. С тем сюда и ехал. Но я не сумел бы так это сде­лать, как ты.

— Так хо­лод­но и бес­сер­деч­но — ты это хо­чешь ска­зать? Ах, по­жа­лей меня, Эдди, не го­во­ри так!

— Я хотел ска­зать — так ра­зум­но и так де­ли­кат­но, с таким умом и чув­ством.

— Ах, милый мой брат! — Она в вос­тор­ге по­це­ло­ва­ла его руку. — Но какое это будет огор­че­ние для де­во­чек! — до­ба­ви­ла она, уже сме­ясь, хотя ро­син­ки еще бле­сте­ли у нее на рес­ни­цах. — Они ведь так этого ждут, бед­няж­ки!

— Ох! Боюсь, что это будет еще боль­шим огор­че­ни­ем для Джека! — вос­клик­нул вдруг Эдвин. — Про Дже­ка-то я и забыл!

Она мет­ну­ла на него быст­рый, вни­ма­тель­ный взгляд, мгно­вен­ный и неудер­жи­мый как мол­ния. Но, долж­но быть, в ту же се­кун­ду по­жа­ле­ла, что не смог­ла его удер­жать, по­то­му что тот­час опу­сти­ла глаза и ды­ха­ние ее стало ча­стым и пре­ры­ви­стым.

— Ведь какой это будет удар для него, ты по­ни­ма­ешь?

Она уклон­чи­во и сму­щен­но про­ле­пе­та­ла, что не знает, не ду­ма­ла об этом, да и по­че­му бы, какое он ко всему этому имеет от­но­ше­ние?

— Милая моя де­воч­ка! Неуже­ли ты ду­ма­ешь, что если че­ло­век так но­сит­ся с кем-то — это вы­ра­же­ние мис­сис Топ, а не мое, — как Джек со мной, то он не будет по­тря­сен таким неожи­дан­ным и ре­ши­тель­ным по­во­ро­том в моей судь­бе? Я го­во­рю — неожи­дан­ным, по­то­му что для него-то это будет неожи­дан­но­стью.

Она кив­ну­ла — раз и еще раз, и губы ее рас­кры­лись, как будто она хо­те­ла ска­зать «да». Но ни­че­го не ска­за­ла, и ды­ха­ние ее не стало ров­нее.

— Как же мне ска­зать Джеку? — в раз­ду­мье про­го­во­рил Эдвин. Если б он не был так по­гло­щен этой мыс­лью, он, ве­ро­ят­но, за­ме­тил бы необыч­ное вол­не­ние Розы. — О Дже­ке-то я и не по­ду­мал. А ведь надо будет ему ска­зать, пре­жде чем об этом за­го­во­рит весь город! Я с ним обе­даю зав­тра и по­сле­зав­тра — в со­чель­ник и на пер­вый день рож­де­ства, — но не хо­те­лось бы пор­тить ему празд­ник. Он и без того вечно тре­во­жит­ся обо мне и рас­стра­и­ва­ет­ся из-за вся­ких пу­стя­ков. А тут такая но­вость! Как ему ска­зать, ума не при­ло­жу.

— А это непре­мен­но нужно? — спро­си­ла Роза.

— До­ро­гая моя! Какие же у нас могут быть тайны от Джека?

— Мой опе­кун обе­щал при­е­хать на празд­ни­ки, если я его при­гла­шу. Я хочу ему на­пи­сать. Может быть, пусть он ска­жет?

— Бле­стя­щая мысль! — вос­клик­нул Эдвин. — Ну да, он ведь тоже ду­ше­при­каз­чик! Самое есте­ствен­ное. Он при­е­дет, пой­дет к Джеку и со­об­щит ему, на чем мы по­ре­ши­ли. Он сде­ла­ет все это го­раз­до лучше, чем мы. Он уже так со­чув­ствен­но го­во­рил с тобой, он так со­чув­ствен­но го­во­рил со мной, он су­ме­ет так же со­чув­ствен­но по­го­во­рить с Дже­ком. Очень хо­ро­шо! Я не трус, Роза, но до­ве­рю тебе один сек­рет: я немнож­ко боюсь Джека.

— Нет-нет! Не го­во­ри, что ты его бо­ишь­ся! — вскри­ча­ла она, по­блед­нев как по­лот­но и стис­ки­вая руки.

— Сест­рич­ка Роза, сест­рич­ка Роза, что ты там ви­дишь с башни? — под­драз­нил ее Эдвин. — Да что с тобой, де­воч­ка?

— Ты меня на­пу­гал.

— Я не хотел, чест­ное слово, но все равно прошу у тебя про­ще­ния. Неуже­ли ты могла хоть на ми­ну­ту по­ду­мать, что я в самом деле боюсь ста­ри­ны Джека, ко­то­рый во мне души не чает? Я, на­вер­но, как-ни­будь не так вы­ра­зил­ся. Тут со­всем дру­гое. У него бы­ва­ют ино­гда об­мо­ро­ки или ка­кие-то при­пад­ки — я сам раз видел, — и я по­ду­мал, что если я его этак вдруг ого­ро­шу, то как бы с ним не было опять при­пад­ка. Это и есть тот сек­рет, о ко­то­ром я упо­ми­нал. Ну и по­это­му лучше, чтобы ска­зал твой опе­кун. Он такой спо­кой­ный че­ло­век, такой точ­ный и рас­су­ди­тель­ный, он и Джека сразу успо­ко­ит и за­ста­вит здра­во взгля­нуть на вещи. А со мной Джек все­гда нерв­ни­ча­ет и от всего тре­во­жит­ся, прямо, я бы ска­зал, как жен­щи­на.

Это как будто убе­ди­ло Розу. А может быть (если вспом­нить ее соб­ствен­ное мне­ние о «Джеке», столь от­лич­ное от мне­ния Эдви­на), она уви­де­ла в по­сред­ни­че­стве ми­сте­ра Грюд­жи­уса опору для себя и за­щи­ту.

И снова рука Эдви­на по­тя­ну­лась к спря­тан­но­му у него на груди ма­лень­ко­му фу­тля­ру, и снова его оста­но­ви­ло то же со­об­ра­же­ние: «Ведь те­перь уже ясно, что коль­цо надо вер­нуть. Так зачем по­ка­зы­вать его Розе». Ее чув­стви­тель­ное сер­деч­ко, умев­шее так огор­чать­ся за него, Эдви­на, и так опла­ки­вать кру­ше­ние их дет­ской мечты о сча­стье вме­сте, но уже при­ми­рив­ше­е­ся со своим оди­но­че­ством в новом мире и го­то­вое спле­тать венки из новых цве­тов, ко­то­рые в нем рас­цве­тут, когда увя­нут ста­рые, — разве не будет оно сыз­но­ва ра­не­но видом этих пе­чаль­ных дра­го­цен­но­стей? А зачем это нужно? Какая поль­за? Эти брил­ли­ан­ты и ру­би­ны лишь сим­вол раз­би­то­го сча­стья и несбыв­ших­ся на­дежд; и дол­го­веч­ная их кра­со­та (как ска­зал самый Уг­ло­ва­тый Че­ло­век на свете) таит в себе же­сто­кою на­смеш­ку над при­вя­зан­но­стя­ми, меч­та­ми и пла­на­ми людей, этих жал­ких со­зда­ний, ко­то­рые ни­че­го не могут пред­ви­деть и ко­то­рые сами всего лишь горсть праха. Пусть лежит это коль­цо там, где оно скры­то. Он вер­нет его опе­ку­ну Розы, когда тот при­е­дет; а ста­рый джентль­мен снова за­прет его в по­тай­ной ящи­чек, из ко­то­ро­го так неохот­но ею из­влек; и там оно пре­бу­дет в за­бве­нии, как ста­рые пись­ма, и ста­рые клят­вы, и про­чие люд­ские за­мыс­лы, окон­чив­ши­е­ся ничем, пока его не вынут и не про­да­дут, по­то­му что оно имеет де­неж­ную цен­ность, — и тогда круг нач­нет­ся снова.

Пусть лежит. Пусть лежит, спря­тан­ное у него на груди, а он о нем даже не за­ик­нет­ся. Эта мысль то смут­но, то от­чет­ли­во про­бе­га­ла у него в го­ло­ве, но каж­дый раз он при­хо­дил к од­но­му и тому же ре­ше­нию: «Пусть лежит». И в ту ми­ну­ту, когда он при­нял это, ка­за­лось бы, не столь важ­ное ре­ше­ние, среди ве­ли­ко­го мно­же­ства вол­шеб­ных цепей, что день и ночь ку­ют­ся в огром­ных куз­ни­цах вре­ме­ни и слу­чай­но­сти, вы­ко­ва­лась еще одна цепь, впа­ян­ная в самое ос­но­ва­ние земли и неба и об­ла­дав­шая ро­ко­вой силой дер­жать и влечь.

Они молча шли вдоль реки. Потом за­го­во­ри­ли о своих даль­ней­ших пла­нах, те­перь уже осо­бых у каж­до­го. Эдвин уско­рит свой отъ­езд из Ан­глии, а Роза пока по­жи­вет в Жен­ской Оби­те­ли, во вся­ком слу­чае, пока там будет Елена. Де­воч­кам нужно как можно мягче со­об­щить об ожи­да­ю­щем их разо­ча­ро­ва­нии, и для на­ча­ла Роза немед­ля рас­ска­жет обо всем мисс Твин­кл­тон, рань­ше даже чем при­е­дет ми­стер Грюд­жи­ус. И надо сде­лать так, чтобы все знали, что они с Эдви­ном оста­лись наи­луч­ши­ми дру­зья­ми. Так бе­се­до­ва­ли они, и ни­ко­гда еще, с самых пер­вых дней их по­молв­ки, не было между ними та­ко­го со­гла­сия и такой дру­же­ской от­кро­вен­но­сти. И все-та­ки каж­дый кое о чем умол­чал: она о том, что на­ме­ре­ва­ет­ся через по­сред­ство опе­ку­на немед­лен­но пре­кра­тить за­ня­тия со своим учи­те­лем му­зы­ки, он — о том, что в душе его уже ше­ве­лят­ся смут­ные на­деж­ды: не удаст­ся ли ему как-ни­будь ближе по­зна­ко­мить­ся с мисс Ланд­лес.

Пока они шли и раз­го­ва­ри­ва­ли, яркий мо­роз­ный день стал кло­нить­ся к ве­че­ру. Солн­це за их спи­ной все ниже опус­ка­лось к реке, вдали перед ними рас­ки­нул­ся за­ли­тый алым све­том город. Потом крас­ный шар оку­нул­ся в воду, и когда они, на­ко­нец, по­вер­ну­ли об­рат­но, го­то­вясь по­ки­нуть реч­ной берег, волны с жа­лоб­ным плес­ком вы­бра­сы­ва­ли к их ногам у же смут­но раз­ли­чи­мые в су­мер­ках комья во­до­рос­лей, а грачи, с хрип­лы­ми кри­ка­ми но­сив­ши­е­ся у них над го­ло­вой, ка­за­лись чер­ны­ми пят­на­ми на быст­ро тем­нев­шем небе.

— Я под­го­тов­лю Джека к тому, что на этот раз я недол­го здесь про­го­щу, — ска­зал Эдвин, по­че­му-то по­ни­зив голос, — а потом толь­ко до­ждусь тво­е­го опе­ку­на, по­ви­да­юсь с ним, и сей­час же уеду, рань­ше чем он по­го­во­рит с Дже­ком. Лучше чтобы этот раз­го­вор про­ис­хо­дил без меня. Прав­да?

— Да.

— Мы ведь пра­виль­но по­сту­пи­ли, Роза?

— Да.

— Ведь так лучше для нас обоих? Уже сей­час стало лучше?

— Да, ко­неч­но. И будет еще лучше потом, со вре­ме­нем.

Но, долж­но быть, им было чу­точ­ку жаль преж­не­го, по­то­му что они все от­кла­ды­ва­ли про­ща­ние. Толь­ко дойдя до ска­мьи под вя­за­ми возле со­бо­ра, где они в по­след­ний раз си­де­ли вме­сте, оба разом оста­но­ви­лись, слов­но по уго­во­ру, и она под­ня­ла к нему лицо с такой неж­ной го­тов­но­стью, какой ни­ко­гда не бы­ва­ло в про­шлом, — ибо те дни уже стали про­шлым для них.

— Храни тебя бог, милый! Про­щай!

— Храни тебя бог, милая! Про­щай! Они го­ря­чо по­це­ло­ва­лись.

— А те­перь про­во­ди меня домой, Эдди и иди себе. Мне хо­чет­ся по­быть одной.

Он взял ее под руку, и они дви­ну­лись к вы­хо­ду из огра­ды.

— Не обо­ра­чи­вай­ся, Роза, — тихо про­го­во­рил он, на­кло­ня­ясь к ней. — Ты ви­де­ла Джека?

— Нет! Где?

— Под де­ре­вья­ми. Он видел, как мы про­ща­лись. Бед­ня­га! Он и не знает, что это на­все­гда. Боюсь, это будет для него же­сто­ким уда­ром!

Она уско­ри­ла шаги, почти по­бе­жа­ла и не оста­нав­ли­ва­лась, пока они не про­шли под до­ми­ком над во­ро­та­ми и не очу­ти­лись на улице; тогда она спро­си­ла:

— Он пошел за нами? По­смот­ри, толь­ко неза­мет­но. Он тут?

— Нет. А, вот он. Толь­ко что вышел из-под арки. Доб­рая душа! Хочет лиш­нюю ми­ну­ту на нас по­лю­бо­вать­ся. Как же он рас­стро­ит­ся, когда узна­ет!

Она то­роп­ли­во дер­ну­ла ручку ста­ро­го хрип­ло­го звон­ка, и вско­ре двери рас­тво­ри­лись. Но пре­жде чем уйти, она под­ня­ла к нему ши­ро­ко от­кры­тые, умо­ля­ю­щие глаза, слов­но спра­ши­вая с уко­ром: «Ах! Неуже­ли ты не по­ни­ма­ешь?» И этот про­щаль­ный уко­риз­нен­ный взгляд про­во­жал его, пока он не скрыл­ся из виду.


Глава XIV 
Когда эти трое снова встре­тят­ся?

Со­чель­ник в Клой­стерг­эме. На ули­цах по­яви­лись новые, незна­ко­мые, лица и еще дру­гие лица, не то зна­ко­мые, не то нет, — лица быв­ших клой­стерг­эм­ских детей, а те­перь взрос­лых муж­чин и жен­щин, ко­то­рые давно живут где-то в да­ле­ком, чуж­дом мире и толь­ко из­ред­ка на­ве­ды­ва­ют­ся в род­ной город, вся­кий раз с удив­ле­ни­ем от­ме­чая, что он до стран­но­сти умень­шил­ся в раз­ме­рах за время их от­сут­ствия и во­об­ще стал ка­кой-то туск­лый и гряз­ный, слов­но его давно не мыли. Для них звон со­бор­но­го ко­ло­ко­ла и крики гра­чей на со­бор­ной башне зву­чат го­ло­са­ми да­ле­ко­го дет­ства. И бы­ва­ло, что в смерт­ный их час, при­хо­див­ший где-ни­будь в иных ме­стах и в иной об­ста­нов­ке, им чу­ди­лось вдруг, что пол их ком­на­ты устлан осен­ни­ми ли­стья­ми, осы­пав­ши­ми­ся с вязов в огра­де со­бо­ра; так неж­ный ше­лест и све­жий аро­мат их пер­вых впе­чат­ле­ний вос­кре­сал в ту ми­ну­ту, когда круг их жизни го­то­вил­ся за­мкнуть­ся и конец ее сбли­жал­ся с на­ча­лом.

Все во­круг го­во­рит о празд­ни­ке. Крас­ные ягод­ки по­блес­ки­ва­ют тут и там в ре­шет­ча­тых окнах в Доме млад­ше­го ка­но­ни­ка; ми­стер Топ и его су­пру­га с изя­ще­ством укреп­ля­ют ве­точ­ки ост­ро­ли­ста в цер­ков­ных под­свеч­ни­ках и в рез­ных спин­ках ал­тар­ных си­де­ний, слов­но вде­ва­ют их в пет­ли­цу на­сто­я­те­лю и чле­нам со­бор­но­го ка­пи­ту­ла. В лав­ках изоби­лие то­ва­ров, осо­бен­но ко­рин­ки, изюма, пря­но­стей, цу­ка­тов и под­мок­ше­го са­ха­ра. Всюду царит непри­выч­но иг­ри­вое и лег­ко­мыс­лен­ное на­стро­е­ние: в зе­лен­ной по­ве­шен над по­ро­гом огром­ный пук омелы, а в кон­ди­тер­ской кра­су­ет­ся на при­лав­ке кре­щен­ский пирог, увен­чан­ный фи­гур­кой ар­ле­ки­на, — по прав­де ска­зать, очень ма­лень­кий и жал­кий пи­ро­жок, — ко­то­рый будет разыг­ран в ло­те­рею по шил­лин­гу за билет.

В об­ще­ствен­ных раз­вле­че­ни­ях тоже нет недо­стат­ка. Па­ноп­ти­кум, так по­ра­зив­ший чув­стви­тель­ное во­об­ра­же­ние ки­тай­ско­го им­пе­ра­то­ра, будет от­крыт по осо­бо­му же­ла­нию пуб­ли­ки — толь­ко на одну неде­лю, спе­ши­те по­смот­реть! — в быв­ших ко­нюш­нях в конце пе­ре­ул­ка, предо­став­лен­ных для этой цели их обанк­ро­тив­шим­ся со­дер­жа­те­лем. В те­ат­ре будет боль­шое пред­став­ле­ние — новый рож­де­ствен­ский спек­такль для детей, о чем воз­ве­ща­ет порт­рет кло­у­на, си­ньо­ра Джак­со­ни­ни, при­вет­ству­ю­ще­го зри­те­лей сло­ва­ми: «Здрав­ствуй­те, как зав­тра по­жи­ва­е­те?», на ка­ко­вом порт­ре­те ве­ли­кий комик изоб­ра­жен в на­ту­раль­ную ве­ли­чи­ну и с на­ту­раль­но несчаст­ным видом. Одним сло­вом, жизнь в Клой­стерг­эме кипит; ис­клю­че­ни­ем яв­ля­ют­ся толь­ко сред­няя школа для маль­чи­ков и пан­си­он мисс Твин­кл­тон. В пер­вом из этих учре­жде­ний уче­ни­ки разъ­е­ха­лись по домам, унося каж­дый в своем серд­це пла­мен­ную страсть к одной из пан­си­о­не­рок (ко­то­рая об этом даже не по­до­зре­ва­ет); во вто­ром лишь из­ред­ка мель­ка­ют в окнах лица гор­нич­ных. Надо, кста­ти, от­ме­тить, что эти мо­ло­дые особы про­яв­ля­ют го­раз­до боль­ше жи­во­сти и ко­кет­ства, когда оста­ют­ся здесь един­ствен­ны­ми пред­ста­ви­тель­ни­ца­ми пре­крас­но­го пола, чем тогда, когда они делят это пред­ста­ви­тель­ство с юными пи­то­ми­ца­ми мисс Твин­кл­тон.

Трое встре­тят­ся се­год­ня ве­че­ром в до­ми­ке над во­ро­та­ми. Как про­во­дит день каж­дый из них?

Невил Ланд­лес, хотя и осво­бож­ден­ный от за­ня­тий ми­сте­ром Кри­спарк­лом, чья жиз­не­ра­дост­ная на­ту­ра тоже от­нюдь не рав­но­душ­на к пре­ле­стям празд­ни­ка, сидит в своей тихой ком­на­те и до двух часов по­по­лу­дни со­сре­до­то­чен­но чи­та­ет и пишет. Затем при­ни­ма­ет­ся уби­рать у себя на столе, рас­став­лять книги по пол­кам, рвать и сжи­гать ненуж­ные бу­ма­ги. Он вы­гре­ба­ет из ящи­ков все, что там на­ко­пи­лось, раз­би­ра­ет и при­во­дит в по­ря­док, не остав­ляя не уни­что­жен­ным ни од­но­го клоч­ка бу­ма­ги и ни одной за­пи­си, кроме име­ю­щих непо­сред­ствен­ное от­но­ше­ние к его за­ня­ти­ям. По­кон­чив с убор­кой, он под­хо­дит к шкафу, до­ста­ет от­ту­да самую про­стую одеж­ду и обувь, — в том числе пару креп­ких баш­ма­ков и смену тол­стых нос­ков, удоб­ных для даль­ней экс­кур­сии, — и укла­ды­ва­ет все это в рюк­зак. Рюк­зак со­всем новый, Невил толь­ко вчера купил его на Глав­ной улице. Тогда же и там же он купил тя­же­лую трость с мас­сив­ной руч­кой и же­лез­ным на­ко­неч­ни­ком. Он про­бу­ет эту трость, взма­хи­ва­ет ею, взве­ши­ва­ет ее в руке и от­кла­ды­ва­ет вме­сте с рюк­за­ком на ди­ван­чик в окон­ной нише. Те­перь все при­го­тов­ле­ния окон­че­ны.

Он на­де­ва­ет паль­то и со­би­ра­ет­ся уйти — соб­ствен­но го­во­ря, он уже вышел на лест­ни­цу и по­встре­чал­ся с ми­сте­ром Кри­спарк­лом, ко­то­рый в эту ми­ну­ту тоже вышел из своей спаль­ни, на­хо­дя­щей­ся на том же этаже, — но воз­вра­ща­ет­ся, вспом­нив про свою трость и решив взять ее с собой. Когда он через мгно­ве­ние снова вы­хо­дит, ми­стер Кри­спаркл, не успев­ший еще спу­стить­ся с лест­ни­цы, видит эту трость, берет ее у него и спра­ши­ва­ет с улыб­кой, ка­ки­ми со­об­ра­же­ни­я­ми он обыч­но ру­ко­вод­ству­ет­ся, вы­би­рая себе трость?

— Я мало что смыс­лю в таких делах, — от­ве­ча­ет Невил. — Эту я взял, по­то­му что она тя­же­лая.

— Очень уж тя­же­лая, Невил. Че­ре­с­чур тя­же­лая.

— Так ведь тем удоб­нее на нее опи­рать­ся при дол­гой ходь­бе, сэр?

— Опи­рать­ся? — по­вто­ря­ет ми­стер Кри­спаркл, ста­но­вясь в позу пе­ше­хо­да. — При ходь­бе не опи­ра­ешь­ся на трость, а толь­ко по­ка­чи­ва­ешь ее взад и впе­ред.

— Я не со­об­ра­зил, сэр. При­вык­ну хо­дить, буду раз­би­рать­ся лучше. В тех краях, от­ку­да я при­е­хал, мало ходят пеш­ком.

— Прав­да, — го­во­рит ми­стер Кри­спаркл. — Вы по-упраж­няй­тесь, тогда мы с вами пред­при­мем хо­ро­шую про­гул­ку, миль этак на два­дцать либо сорок. А сей­час я бы вас сразу оста­вил за фла­гом. Вы зай­де­те еще домой перед обе­дом?

— Едва ли, сэр. Обед будет ран­ний.

Ми­стер Кри­спаркл одоб­ри­тель­но ки­ва­ет и ве­се­ло про­ща­ет­ся с ним, всем своим видом по­ка­зы­вая (не без умыс­ла), что вполне уве­рен в своем уче­ни­ке и ни о чем не тре­во­жит­ся.

Невил за­хо­дит в Жен­скую Оби­тель и про­сит со­об­щить мисс Ланд­лес, что ее брат при­шел за ней, как было услов­ле­но. Он ждет у две­рей, даже не пе­ре­сту­пая по­ро­га, вер­ный сво­е­му обе­ща­нию не де­лать ни­ка­ких по­пы­ток уви­деть­ся с Розой.

Его сест­ра, не менее, чем он, вер­ная дан­но­му слову, не за­став­ля­ет себя ждать. Они лас­ко­во здо­ро­ва­ют­ся и, не за­дер­жи­ва­ясь ни на ми­ну­ту, на­прав­ля­ют­ся вверх по скло­ну в про­ти­во­по­лож­ную от реки сто­ро­ну.

— Я не со­би­ра­юсь всту­пать на за­прет­ную почву, Елена, — го­во­рит Невил после того, как они про­шли уже по­ря­доч­ное рас­сто­я­ние и по­вер­ну­ли об­рат­но, — но мне все-та­ки при­дет­ся кос­нуть­ся моего — как это на­звать? — моего увле­че­нья. Ты сей­час пой­мешь, по­че­му.

— Может быть, лучше не надо, Невил? Ты же зна­ешь, я не имею права тебя слу­шать.

— Ты име­ешь право, до­ро­гая, вы­слу­шать то, что ми­стер Кри­спаркл уже слы­шал и одоб­рил.

— Да, это можно.

— Я не толь­ко сам неспо­ко­ен и несчаст­лив, но я чув­ствую, что бес­по­кою дру­гих и всем мешаю. Ведь если бы не мое зло­по­луч­ное при­сут­ствие, то, почем знать, может быть, ты и… и все осталь­ные, кто был у ми­сте­ра Кри­спарк­ла в день на­ше­го при­ез­да, за ис­клю­че­ни­ем на­ше­го оча­ро­ва­тель­но­го опе­ку­на, зав­тра тоже ве­се­ло обе­да­ли бы в Доме млад­ше­го ка­но­ни­ка? И даже на­вер­ное так. Я от­лич­но вижу, что ма­туш­ка ми­сте­ра Кри­спарк­ла обо мне невы­со­ко­го мне­ния, и при ее го­сте­при­им­стве и ее ще­пе­тиль­но­сти я для нее, ко­неч­но, страш­ная по­ме­ха, осо­бен­но на празд­ни­ках. Ведь ей все время при­хо­дит­ся пом­нить, что от та­ко­го-то че­ло­ве­ка меня надо дер­жать по­даль­ше, а с та­ким-то мне по той или дру­гой при­чине нель­зя встре­чать­ся, а та­кой-то уже на­слы­шал­ся обо мне дур­но­го и вовсе не же­ла­ет со мной зна­ко­мить­ся. И так далее. Я очень осто­рож­но из­ло­жил это ми­сте­ру Кри­спарк­лу, по­то­му что, ты зна­ешь, он все­гда готов по­жерт­во­вать своим удоб­ством ради дру­гих, но я все-та­ки ему ска­зал. Я, глав­ное, на то на­пи­рал, что мне сей­час при­хо­дит­ся вы­дер­жи­вать борь­бу с собой, и вре­мен­ное от­сут­ствие и пе­ре­ме­на об­ста­нов­ки по­мо­жет мне с этим спра­вить­ся. Ну, а по­го­да стоит хо­ро­шая, я и решил пред­при­нять пе­ше­ход­ную экс­кур­сию, так что с зав­траш­не­го утра я уж ни­ко­му не буду пор­тить на­стро­е­ние, в том числе, на­де­юсь, и са­мо­му себе.

— А когда вер­нешь­ся?

— Через две неде­ли.

— И пой­дешь со­всем один?

— Мне сей­час лучше быть од­но­му, даже если бы кто-ни­будь и по­же­лал со­ста­вить мне ком­па­нию, — не счи­тая, ко­неч­но, тебя, моя до­ро­гая Елена.

— Ты го­во­ришь, ми­стер Кри­спаркл это одоб­рил?

— Да, вполне. Спер­ва он, ка­жет­ся, счел эту затею пло­дом сла­бо­сти и, по­жа­луй, даже вред­ной для че­ло­ве­ка, склон­но­го под­да­вать­ся уны­нию. Но в про­шлый по­не­дель­ник мы с ним пошли по­гу­лять ночью при лун­ном свете, и я его уго­во­рил. Я объ­яс­нил ему, что ис­кренне хочу по­бе­дить себя, и по­это­му, когда минет се­го­дняш­ний вечер, мне лучше по­быть где-ни­будь в дру­гом месте, а не здесь. Здесь я неиз­беж­но увижу, как неко­то­рые люди всюду ходят вме­сте, и это мне не при­не­сет поль­зы и, во вся­ком слу­чае, не по­мо­жет за­быть. А через две неде­ли этой опас­но­сти уже не будет, по край­ней мере на время, а когда она опять воз­ник­нет, уже в по­след­ний раз, я могу опять уехать. Кроме того, я под­черк­нул, что воз­ла­гаю боль­шие на­деж­ды на укреп­ля­ю­щее дей­ствие дви­же­ния на воз­ду­хе и здо­ро­вой уста­ло­сти. Ты зна­ешь, ми­стер Кри­спаркл счи­та­ет, что ему са­мо­му это очень по­мо­га­ет со­хра­нять здо­ро­вый дух в здо­ро­вом теле, а такой спра­вед­ли­вый че­ло­век, как он, не может, ко­неч­но, для себя при­зна­вать одни пра­ви­ла, а для меня — дру­гие. Он со­гла­сил­ся со мной, когда понял, что я го­во­рю се­рьез­но, так что, с пол­но­го его одоб­ре­ния, я ухожу зав­тра утром. К тому вре­ме­ни как доб­рые люди пой­дут в цер­ковь, я буду уже да­ле­ко, да­ле­ко. Звона ко­ло­ко­лов не услы­шу.

Елена об­ду­мы­ва­ет все это и одоб­ря­ет. Ей, ко­неч­но, до­ста­точ­но и того, что ми­стер Кри­спаркл это одоб­рил, но она и сама, неза­ви­си­мо от него, счи­та­ет, что это здра­вая идея и ра­зум­ный план, сви­де­тель­ству­ю­щий об ис­крен­нем же­ла­нии и твер­дом на­ме­ре­нии Неви­ла ис­пра­вить­ся. Ей, прав­да, немнож­ко жаль брата, — он оста­нет­ся со­всем один, бед­няж­ка, когда все будут ра­дост­но встре­чать празд­ник, но она по­ни­ма­ет, что сей­час надо не жа­леть ею, а под­дер­жать. И она ста­ра­ет­ся это сде­лать.

Он будет пи­сать ей?

Непре­мен­но. Он будет пи­сать ей через день и рас­ска­зы­вать о всех своих при­клю­че­ни­ях.

Багаж он, на­вер­но, по­шлет впе­ред?

— Нет, милая Елена. Буду пу­те­ше­ство­вать как па­лоч­ник, с ко­том­кой и по­со­хом. Моя ко­том­ка — или мой рюк­зак уже уло­жен, оста­ет­ся толь­ко вздеть на плечи. А вот мой посох!

Он про­тя­ги­ва­ет ей трость, и она де­ла­ет то же за­ме­ча­ние, что и ми­стер Кри­спаркл, — что трость очень тя­же­лая. И, воз­вра­щая ее Неви­лу, спра­ши­ва­ет, из ка­ко­го она де­ре­ва. Из же­лез­но­го де­ре­ва, по­яс­ня­ет Невил.

До сих пор он был как-то осо­бен­но весел. Воз­мож­но, необ­хо­ди­мость уго­во­рить сест­ру и для этого пред­ста­вить ей все в самом луч­шем свете под­дер­жи­ва­ла его соб­ствен­ное на­стро­е­ние. И воз­мож­но, что те­перь, когда он в этом успел, на­сту­па­ет пе­ре­лом. По мере того как сгу­ща­ют­ся су­мер­ки и в го­ро­де на­чи­на­ют за­го­рать­ся огни, он ста­но­вит­ся все более хму­рым.

— Как мне не хо­чет­ся идти на этот обед, Елена.

— Милый Невил, стоит ли из-за этого бес­по­ко­ить­ся? По­ду­май, ведь скоро все это уж будет по­за­ди.

— По­за­ди? — мрач­но по­вто­ря­ет он. — Да. И все же мне это не нра­вит­ся.

Вна­ча­ле, может быть, и будет ка­кая-то ми­ну­та нелов­ко­сти, успо­ка­и­ва­ет она его, но толь­ко ми­ну­та. Ведь он же уве­рен в себе?

— В се­бе-то я уве­рен, — от­ве­ча­ет он, — а вот во всем осталь­ном — не знаю!..

— Как стран­но ты го­во­ришь, Невил! Что ты хо­чешь ска­зать?

— Елена, я и сам не знаю. Знаю толь­ко, что мне все это не нра­вит­ся. Какая стран­ная тя­жесть в воз­ду­хе!

Она ука­зы­ва­ет на мед­но-крас­ные об­ла­ка за рекой и го­во­рит, что это пред­ве­ща­ет ветер. Он почти все время мол­чит, пока они не до­хо­дят до ворот Жен­ской Оби­те­ли. Тут они про­ща­ют­ся. Но и про­стив­шись с бра­том, она долго еще стоит у ка­лит­ки и смот­рит ему вслед. Он два­жды про­хо­дит мимо до­ми­ка над во­ро­та­ми, не ре­ша­ясь войти. На­ко­нец, когда ко­ло­ко­ла на башне от­би­ва­ют одну чет­верть, он круто по­во­ра­чи­ва­ет и ис­че­за­ет под аркой.

И вот пер­вый под­ни­ма­ет­ся по ка­мен­ной лест­ни­це.

Эдвин Друд про­во­дит день в оди­но­че­стве. Что-то ушло из его жизни, более важ­ное, чем он думал, и ночью, в ти­шине своей спаль­ни, он опла­ки­вал эту утра­ту. Образ мисс Ланд­лес все еще реет где-то на зад­нем плане его со­зна­ния, но глав­ное место сей­час за­ни­ма­ет там милая, доб­рая де­воч­ка, неожи­дан­но про­явив­шая такую твер­дость и такой ум, каких он у нее даже не по­до­зре­вал. Он по­ни­ма­ет те­перь, что недо­сто­ин ее; он ду­ма­ет о том, чем они могли бы стать друг для друга, если бы он в свое время от­нес­ся к ней более се­рьез­но; если бы выше ценил ее; если бы, вме­сто того, чтобы при­ни­мать этот дар судь­бы как нечто неотъ­ем­ле­мо при­над­ле­жа­щее ему по праву на­след­ства, он по­ста­рал­ся сбе­речь его и взле­ле­ять до пол­но­го рас­цве­та. И все же, несмот­ря на эти раз­ду­мья и со­про­вож­да­ю­щую их острую боль, яркий образ мисс Ланд­лес по вре­ме­нам вновь ожи­ва­ет в ка­ком-то даль­нем угол­ке его вос­по­ми­на­ний, пи­та­е­мый тще­сла­ви­ем и непо­сто­ян­ством юно­сти.

Как стран­но по­смот­ре­ла на него Роза, когда они про­ща­лись у две­рей Жен­ской Оби­те­ли. Неуже­ли она про­ник­ла под тон­кий по­кров его мыс­лей в су­мрач­ные их глу­би­ны? Нет, едва ли: в ее взгля­де было лишь удив­ле­ние и на­стой­чи­вый во­прос. В конце кон­цов он при­хо­дит к вы­во­ду, что ему все равно не по­нять этот взгляд, — хотя какой же он был вы­ра­зи­тель­ный!

Так как те­перь он толь­ко ждет ми­сте­ра Грюд­жи­уса и, по­ви­дав­шись с ним, тот­час уедет, он ре­ша­ет на про­ща­ние еще разок прой­тись по древ­не­му го­ро­ду и его окрест­но­стям. Он вспо­ми­на­ет, как они с Розой ко­гда-то гу­ля­ли тут и там, — двое детей, гор­дых тем, что они жених и неве­ста. «Бед­ные дети!» — ду­ма­ет он с гру­стью и жа­ло­стью.

За­ме­тив, что часы у него оста­но­ви­лись, он за­хо­дит к юве­ли­ру, про­ве­рить их и за­ве­сти. Юве­лир тот­час при­ни­ма­ет­ся рас­хва­ли­вать име­ю­щий­ся у него в про­да­же брас­лет и про­сит ми­сте­ра Друда взгля­нуть на него — так про­сто, лю­бо­пыт­ства ради. По мне­нию юве­ли­ра, этот брас­лет за­ме­ча­тель­но пой­дет мо­ло­дой но­во­брач­ной, осо­бен­но если ее кра­со­та в ми­ни­а­тюр­ном роде. Видя, что брас­лет не за­ин­те­ре­со­вал по­се­ти­те­ля, он при­вле­ка­ет его вни­ма­ние к под­но­су с муж­ски­ми перст­ня­ми: вот, на­при­мер, один — из мас­сив­но­го зо­ло­та, с очень про­стой и изящ­ной пе­чат­кой, — джентль­ме­ны часто по­ку­па­ют такие при пе­ре­мене се­мей­но­го по­ло­же­ния. Очень при­лич­ный пер­стень, со­лид­ная вещь. Внут­ри можно вы­гра­ви­ро­вать дату сва­дьбы; мно­гие джентль­ме­ны счи­та­ют, что это самая луч­шая па­мят­ка.

Пер­стень встре­ча­ет столь же хо­лод­ный прием, как и брас­лет. Эдвин объ­яс­ня­ет сво­е­му со­блаз­ни­те­лю, что не носит ни­ка­ких дра­го­цен­но­стей, кроме часов с це­поч­кой, до­став­ших­ся ему еще от отца, и бу­лав­ки для гал­сту­ка.

— Это-то я знаю, — от­ве­ча­ет юве­лир. — Тут на днях за­хо­дил ми­стер Джас­пер, вста­вить ча­со­вое стек­ло, и я по­ка­зы­вал ему эти перст­ни, на слу­чай, если он по­же­ла­ет сде­лать по­да­рок ка­ко­му-ни­будь сво­е­му род­ствен­ни­ку в честь ка­ко­го-ни­будь тор­же­ствен­но­го со­бы­тия… Но он толь­ко улыб­нул­ся и ска­зал, что знает на­пе­ре­чет все дра­го­цен­но­сти, какие носит его род­ствен­ник: часы с це­поч­кой и бу­лав­ку для гал­сту­ка. Од­на­ко (вы­ска­зы­ва­ет свои даль­ней­шие со­об­ра­же­ния юве­лир) сей­час это, до­пу­стим, так, но ведь может и из­ме­нить­ся? Я по­ста­вил ваши часы, ми­стер Друд. Два­дцать минут тре­тье­го. Не за­бы­вай­те, сэр, во­вре­мя их за­во­дить.

Эдвин берет часы, на­де­ва­ет и ухо­дит, усме­ха­ясь про себя. «Милый мой Джек! — ду­ма­ет он. — Если бы я за­ло­жил лиш­нюю склад­ку на гал­сту­ке, он бы и это на­вер­но, за­ме­тил и за­пом­нил!»

Он бро­дит по ули­цам, ста­ра­ясь убить время до обеда. Ему ка­жет­ся, что се­год­ня Клой­стерг­эм смот­рит на него с уко­ром, слов­но оби­жен­ный тем, что рань­ше Эдвин не уде­лял ему до­ста­точ­но вни­ма­ния, но не столь­ко сер­дит­ся на него, сколь­ко гру­стит. И Эдвин уже не с преж­ней бес­печ­но­стью, а вдум­чи­во и пе­чаль­но по­дол­гу раз­гля­ды­ва­ет зна­ко­мые места. Скоро он будет да­ле­ко и боль­ше уж ни­ко­гда их не уви­дит, ду­ма­ет он. Бед­ный юноша! Бед­ный юноша!

Су­мер­ки за­ста­ют его в мо­на­стыр­ском ви­но­град­ни­ке. Он доб­рых пол­ча­са (ко­ло­ко­ла на башне успе­ли от­зво­нить два­жды) бро­дил там взад и впе­ред, и толь­ко когда уже почти со­всем стем­не­ло, за­ме­тил вдруг, что в углу возле ка­лит­ки, скор­чив­шись, сидит на земле жен­щи­на. К этой ка­лит­ке ведет бо­ко­вая троп­ка, по ко­то­рой ве­че­ром мало кто ходит, так что жен­щи­на, долж­но быть, все время си­де­ла там, хоть он и не сразу ее уви­дел.

Он сво­ра­чи­ва­ет на эту тропу и под­хо­дит к ка­лит­ке. При свете фо­на­ря, го­ря­ще­го возле, он видит, что жен­щи­на очень худа и ис­то­ще­на, что она сидит, опе­рев на руки смор­щен­ный под­бо­ро­док, и смот­рит прямо перед собой стран­но непо­движ­ным, неми­га­ю­щим взгля­дом, какой бы­ва­ет у сле­пых.

Эдвин все­гда лас­ков с детьми и ста­ри­ка­ми, тем более се­год­ня, когда серд­це его так рас­тре­во­же­но, — он уже мно­гих ре­бя­ти­шек и по­жи­лых людей, встре­чен­ных по пути, при­вет­ство­вал доб­ры­ми сло­ва­ми. Он тот­час на­кло­ня­ет­ся к си­дя­щей жен­щине и спра­ши­ва­ет:

— Вы боль­ны?

— Нет, милый, — от­ве­ча­ет она, не под­ни­мая к нему глаз и про­дол­жая смот­реть прямо перед собой все тем же непо­движ­ным, сле­пым взгля­дом.

— Вы слепы?

— Нет, дру­жок.

— Вы за­блу­ди­лись? У вас нет крова? Вам дурно? Что с вами, по­че­му вы так долго си­ди­те на хо­ло­де?

Мед­лен­но, с уси­ли­ем, она слов­но втя­ги­ва­ет в себя этот устрем­лен­ный вдаль взгляд, пока он не оста­нав­ли­ва­ет­ся, на­ко­нец, на Эдвине. И вне­зап­но глаза ее за­сти­ла­ет мут­ная пе­ле­на, и она на­чи­на­ет дро­жать всем телом.

Эдвин резко вы­прям­ля­ет­ся, от­сту­па­ет на шаг и смот­рит на нее в ис­пу­ге — ему по­ме­ре­щи­лось в ней что-то зна­ко­мое. «Боже мой! — мыс­лен­но вос­кли­ца­ет он в сле­ду­ю­щее мгно­ве­ние. — Как у Джека в тот вечер!»

Пока он молча смот­рит на нее, она под­ни­ма­ет к нему глаза и на­чи­на­ет хны­кать:

— Ох, лег­кие у меня пло­хие, со­всем ни­ку­да у меня лег­кие! Ох, го­рюш­ко-го­ре, ка­шель меня за­му­чил! — и в под­твер­жде­ние своих слов от­ча­ян­но каш­ля­ет.

— От­ку­да вы при­е­ха­ли?

— Из Лон­до­на, милый. (Ка­шель все еще раз­ди­ра­ет ей грудь.)

— А куда едете?

— Об­рат­но в Лон­дон, дру­жок. При­е­ха­ла сюда ис­кать игол­ку в стоге сена, ну и не нашла. Слу­шай, милый. Дай мне три шил­лин­га шесть пен­сов и не бес­по­кой­ся обо мне. Я тогда уеду в Лон­дон и ни­ко­му до­ку­чать не стану. Я не кто-ни­будь, у меня свое за­ве­де­ние есть. Ох, го­рюш­ко! Плохо тор­гов­ля идет, плохо, вре­ме­на-то сей­час пло­хие! Ну а все-та­ки про­кор­мить­ся можно.

— Вы при­ни­ма­е­те опиум?

— Курю, — с тру­дом вы­го­ва­ри­ва­ет она сквозь су­до­рож­ный ка­шель. — Дай мне три шил­лин­га шесть пей­сов, я их на дело по­тра­чу, да и уеду. А не дашь трех шил­лин­гов шести пен­сов, так и ни­че­го не давай, ни мед­но­го гро­ши­ка. А ежели дашь, я тебе что-то скажу.

Он вы­ни­ма­ет горсть монет из кар­ма­на, от­счи­ты­ва­ет, сколь­ко она про­сит, и про­тя­ги­ва­ет ей. Она тот­час за­жи­ма­ет день­ги в ла­до­ни и вста­ет на ноги с хрип­лым до­воль­ным сме­хом.

— Вот спа­си­бо, дай тебе бог здо­ро­вья! Слу­шай, кра­сав­чик ты мой. Как твое кре­ще­ное имя?

— Эдвин.

— Эдвин, Эдвин, Эдвин, — сонно по­вто­ря­ет она, слов­но уба­ю­кан­ная соб­ствен­ным бор­мо­та­ни­ем. Потом вдруг спра­ши­ва­ет: — А умень­ши­тель­ное от него как — Эдди?

— Бы­ва­ет, что и так го­во­рят, — от­ве­ча­ет он, крас­нея.

— Де­вуш­ки так го­во­рят, да? По­друж­ки?

— Почем я знаю!

— А у тебя разве нет по­друж­ки? Скажи по прав­де!

— Нету.

Она уже по­вер­ну­лась, чтобы уйти, про­бор­мо­тав еще раз на­по­сле­док:

— Спа­си­бо, милый, дай тебе бог! — но он оста­нав­ли­ва­ет ее.

— Вы же хо­те­ли что-то мне ска­зать. Так ска­жи­те!

— Хо­те­ла, да, хо­те­ла. Ну ладно. Я тебе шепну на ушко. Бла­го­да­ри бога за то, что тебя не зовут Нэдом. Он при­сталь­но смот­рит на нее и спра­ши­ва­ет:

— По­че­му?

— По­то­му что сей­час это нехо­ро­шее имя.

— Чем нехо­ро­шее?

— Опас­ное имя. Точу, кого так зовут, гро­зит опас­ность.

— Го­во­рят, кому гро­зит опас­ность, те живут долго, — небреж­но ро­ня­ет он.

— Ну так Нэд, кто бы он ни был, на­вер­но будет жить вечно, такая страш­ная ему гро­зит опас­ность, — вот сей­час, в самую эту ми­ну­ту, пока я с тобой раз­го­ва­ри­ваю, — от­ве­ча­ет жен­щи­на.

Она го­во­рит это, на­гнув­шись к его уху, по­тря­сая паль­цем перед его гла­за­ми, потом, снова сгор­бив­шись и про­бор­мо­тав еще раз: «Спа­си­бо, дай тебе бог!» — ухо­дит по на­прав­ле­нию к «Двух­пен­со­вым но­ме­рам для про­ез­жа­ю­щих».

Неве­се­лое окон­ча­ние и так уж не слиш­ком ве­се­ло­го дня! Даже немнож­ко жутко, осо­бен­но здесь, на этом глу­хом пу­сты­ре, где кру­гом видны толь­ко раз­ва­ли­ны, го­во­ря­щие о про­шлом и о смер­ти; Эдвин чув­ству­ет, что хо­ло­док про­бе­га­ет у него по спине. Он спе­шит вер­нуть­ся в город, на осве­щен­ные улицы, и по до­ро­ге ре­ша­ет ни­ко­му се­год­ня не го­во­рить об этой встре­че, а зав­тра рас­ска­зать Джеку (ко­то­рый один толь­ко зовет его Нэдом) как о стран­ном сов­па­де­нии. Ко­неч­но же, это про­сто ку­рьез­ное сов­па­де­ние, о ко­то­ром и пом­нить не стоит!

Од­на­ко оно не идет у него из ума, за­се­ло проч­нее, чем мно­гое дру­гое, о чем стоит пом­нить. И когда он пе­ре­хо­дит мост и идет даль­ше бе­ре­гом, решив прой­тись еще ми­лю-дру­гую, пока не на­ста­нет пора обе­дать, ему чу­дит­ся, что слова жен­щи­ны снова и снова зву­чат во всем, что его окру­жа­ет, — в на­рас­та­ю­щем шуме ветра, в клу­бя­щих­ся тучах, в плес­ке раз­гу­ляв­ших­ся волн и в мер­ца­нии огней. Ка­кие-то зло­ве­щие от­го­лос­ки этих слов слыш­ны даже в звоне ко­ло­ко­ла, ко­то­рый вне­зап­но на­чи­на­ет бить и слов­но уда­ря­ет в самое серд­це Эдви­на, когда тот, прой­дя под аркой, всту­па­ет в огра­ду со­бо­ра.

И вот вто­рой под­ни­ма­ет­ся по ка­мен­ной лест­ни­це.

Джон Джас­пер про­во­дит день ве­се­лее и при­ят­нее, чем оба его гостя. Уроки му­зы­ки пре­кра­ще­ны до конца празд­ни­ков, так что, если не счи­тать служб в со­бо­ре, он может сво­бод­но рас­по­ла­гать своим вре­ме­нем. С утра он от­прав­ля­ет­ся в лавки и за­ка­зы­ва­ет раз­ные де­ли­ка­те­сы, ко­то­рые любит его пле­мян­ник. На этот раз пле­мян­ник недол­го у него про­го­стит, со­об­ща­ет ми­стер Джас­пер своим по­став­щи­кам, так уж надо его по­ба­ло­вать. По пути он за­хо­дит к ми­сте­ру Сапси и в раз­го­во­ре упо­ми­на­ет о том, что его до­ро­гой Нэд и этот че­ре­с­чур го­ря­чий мо­ло­дой франт, уче­ник ми­сте­ра Кри­спарк­ла, будут се­год­ня обе­дать в до­ми­ке над во­ро­та­ми и ула­дят все свои недо­ра­зу­ме­ния. Ми­стер Сапси не одоб­ря­ет мо­ло­до­го фран­та. Он го­во­рит, что у того «не ан­глий­ский» вид. А уж если ми­стер Сапси объ­явил что-ни­будь не ан­глий­ским, зна­чит он по­ста­вил на этом крест и осу­дил бес­по­во­рот­но.

Ми­сте­ру Джас­пе­ру очень груст­но это слы­шать, так как он давно за­ме­тил, что ми­стер Сапси ни­че­го не го­во­рит без ос­но­ва­ния и ка­ким-то об­ра­зом все­гда ока­зы­ва­ет­ся прав. Ми­стер Сапси (как ни стран­но) сам того же мне­ния.

Ми­стер Джас­пер се­год­ня в го­ло­се. В тро­га­тель­ном мо­ле­нии, в ко­то­ром он про­сит скло­нить его серд­це к ис­пол­не­нию сих за­по­ве­дей, он прямо по­тря­са­ет слу­ша­те­лей кра­со­той и силой звука. Ни­ко­гда еще он не пел труд­ных арий с таким ис­кус­ством и так гар­мо­нич­но, как се­год­ня этот хорал. Нерв­ный тем­пе­ра­мент ино­гда по­буж­да­ет его слиш­ком уско­рять темп; но се­год­ня темп его без­упре­чен.

Таких ре­зуль­та­тов он, ве­ро­ят­но, до­стиг бла­го­да­ря очень боль­шо­му спо­кой­ствию духа. А соб­ствен­но го­ло­со­вые сред­ства — горло — у него даже как будто не со­всем в по­ряд­ке; воз­мож­но, он слег­ка про­сту­жен, по­то­му что, в до­пол­не­ние к обыч­ной своей одеж­де и на­ки­ну­то­му по­верх сти­ха­рю, он се­год­ня надел еще длин­ный чер­ный шарф из креп­ко­го кру­че­но­го шелка, об­мо­тав его во­круг шеи. Но это необыч­ное спо­кой­ствие духа так в нем за­мет­но, что ми­стер Кри­спаркл за­го­ва­ри­ва­ет с ним об этом, когда они встре­ча­ют­ся после ве­чер­ни.

— Я дол­жен по­бла­го­да­рить вас, Джас­пер, за удо­воль­ствие, ко­то­рое вы мне до­ста­ви­ли. Как вы се­год­ня пели! Изу­ми­тель­но! Ве­ли­ко­леп­но! Вы пре­взо­шли са­мо­го себя. Вы, долж­но быть, очень хо­ро­шо себя чув­ству­е­те?

— Да. Я очень хо­ро­шо себя чув­ствую.

— Ни одной неров­но­сти, — го­во­рит ми­стер Кри­спаркл, вы­чер­чи­вая в воз­ду­хе плав­ную кри­вую, — ни ослаб­ле­ния, ни на­жи­ма, и ничто не упу­ще­но; все, до мель­чай­ших по­дроб­но­стей, вы­пол­не­но ма­стер­ски, с без­уко­риз­нен­ным са­мо­об­ла­да­ни­ем.

— Бла­го­да­рю вас. На­де­юсь, что так, если толь­ко это не слиш­ком боль­шая по­хва­ла.

— Можно по­ду­мать, Джас­пер, что вы нашли ка­кое-то новое сред­ство от того недо­мо­га­ния, ко­то­рое у вас ино­гда бы­ва­ет.

— Да? Это тонко под­ме­че­но. Я дей­стви­тель­но нашел новое сред­ство.

— Так при­ме­няй­те его, го­луб­чик, — го­во­рит ми­стер Кри­спаркл, дру­же­ски по­хло­пы­вая Джас­пе­ра по плечу. — При­ме­няй­те!

— Да. Я так и сде­лаю.

— Я очень рад за вас, — про­дол­жа­ет ми­стер Кри­спаркл, когда они вы­хо­дят из со­бо­ра, — рад во всех от­но­ше­ни­ях.

— Еще раз бла­го­да­рю. Если раз­ре­ши­те, я про­во­жу вас, до при­хо­да моих го­стей еще есть время, а мне хо­чет­ся кое-что вам ска­зать, что, я думаю, вам будет при­ят­но услы­шать.

— Что же имен­но?

— А вот. Пом­ни­те, в тот вечер мы го­во­ри­ли о моих недоб­рых пред­чув­стви­ях?

Лицо ми­сте­ра Кри­спарк­ла вы­тя­ги­ва­ет­ся, он со­кру­шен­но по­ка­чи­ва­ет го­ло­вой.

— Я тогда ска­зал, что ваше ру­ча­тель­ство по­слу­жит мне про­ти­во­яди­ем, если меня снова нач­нут тер­зать эти недоб­рые пред­чув­ствия. А вы по­со­ве­то­ва­ли мне пре­дать их огню.

— Я и те­перь вам это со­ве­тую.

— Ваш совет не про­пал даром. Я на­ме­рен под Новый год сжечь все мои про­шло­год­ние за­пи­си.

— По­то­му что вы… — на­чи­на­ет ми­стер Кри­спаркл с за­мет­но по­свет­лев­шим лицом.

— Вы уга­да­ли. По­то­му что я понял те­перь, что про­сто был нездо­ров, — то ли пе­ре­уто­мил­ся, то ли пе­чень била не в по­ряд­ке, то ли так, в ме­лан­хо­лию уда­рил­ся, не знаю. Вы тогда ска­за­ли, что я пре­уве­ли­чи­ваю. Вы были правы.

По­свет­лев­шее лицо ми­сте­ра Кри­спарк­ла свет­ле­ет еще более.

— Тогда я не мог с этим со­гла­сить­ся, по­то­му что, по­вто­ряю, был нездо­ров. Но те­перь я в более нор­маль­ном со­сто­я­нии и охот­но со­гла­ша­юсь. Да, ко­неч­но, я делал из мухи слона; это не под­ле­жит со­мне­нию.

— Как я рад это слы­шать! — вос­кли­ца­ет ми­стер Кри­спаркл.

— Когда че­ло­век ведет од­но­об­раз­ную жизнь, — про­дол­жа­ет Джас­пер, — да еще нервы у него раз­ла­дят­ся или же­лу­док, — он скло­нен слиш­ком за­дер­жи­вать­ся на ка­кой-ни­будь одной мысли, пока она не раз­рас­та­ет­ся до вовсе уж не со­об­раз­ных раз­ме­ров. Так и у меня было с той мыс­лью, о ко­то­рой я го­во­рю. По­это­му я решил: когда эта тет­радь будет за­пол­не­на, я ее сожгу и начну новую уже с более ясным взгля­дом на жизнь.

— Это даже лучше, чем я мог на­де­ять­ся, — го­во­рит ми­стер Кри­спаркл, оста­нав­ли­ва­ясь на сту­пень­ках перед своей две­рью и по­жи­мая руку Джас­пе­ра.

— По­нят­но, — от­ве­ча­ет тот. — У вас было очень мало ос­но­ва­ний на­де­ять­ся, что я стану похож на вас. Вы все­гда так дис­ци­пли­ни­ру­е­те и дух свой и тело, что со­зна­ние ваше ясно как кри­сталл; и вы все­гда такой и ни­ко­гда не ме­ня­е­тесь; а я как бо­лот­ное рас­те­ние, что оди­но­ко про­зя­ба­ет в мут­ной, за­сто­яв­шей­ся воде, и легко впа­даю в ханд­ру. Но, ви­ди­те, я все-та­ки спра­вил­ся со своей ханд­рой. Не бу­де­те ли вы так добры, ми­стер Кри­спаркл, — я по­до­жду, а вы узнай­те, не ушел ли уже ми­стер Невил ко мне? Если еще не ушел, мы могли бы пойти вме­сте.

— Боюсь, его нет дома, — го­во­рит ми­стер Кри­спаркл, от­пи­рая дверь своим клю­чом. — Он ушел еще при мне и, думаю, не воз­вра­щал­ся. Но я узнаю. Вы не зай­де­те?

— Мои гости ждут, — с улыб­кой от­ве­ча­ет Джас­пер.

Млад­ший ка­но­ник ис­че­за­ет в две­рях, а через ми­ну­ту вновь по­яв­ля­ет­ся. Как он и думал, ми­стер Невил не воз­вра­щал­ся; да он ведь и ска­зал, уходя, — ми­стер Кри­спаркл те­перь это при­по­ми­на­ет, — что с про­гул­ки прой­дет прямо в домик над во­ро­та­ми.

— Пло­хой же я хо­зя­ин! — го­во­рит Джас­пер. — Мои гости при­дут рань­ше меня. Хо­ти­те пари, а? Бьюсь об за­клад, что за­ста­ну своих го­стей в объ­я­ти­ях друг у друга.

— Я ни­ко­гда не держу пари, — от­ве­ча­ет ми­стер Кри­спаркл, — но если бы не это, я по­бил­ся бы об за­клад, что ваши гости не со­ску­чат­ся с таким ве­се­лым хо­зя­и­ном!

Джас­пер ки­ва­ет и, сме­ясь, про­ща­ет­ся с ми­сте­ром Кри­спарк­лом.

Он идет об­рат­но к со­бо­ру той же ал­ле­ей, по ко­то­рой они толь­ко что шли, про­хо­дит мимо и сво­ра­чи­ва­ет к до­ми­ку над во­ро­та­ми. Все время он на­пе­ва­ет про себя, впол­го­ло­са, но необык­но­вен­но чисто и с тон­ким вы­ра­же­ни­ем.

По-преж­не­му ка­жет­ся, что се­год­ня он не может ни взять фаль­ши­вой ноты, ни по­то­ро­пить­ся, ни опоз­дать. Войдя под арку, от­ку­да на­чи­на­ет­ся ход в его жилье, он оста­нав­ли­ва­ет­ся, раз­ма­ты­ва­ет свой шарф и пе­ре­ки­ды­ва­ет его через руку. В это время брови его сдви­ну­ты и лицо мрач­но. Но оно почти тот­час про­яс­ня­ет­ся, и, снова на­пе­вая, он про­дол­жа­ет свой путь.

И вот тре­тий под­ни­ма­ет­ся по ка­мен­ной лест­ни­це.

Весь вечер крас­ный огонь маяка неуклон­но горит на гра­ни­це, о ко­то­рую раз­би­ва­ет­ся при­бой го­род­ской жизни. Смяг­чен­ные звуки и при­глу­шен­ный шум улич­но­го дви­же­ния вре­ме­на­ми про­ни­ка­ет под арку и раз­ли­ва­ет­ся по пу­стын­ным окрест­но­стям со­бо­ра. Но боль­ше ничто сюда не про­ни­ка­ет, кроме рез­ких по­ры­вов ветра. А ветер все креп­ча­ет, к ночи это уже ура­ган.

В огра­де со­бо­ра осве­ще­ние и все­гда неваж­ное, а в эту ночь там осо­бен­но темно, по­то­му что ветер задул уже несколь­ко фо­на­рей (а в иных слу­ча­ях он раз­би­ва­ет и самый фо­нарь, так что оскол­ки стек­ла со зво­ном сып­лют­ся на землю). Тьма и смя­те­ние еще уси­ли­ва­ют­ся тем, что в воз­ду­хе летит пыль, взвих­рен­ная с земли, сухие ветки с де­ре­вьев и ка­кие-то боль­шие рва­ные лос­ку­ты с гра­чи­ных гнезд на башне. И когда эта ося­за­е­мая часть мрака про­но­сит­ся мимо, сами де­ре­вья так рас­ка­чи­ва­ют­ся и скри­пят, слов­но их сей­час вы­рвет с кор­нем; а вре­ме­на­ми гром­кий треск и шум стре­ми­тель­но­го па­де­ния воз­ве­ща­ет, что ка­кой-то боль­шой сук усту­пил на­по­ру ура­га­на.

Давно уже не было такой бур­ной зим­ней ночи. На ули­цах с крыш ва­лят­ся трубы, а про­хо­жие цеп­ля­ют­ся за стол­бы и углы домов и друг за друга, чтобы удер­жать­ся на ногах. По­ры­вы ветра не сла­бе­ют, а чем даль­ше, тем ста­но­вят­ся все чаще и ярост­нее, и к по­лу­но­чи, когда все уже по­пря­та­лись по домам, ура­ган с гро­мом несет­ся по опу­стев­шим ули­цам, дре­без­жит ще­кол­да­ми, дер­га­ет став­ни и как будто зовет людей лучше встать и бе­жать вме­сте с ним, чем до­жи­дать­ся, пока крыша об­ру­шит­ся им на го­ло­вы.

Но крас­ный огонь горит непо­ко­ле­би­мо. Все ме­чет­ся и тре­пе­щет, непо­ко­ле­бим толь­ко этот крас­ный огонь.

Всю ночь бу­шу­ет ветер, и сила его не убы­ва­ет. Но рано утром, когда еще толь­ко за­брез­жи­ло на во­сто­ке и чуть по­блед­не­ли звез­ды, ветер на­чи­на­ет по­сте­пен­но сти­хать. Он еще ярост­но вски­ды­ва­ет­ся по вре­ме­нам, как ра­нен­ное на­смерть чу­до­ви­ще, но тот­час опа­да­ет и ник­нет. И с на­ступ­ле­ни­ем дня из­ды­ха­ет.

Тогда ста­но­вит­ся видно, что на со­бор­ных часах со­рва­ны стрел­ки; что свин­цо­вые листы на крыше со­бо­ра ме­ста­ми ото­дра­ны и сбро­ше­ны вниз; что на вер­шине башни сдви­ну­то несколь­ко кам­ней. Хотя се­год­ня пер­вый день рож­де­ства, ре­ша­ют все же по­слать за ра­бо­чи­ми, чтобы вы­яс­нить раз­мер по­вре­жде­ний. Они при­хо­дят, пред­во­ди­тель­ству­е­мые Дердл­сом, и скры­ва­ют­ся в со­бо­ре, а ми­стер Топ и кучка ран­них зевак, со­брав­шись возле Дома млад­ше­го ка­но­ни­ка и за­драв го­ло­вы, ожи­да­ют их по­яв­ле­ния на башне.

Вне­зап­но в толпу, рас­тал­ки­вая близ­сто­я­щих, вры­ва­ет­ся ми­стер Джас­пер; и все устрем­лен­ные вверх взоры вновь об­ра­ща­ют­ся к земле, когда он гром­ко спра­ши­ва­ет ми­сте­ра Кри­спарк­ла, сто­я­ще­го у от­кры­то­го окна.

— Где мой пле­мян­ник?

— Он сюда не при­хо­дил. Разве он не у вас?

— Нет. Он еще вчера пошел к реке, вме­сте с ми­сте­ром Неви­лом, по­смот­реть на бурю и не вер­нул­ся. По­зо­ви­те ми­сте­ра Неви­ла!

— Он се­год­ня рано утром от­пра­вил­ся в экс­кур­сию.

— В экс­кур­сию? Рано утром? Впу­сти­те меня! Впу­сти­те меня!

Те­перь уж никто не смот­рит на башню. Все воз­зри­лись на ми­сте­ра Джас­пе­ра, а тот стоит блед­ный, по­лу­раз­де­тый и, тя­же­ло дыша, дер­жит­ся за ре­шет­ку перед Домом млад­ше­го ка­но­ни­ка.


Глава XV 
Об­ви­не­ние

Невил Ланд­лес так рано от­пра­вил­ся в путь и шел таким бод­рым шагом, что к тому вре­ме­ни, когда в Клой­стерг­эме ко­ло­ко­ла на­ча­ли зво­нить к утрен­ней служ­бе, он успел уже отой­ти миль на во­семь. Из­ряд­но про­го­ло­дав­шись, так как перед ухо­дом толь­ко по­же­вал ка­кую-то ко­роч­ку, он решил оста­но­вить­ся в пер­вом при­до­рож­ном трак­ти­ре и по­зав­тра­кать.

По­се­ти­те­ли, тре­бу­ю­щие зав­тра­ка, пред­став­ля­ли собой столь ред­кое яв­ле­ние в трак­ти­ре «У опро­ки­ну­то­го фур­го­на» (если не счи­тать ло­ша­дей и ро­га­то­го скота, для ка­ко­вой ка­те­го­рии по­се­ти­те­лей все­гда готов был зав­трак в виде ко­ры­та с водой и охап­ки сена), что про­шел доб­рый час, пре­жде чем уда­лось на­ла­дить пре­сло­ву­тый фур­гон на до­став­ку таких пред­ме­тов, как чай, вет­чи­на и под­жа­рен­ный хлеб. Невил же пока что сидел в го­сти­ной, где пол ак­ку­рат­но был по­сы­пан пес­ком, а в ка­мине чи­ха­ли от­сы­рев­шие сучья, и гадал, через сколь­ко вре­ме­ни после его ухода этот на­смо­роч­ный огонь нач­нет ко­го-ни­будь обо­гре­вать.

Надо при­знать, что «Опро­ки­ну­тый фур­гон» — это при­ле­пив­ше­е­ся на вер­шине холма и на­сквозь хо­лод­ное по­ме­ще­ние, где у самых две­рей кра­со­ва­лись лужи, вы­би­тые ко­пы­та­ми и пол­ные ис­топ­тан­но­го сена; где в бу­фе­те сер­ди­тая хо­зяй­ка шле­па­ла мок­ро­го мла­ден­ца, у ко­то­ро­го одна ножка была в крас­ном носке, а дру­гая го­лень­кая; где сыр, сва­лен­ный на полку вме­сте с за­плес­не­ве­лой ска­тер­тью и по­зе­ле­нев­шим ножом, оче­вид­но, давно уже сидел там на мели в ка­ком-то стран­ном со­су­де, боль­ше всего по­хо­жем на чу­гун­ное каноэ: где блед­ный, непро­пе­чен­ный хлеб, роняя слезы кро­шек, опла­ки­вал свое кру­ше­ние в дру­гом таком же каноэ; где се­мей­ное белье, ча­стью недо­сти­ран­ное, а ча­стью недо­су­шен­ное, ле­жа­ло и ви­се­ло по­всю­ду, не скры­ва­ясь от по­сто­рон­них взгля­дов; где все пред­на­зна­чен­ное для питья пили из гли­ня­ных кру­жек, а все пред­на­зна­чен­ное для еды тоже на­по­ми­на­ло глину, — если учесть все эти об­сто­я­тель­ства, то, по­вто­ря­ем, при­дет­ся при­знать, что «Опро­ки­ну­тый фур­гон» вряд ли мог вы­пол­нить то, что обе­ща­ла над­пись на его вы­вес­ке, а имен­но пред­ло­жить самое луч­шее уго­ще­ние для Че­ло­ве­ка и Скота. Но Че­ло­век в дан­ном слу­чае не стал на­во­дить кри­ти­ку, а без­ро­пот­но съел все, что ему по­да­ли, и ушел, от­дох­нув несколь­ко доль­ше, чем ему тре­бо­ва­лось.

Отой­дя на чет­верть мили, он оста­но­вил­ся, не зная, что лучше — про­дол­жать ли идти по боль­шой до­ро­ге или свер­нуть на про­се­лок, окайм­лен­ный двумя вы­со­ки­ми жи­вы­ми из­го­ро­дя­ми, ко­то­рый под­ни­мал­ся по ве­се­ло­му, по­рос­ше­му ве­ре­ском скло­ну, и в конце кон­цов, ве­ро­ят­но, опять со­еди­нял­ся с боль­шой до­ро­гой. Он решил в поль­зу про­сел­ка и стал не без труда про­би­рать­ся по нему, так как подъ­ем был кру­той, а до­ро­га из­ры­та глу­бо­ки­ми ко­ле­я­ми.

Немно­го по­го­дя он за­ме­тил, что сзади идут люди. Они шли быст­рее, чем он, и он от­сту­пил к вы­со­кой обо­чине, чтобы их про­пу­стить. Но они по­ве­ли себя очень стран­но. Чет­ве­ро про­шли впе­ред; дру­гие чет­ве­ро за­мед­ли­ли шаг, как бы на­ме­ре­ва­ясь опять пойти сле­дом за ним, когда он тро­нет­ся с места. Осталь­ные — че­ло­век шесть — по­вер­ну­ли и очень быст­ро пошли об­рат­но.

Он по­смот­рел на чет­ве­рых впе­ре­ди, по­смот­рел на чет­ве­рых сзади. И те и дру­гие тоже по­смот­ре­ли на него. Он про­дол­жал путь. Чет­ве­ро пе­ред­них шли, то и дело огля­ды­ва­ясь на него; чет­ве­ро зад­них за­мы­ка­ли ше­ствие.

Когда все они вышли с уз­ко­го про­сел­ка на от­кры­тый склон и этот по­ря­док не из­ме­нил­ся, хотя Невил на­ме­рен­но укло­нял­ся то в одну, то в дру­гую сто­ро­ну, ему стало ясно, что эти люди че­го-то хотят от него. Он оста­но­вил­ся. Все тоже оста­но­ви­лись.

— Чего вы ко мне при­вя­за­лись? — спро­сил он. — Что вы, шайка воров, что ли?

— Не от­ве­чай­те ему, — ска­зал кто-то, Невил не мог разо­брать кто. — Лучше его не тро­гать.

— Лучше не тро­гать? — по­вто­рил Невил. — Кто это ска­зал?

Никто не от­ве­тил.

— Это хо­ро­ший совет, кто бы из вас, тру­сов, его ни подал, — гнев­но про­дол­жал он. — Я не поз­во­лю, чтобы меня вот так за­жи­ма­ли, чет­ве­ро спе­ре­ди, чет­ве­ро сзади. Я хочу прой­ти впе­ред, и прой­ду, по­нят­но?

Все сто­я­ли непо­движ­но, и он в том числе.

— Когда во­семь че­ло­век, или чет­ве­ро, или двое, на­па­да­ют на од­но­го, — за­го­во­рил он вновь, с на­рас­та­ю­щей яро­стью, — этому од­но­му ни­че­го не оста­ет­ся, как толь­ко вздуть ко­го-ни­будь хо­ро­шень­ко! И, видит бог, я это сде­лаю, если меня еще будут за­дер­жи­вать!

Под­няв свою тя­же­лую трость, он устре­мил­ся впе­ред мимо тех чет­ве­рых, что пре­граж­да­ли ему до­ро­гу. Самый рос­лый и силь­ный из них быст­ро пе­ре­бе­жал на ту же сто­ро­ну и, хотя по­лу­чил же­сто­кий удар пал­кой, ловко об­хва­тил Неви­ла по­пе­рек тела, и оба по­ка­ти­лись на землю.

— Не тронь­те его! — негром­ко крик­нул этот че­ло­век, пока они бо­ро­лись на траве. — Пусть будет по-чест­но­му. Он про­тив меня все равно что дев­чон­ка, да еще и мешок у него на спине. Не тронь­те. Я сам справ­люсь.

Они дра­лись с таким оже­сто­че­ни­ем, что у обоих лица вско­ре за­ли­лись кро­вью. На­ко­нец рос­лый па­рень встал, снял ко­ле­но с груди Неви­ла, и ска­зал:

— Ну вот и все! А те­перь возь­ми­те-ка его под руки. Это немед­лен­но сде­ла­ли.

— А на­счет того, что мы шайка воров, ми­стер Ланд­лес, — про­дол­жал он, сплю­нув и сте­рев кровь с лица, — так где это ви­да­но, чтобы воры на­па­да­ли среди бела дня? Мы бы вас паль­цем не тро­ну­ли, кабы вы нас не вы­ну­ди­ли. Ладно. Мы вас те­перь от­ве­дем на боль­шую до­ро­гу, там вы най­де­те за­щи­ту от воров, если она вам нужна. Вы­три­те кто-ни­будь ему лицо, ви­ди­те, по нему кровь течет.

Когда Неви­лу отер­ли лицо, он узнал го­во­рив­ше­го, — Это был Джо, воз­ни­ца клой­стерг­эм­ско­го ди­ли­жан­са, ко­то­ро­го он уже видел од­на­ж­ды в день сво­е­го при­ез­да.

— Я вам одно по­со­ве­тую, ми­стер Ланд­лес, дер­жи­те язык за зу­ба­ми. На боль­шой до­ро­ге вас ожи­да­ет друг — он пошел низом, когда мы раз­де­ли­лись на две пар­тии, — и лучше вам ни­че­го не го­во­рить, пока вы с ним не уви­ди­тесь. Под­бе­ри­те палку кто-ни­будь, и пошли!

Невил, окон­ча­тель­но сби­тый с толку, толь­ко водил гла­за­ми, не в силах вы­го­во­рить ни слова. За­жа­тый между двумя сво­и­ми стра­жа­ми, креп­ко дер­жав­ши­ми его за локти, он шел как во сне, пока все они не вышли на боль­шую до­ро­гу и не ока­за­лись перед куч­кой людей. Среди них были и те ше­сте­ро, что по­вер­ну­ли об­рат­но с про­сел­ка, но глав­ны­ми в этой толпе явно были ми­стер Джас­пер и ми­стер Кри­спаркл. Неви­ла под­ве­ли к ми­сте­ру Кри­спарк­лу и от­пу­сти­ли в знак ува­же­ния к этому джентль­ме­ну. Осталь­ные стол­пи­лись во­круг.

— Что все это зна­чит, сэр? В чем дело? — вскри­чал Невил. — Что я, с ума сошел, что ли?

— Где мой пле­мян­ник? — сры­ва­ю­щим­ся го­ло­сом спро­сил Джас­пер.

— Где ваш пле­мян­ник? — по­вто­рил Невил. — А по­че­му вы меня об этом спра­ши­ва­е­те?

— Я спра­ши­ваю вас, — от­ве­чал Джас­пер, — по­то­му что вы по­след­ний были с ним, а его нигде не могут найти.

— Нигде не могут найти? — в изум­ле­нии вос­клик­нул Невил.

— Тихо, тихо, — ска­зал ми­стер Кри­спаркл. — Поз­воль­те мне, Джас­пер. Ми­стер Невил, вы оше­лом­ле­ны, я по­ни­маю. Но со­бе­ри­тесь с мыс­ля­ми. Очень важно, чтобы вы со­бра­лись с мыс­ля­ми. Слу­шай­те меня вни­ма­тель­но.

— По­ста­ра­юсь, сэр. Но. право, мне ка­жет­ся, что я сошел е ума.

— Вы вчера ушли от ми­сте­ра Джас­пе­ра вме­сте с Эдви­ном Дру­дом?

— Да!

— В ко­то­ром часу?

— В две­на­дцать, ка­жет­ся? — во­про­си­тель­но про­го­во­рил Невил. об­ра­ща­ясь к Джас­пе­ру и под­но­ся руку к своей по­му­тив­шей­ся го­ло­ве.

— Пра­виль­но, — ска­зал ми­стер Кри­спаркл. — Ми­стер Джас­пер уже го­во­рил мне, что это было около две­на­дца­ти. Вы пошли вме­сте с ним к реке?

— Ну да. По­смот­реть, какая она в бурю.

— А потом? Долго вы там пре­бы­ли?

— Минут де­сять; по-мо­е­му, не боль­ше. Потом мы вме­сте про­шли к ва­ше­му дому, и он рас­стал­ся со мной у ваших две­рей.

— Он не го­во­рил, что пой­дет опять на реку?

— Нет. Он ска­зал, что пой­дет прямо домой.

Окру­жа­ю­щие пе­ре­гля­ну­лись, потом все по­смот­ре­ли на ми­сте­ра Кри­спарк­ла, И к нему же об­ра­тил­ся Джас­пер, все время при­сталь­но раз­гля­ды­вав­ший Неви­ла: он тихо, от­чет­ли­во и по­до­зри­тель­но про­го­во­рил:

— Что это за пятна у него на пла­тье? Все глаза при­ко­ва­лись к сле­дам крови на одеж­де Неви­ла.

— И на палке тоже! — ска­зал Джас­пер, беря трость у того, кто ее нес. — Это его палка, я знаю, она вчера была у него. Что все это зна­чит?

— Ради бога. Невил, объ­яс­ни­те! — по­тре­бо­вал ми­стер Кри­спаркл.

— Мы с ним по­дра­лись, — ска­зал Невил, ука­зы­вая на сво­е­го недав­не­го про­тив­ни­ка, — он вы­рвал у меня палку, и, по­смот­ри­те, сэр, такие же пятна есть и на нем. Что я дол­жен был по­ду­мать, когда на меня на­па­ло во­семь че­ло­век? Мог я до­га­дать­ся, в чем дело, если они мне ни­че­го не ска­за­ли?

При­сут­ству­ю­щие под­твер­ди­ли, что сочли более бла­го­ра­зум­ным не всту­пать в объ­яс­не­ния и что драка дей­стви­тель­но была. И, од­на­ко, те самые люди, ко­то­рые толь­ко что были сви­де­те­ля­ми драки, те­перь мрач­но по­гля­ды­ва­ли на кро­ва­вые пятна, уже вы­су­шен­ные мо­роз­ным воз­ду­хом.

— Мы долж­ны вер­нуть­ся, Невил, — ска­зал ми­стер Кри­спаркл. — Ведь вы со­глас­ны вер­нуть­ся, чтобы очи­стить себя от по­до­зре­ний?

— Ко­неч­но, сэр.

— Ми­стер Невил пой­дет со мной, — ска­зал млад­ший ка­но­ник, вну­ши­тель­но по­смот­рев на окру­жа­ю­щих. — Идем­те, Невил!

Они по­вер­ну­ли к го­ро­ду и пошли рядом; осталь­ные пле­лись сзади, немно­го от­став и рас­тя­нув­шись на несколь­ко шагов. Толь­ко Джас­пер шел рядом с Неви­лом, по дру­гую его сто­ро­ну, и во весь путь не из­ме­нил этого по­ло­же­ния. Он мол­чал, пока ми­стер Кри­спаркл снова и снова за­да­вал Неви­лу все те же во­про­сы, и Невил снова и снова по­вто­рял все те же от­ве­ты, и оба они подыс­ки­ва­ли воз­мож­ные объ­яс­не­ния этого за­га­доч­но­го про­ис­ше­ствия. Он упор­но мол­чал, хотя ми­стер Кри­спаркл всем своим видом и ма­не­рой при­гла­шал его при­нять уча­стие в раз­го­во­ре; и лицо у него было ка­мен­ное. Когда они при­бли­зи­лись к го­ро­ду и млад­ший ка­но­ник ска­зал, что, по­жа­луй, сле­до­ва­ло бы сей­час же зайти к мэру, Джас­пер угрю­мо кив­нул, но про­дол­жал мол­чать, пока они не очу­ти­лись в го­сти­ной ми­сте­ра Сапси.

Лишь после того как млад­ший ка­но­ник из­ло­жил об­сто­я­тель­ства дела, по­бе­див­ше­го их прий­ти и сде­лать доб­ро­воль­ное за­яв­ле­ние гос­по­ди­ну мэру, ми­стер Джас­пер за­го­во­рил. Он ска­зал, что, бу­дучи в край­нем рас­строй­стве, он, в по­ис­ках ис­ти­ны, все свои на­деж­ды воз­ла­га­ет на про­ни­ца­тель­ность ми­сте­ра Сапси. Сам он не видит ре­ши­тель­но ни­ка­кой при­чи­ны, в силу ко­то­рой его пле­мян­ник мог бы вне­зап­но по­же­лать скрыть­ся, но если ми­стер Сапси до­пус­ка­ет су­ще­ство­ва­ние такой при­чи­ны, он, Джас­пер, готов с ним со­гла­сить­ся. Со­вер­шен­но неве­ро­ят­но, чтобы мо­ло­дой че­ло­век вер­нул­ся на реку и слу­чай­но уто­нул, осту­пив­шись в тем­но­те, но если ми­стер Сапси счи­та­ет это воз­мож­ным, он, Джас­пер, опять-та­ки готов ему по­ве­рить. Серд­це его чисто от вся­ких ужас­ных по­до­зре­ний, но если ми­стер Сапси на­хо­дит, что такие по­до­зре­ния неиз­беж­но воз­ни­ка­ют про­тив по­след­не­го спут­ни­ка несчаст­но­го юноши (с ко­то­рым он и рань­ше был не в ладах), то ми­стер Джас­пер не ста­нет про­ти­во­ре­чить. Он, Джас­пер, не может по­ло­жить­ся на соб­ствен­ное суж­де­ние, так как яс­ность ума за­тем­не­на в нем со­мне­ни­я­ми и стра­хом, но суж­де­ния ми­сте­ра Сапси все­гда на­деж­ны.

Ми­стер Сапси вы­ска­зал­ся в том смыс­ле, что дело это имеет крайне по­до­зри­тель­ный вид, ко­ро­че го­во­ря (и тут его взгляд об­ра­тил­ся к лицу Неви­ла) со­вер­шен­но не ан­глий­скую окрас­ку. Уста­но­вив этот важ­ный пункт, он углу­бил­ся в такие дебри и чащи че­пу­хи и око­ле­си­цы, в каких даже мэрам не часто слу­ча­ет­ся рез­вить­ся, и в конце кон­цов вывел бле­стя­щее за­клю­че­ние, что от­нять жизнь у ближ­не­го — зна­чит по­хи­тить нечто тебе не при­над­ле­жа­щее. Ми­стер Сапси ко­ле­бал­ся, не сле­ду­ет ли ему немед­лен­но вы­дать ордер на арест Неви­ла Ланд­ле­са и за­клю­че­ние его в тюрь­му по име­ю­щим­ся про­тив него тяж­ким по­до­зре­ни­ям, и, ве­ро­ят­но, сде­лал бы это, если бы не воз­му­щен­ный про­тест млад­ше­го ка­но­ни­ка, ко­то­рый дал клят­вен­ное обе­ща­ние дер­жать мо­ло­до­го че­ло­ве­ка в со­хран­но­сти в соб­ствен­ном своем доме и са­мо­лич­но до­ста­вить его в суд, если это по­тре­бу­ет­ся. Затем ми­стер Джас­пер ска­зал, что, на­сколь­ко он понял, ми­стер Сапси пред­ла­га­ет прой­ти реку с дра­гой и тща­тель­но обыс­кать бе­ре­га, а также опуб­ли­ко­вать по­дроб­но­сти ис­чез­но­ве­ния во всех самых даль­них окрест­но­стях и в Лон­доне и всюду разо­слать афиш­ки и объ­яв­ле­ния, при­зы­ва­ю­щие Эдви­на Друда, если он по ка­кой-то неиз­вест­ной при­чине доб­ро­воль­но по­ки­нул дом сво­е­го дяди, по­жа­леть этого ис­тер­зан­но­го тре­во­гой и уби­то­го горем род­ствен­ни­ка и как-ни­будь дать ему знать, что он еще жив. Ми­стер Сапси под­твер­дил, что его по­ня­ли со­вер­шен­но пра­виль­но, он имен­но это хотел ска­зать (хотя и не об­мол­вил­ся о том ни сло­вом); и тот­час были пред­при­ня­ты шаги для ско­рей­ше­го на­ча­ла ро­зыс­ков.

Труд­но ска­зать, кто из двух был более по­ра­жен ужа­сом и изум­ле­ни­ем: Невил Ланд­лес или Джон Джас­пер. Если бы не то, что по­ло­же­ние Джас­пе­ра по­буж­да­ло его к дей­ствию, а по­ло­же­ние Неви­ла вы­нуж­да­ло его без­дей­ство­вать, в их со­сто­я­нии вовсе не было бы раз­ни­цы. Оба были по­дав­ле­ны н раз­би­ты.

На дру­гое утро, едва рас­све­ло, де­сят­ки людей уже об­ша­ри­ва­ли реку, а дру­гие — в боль­шин­стве своем доб­ро­воль­но вы­звав­ши­е­ся по­мочь — осмат­ри­ва­ли бе­ре­га. Весь дол­гий день шли по­ис­ки: на реке их про­из­во­ди­ли с баржи ше­ста­ми, дра­гой и сетью; на топ­ких бе­ре­гах среди ка­мы­шо­вых за­ро­с­лей — пеш­ком, в вы­со­ких са­по­гах, с со­ба­ка­ми, то­по­ра­ми, ло­па­та­ми, ве­рев­ка­ми и про­чи­ми, какие толь­ко можно из­мыс­лить, при­спо­соб­ле­ни­я­ми. Даже ночью река была ис­пещ­ре­на фо­на­ря­ми и го­ре­ла зло­ве­щи­ми от­све­та­ми; на даль­них про­то­ках, куда за­хле­сты­ва­ли волны во время при­ли­ва, всюду сто­я­ли кучки на­блю­да­те­лей, при­слу­ши­ва­ясь к жур­ча­нию струй и вы­смат­ри­вая, не вле­кут ли они с собой ка­кую-то тем­ную ношу; у са­мо­го моря на усы­пан­ных галь­кой при­бреж­ных тро­пах и на ска­ли­стых вы­сту­пах бе­ре­га, возле ко­то­рых во время при­ли­ва во­рон­ка­ми кру­ти­лись во­до­во­ро­ты и где обыч­но ца­ри­ла непро­ни­ца­е­мая тьма, в эту ночь пы­ла­ли фа­ке­лы, а на рас­све­те чер­не­ли неук­лю­жие фи­гу­ры в гру­бой одеж­де; но взо­шло солн­це, а ни­ка­ких сле­дов Эдви­на Друда так и не было об­на­ру­же­но.

По­ис­ки про­дол­жа­лись и весь сле­ду­ю­щий день. Джон Джас­пер тру­дил­ся не по­кла­дая рук; его ви­де­ли всюду: то на барже или в лодке, то в ив­ня­ке на бе­ре­гу, то в топ­ких ни­зи­нах, где тор­ча­ли из грязи колья и ост­рые вер­хуш­ки кам­ней, а стол­бы с от­мет­ка­ми выс­шей точки па­вод­ка и стран­но­го вида предо­сте­ре­га­ю­щие знаки ма­я­чи­ли тут и там в ту­мане слов­но при­ви­де­ния. Но на­стал вечер, а ни­ка­ких сле­дов Эдви­на Друда так и не было об­на­ру­же­но.

Рас­ста­вив на ночь ка­ра­уль­щи­ков, так, чтобы всюду зор­кий глаз сле­дил за каж­дым ко­ле­ба­ни­ем при­ли­ва, Джас­пер, на­ко­нец, в пол­ном из­не­мо­же­нии ушел домой. Нече­са­ный и немы­тый, весь в грязи, ко­мья­ми за­сох­шей на нем, в изо­рван­ной и ви­ся­щей лох­мо­тья­ми одеж­де, он толь­ко успел опу­стить­ся в крес­ло, как перед ним пред­стал ми­стер Грюд­жи­ус.

— Стран­ные вести я здесь услы­шал, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус.

— Стран­ные и страш­ные!

Го­во­ря это, Джас­пер толь­ко чуть при­под­нял и тот­час вновь опу­стил отя­же­лев­шие веки и бес­силь­но при­ва­лил­ся к ручке крес­ла.

Ми­стер Грюд­жи­ус про­вел ла­до­нью по во­ло­сам и лицу и, оста­но­вив­шись перед ка­ми­ном, стал смот­реть в огонь.

— Как ваша под­опеч­ная? — спро­сил через ми­ну­ту Джас­пер сла­бым, уста­лым го­ло­сом.

— Бед­няж­ка! Мо­же­те пред­ста­вить себе ее со­сто­я­ние.

— Ви­да­ли вы его сест­ру? — все так же уста­ло спро­сил Джас­пер.

— Чью?

Ла­ко­нич­ность во­про­са и невоз­му­ти­мая мед­ли­тель­ность, с ко­то­рой ми­стер Грюд­жи­ус пе­ре­вел взгляд от огня на лицо сво­е­го со­бе­сед­ни­ка, в дру­гое время, по­жа­луй, вы­зва­ли бы в нем раз­дра­же­ние. Но те­перь, раз­дав­лен­ный уста­ло­стью и от­ча­я­ни­ем, он толь­ко при­от­крыл глаза и ска­зал:

— Об­ви­ня­е­мо­го.

— Вы об­ви­ня­е­те его? — осве­до­мил­ся ми­стер Грюд­жи­ус.

— Не знаю, что и ду­мать. Мне са­мо­му неяс­но.

— Мне тоже, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус. — Но вы на­зва­ли его об­ви­ня­е­мым, и я по­ду­мал, что вам уже ясно. Я толь­ко что рас­стал­ся с мисс Ланд­лес.

— Что она го­во­рит?

— От­вер­га­ет вся­кие по­до­зре­ния и непо­ко­ле­би­мо уве­ре­на в неви­нов­но­сти брата.

— Бед­няж­ка!

— Од­на­ко, — про­дол­жал ми­стер Грюд­жи­ус, — я при­шел не для того, чтобы го­во­рить о ней. А чтобы по­го­во­рить о моей под­опеч­ной. Я дол­жен со­об­щить вам из­ве­стие, ко­то­рое вас уди­вит. Меня по край­ней мере оно уди­ви­ло.

Джас­пер со сто­ном по­вер­нул­ся в крес­ле.

— Может быть, от­ло­жим до зав­тра? — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус. — Пре­ду­пре­ждаю, это из­ве­стие вас уди­вит!

Ми­стер Грюд­жи­ус при этих сло­вах снова про­вел ла­до­нью по во­ло­сам и снова уста­вил­ся в огонь, но на этот раз твер­до и ре­ши­тель­но сжав губы. И Джас­пер это за­ме­тил: взгляд его стал вдруг вни­ма­тель­ным и на­сто­ро­жен­ным.

— Что такое? — спро­сил он, вы­прям­ля­ясь в крес­ле.

— Ко­неч­но, — про­из­нес ми­стер Грюд­жи­ус с раз­дра­жа­ю­щей мед­ли­тель­но­стью, слов­но раз­го­ва­ри­вая сам с собой, — я мог бы рань­ше до­га­дать­ся; она мне на­ме­ка­ла; но я такой Уг­ло­ва­тый Че­ло­век, что мне это и в го­ло­ву не при­шло: я думал, все — по-ста­ро­му.

— Что такое? — снова спро­сил Джас­пер.

По-преж­не­му обо­гре­вая руки над огнем и по­пе­ре­мен­но то сжи­мая, то раз­жи­мая ла­до­ни, ми­стер Грюд­жи­ус, со­хра­няя ту же невоз­му­ти­мость и по­гля­ды­вая ис­ко­са на Джас­пе­ра, начал свои объ­яс­не­ния:

— Эта юная чета, про­пав­ший мо­ло­дой че­ло­век и моя под­опеч­ная, мисс Роза, хотя и об­ру­чен­ные столь давно и так долго при­зна­вав­шие себя же­ни­хом и неве­стой, в на­сто­я­щее время, на­хо­дясь на по­ро­ге брач­но­го союза…

Ми­стер Грюд­жи­ус уви­дел перед собой мерт­вен­но-блед­ное лицо с за­стыв­шим взгля­дом и дро­жа­щи­ми бес­кров­ны­ми гу­ба­ми; две пе­ре­пач­кан­ных гря­зью руки су­до­рож­но вце­пи­лись в ручки крес­ла. Если бы не эти руки, ми­стер Грюд­жи­ус мог бы по­ду­мать, что впер­вые видит это лицо.

— Эта юная чета по­сте­пен­но при­ш­ла к убеж­де­нию (оба, как я по­ни­маю, более или менее од­но­вре­мен­но), что жизнь их и сей­час и в даль­ней­шем будет много счаст­ли­вее и лучше, если они оста­нут­ся толь­ко доб­ры­ми дру­зья­ми или, вер­нее, бра­том и сест­рой, чем если они ста­нут су­пру­га­ми.

Ми­стер Грюд­жи­ус уви­дел в крес­ле серое, как сви­нец, лицо и вски­па­ю­щие на нем такие же серые, не то капли, не то пу­зырь­ки пены.

— Юная чета при­ня­ла под конец ра­зум­ное ре­ше­ние чест­но, от­кры­то и дру­же­люб­но пе­ре­го­во­рить друг с дру­гом о про­ис­шед­шей в их чув­ствах пе­ре­мене. Они встре­ти­лись для этой цели. После недол­гой бе­се­ды, столь же невин­ной, сколь и ве­ли­ко­душ­ной, они со­гла­си­лись на том, что от­но­ше­ния, свя­зы­ва­ю­щие их в на­сто­я­щем и дол­жен­ству­ю­щие еще тес­нее свя­зать их в бу­ду­щем, долж­ны быть рас­торг­ну­ты — немед­лен­но, окон­ча­тель­но и бес­по­во­рот­но.

Ми­стер Грюд­жи­ус уви­дел, что с крес­ла под­нял­ся слов­но со­всем незна­ко­мый ему смер­тель­но-блед­ный че­ло­век с ис­ка­жен­ны­ми чер­та­ми и ра­зи­ну­тым ртом и, вздев руки, под­нес их к го­ло­ве.

— Но один из этой юной четы, имен­но ваш пле­мян­ник, опа­са­ясь, что при вашей, всем из­вест­ной, при­вя­зан­но­сти к нему столь рез­кая пе­ре­ме­на в его судь­бе при­чи­нит вам горь­кое разо­ча­ро­ва­ние, не ре­шил­ся за те несколь­ко дней, что го­стил здесь, от­крыть вам свою тайну и по­ру­чил мне сде­лать это, когда я приду по­го­во­рить с вами, а его уже здесь не будет. И вот я при­шел и го­во­рю с вами, а его уже нет.

Ми­стер Грюд­жи­ус уви­дел, что смер­тель­но-блед­ный че­ло­век, за­ки­нув го­ло­ву, схва­тил­ся за во­ло­сы и, со­дро­га­ясь, от­вер­нул­ся.

— Я те­перь ска­зал все, что имел ска­зать; до­бав­лю толь­ко, что юная чета с твер­до­стью, хотя не без слез и со­жа­ле­ний, рас­ста­лась на­все­гда в тот самый день, когда вы в по­след­ний раз ви­де­ли их вме­сте.

Ми­стер Грюд­жи­ус услы­шал ду­ше­раз­ди­ра­ю­щий крик и не уви­дел боль­ше ни смер­тель­но-блед­но­го лица, ни вос­пря­нув­шей с крес­ла фи­гу­ры. Он толь­ко уви­дел на полу груду изо­рван­ной и пе­ре­пач­кан­ной гря­зью одеж­ды.

Но и тут ни жесты, ни вы­ра­же­ние лица ми­сте­ра Грюд­жи­уса не из­ме­ни­лись. С тем же бес­стра­сти­ем про­дол­жал он греть руки над огнем, по­пе­ре­мен­но сжи­мая и раз­жи­мая ла­до­ни и глядя ис­ко­са на груду одеж­ды у своих ног.


Глава XVI 
Клят­ва

Когда Джон Джас­пер оч­нул­ся после сво­е­го об­мо­ро­ка или при­пад­ка, он уви­дел, что возле него хло­по­чут ми­стер и мис­сис Топ, ко­то­рых его по­се­ти­тель вы­звал на­роч­но для этой цели. Сам по­се­ти­тель с де­ре­вян­ным лицом сидел на стуле, пря­мой, как палка, по­ло­жив руки на ко­ле­ни, и бес­страст­но на­блю­дал воз­вра­ще­ние ми­сте­ра Джас­пе­ра к жизни.

— Ну вот, слава богу! Вот вам уже и лучше, сэр, — со сле­за­ми ска­за­ла мис­сис Топ. — За­му­чи­лись вы со­всем за эти дни, сил-то и не стало, да и не муд­ре­но!

— Если че­ло­век, — про­из­нес ми­стер Грюд­жи­ус, как все­гда таким тоном, слов­но от­ве­чал урок, — дол­гое время не имеет от­ды­ха и душа его по­сто­ян­но в тре­во­ге, а тело ис­то­ще­но уста­ло­стью, он неиз­беж­но до­хо­дит до пол­ной по­те­ри сил.

— Я, долж­но быть, вас на­пу­гал? Про­сти­те, ради бога, — сла­бым го­ло­сом про­го­во­рил Джас­пер, когда ему по­мог­ли сесть в крес­ло.

— Ни­сколь­ко, бла­го­да­рю вас, — от­ве­чал ми­стер Грюд­жи­ус.

— Вы слиш­ком снис­хо­ди­тель­ны.

— Ни­сколь­ко, бла­го­да­рю вас, — снова от­ве­тил ми­стер Грюд­жи­ус.

— Вам нужно вы­пить вина, сэр, — вме­ша­лась мис­сис Топ, — да ску­шать тот сту­день, что я вам на пол­дник из­го­то­ви­ла, толь­ко вы к нему не при­тро­ну­лись, хоть я и го­во­ри­ла, что так нель­зя, тем более вы с утра ни­че­го не ели, да еще есть у меня для вас кры­лыш­ко жа­ре­ной ку­ри­цы, — уж не знаю, сколь­ко раз я ее се­год­ня разо­гре­ва­ла! Через пять минут все будет на столе, и этот доб­рый джентль­мен на­вер­но, по­си­дит с вами и при­смот­рит, чтоб вы по­ку­ша­ли.

Доб­рый джентль­мен толь­ко фырк­нул в ответ, что могло озна­чать «да», а могло озна­чать «нет», могло озна­чать вес что угод­но, а могло и ни­че­го не озна­чать и что, ве­ро­ят­но, оза­да­чи­ло бы мис­сис Топ, если бы она не была так за­ня­та при­го­тов­ле­ни­я­ми к обеду.

— Вы за­ку­си­те со мной? — спро­сил Джас­пер, когда ска­терть была по­стла­на.

— Я не смог бы про­гло­тить ни ку­соч­ка, бла­го­да­рю вас, — от­ве­чал ми­стер Грюд­жи­ус.

Джас­пер ел и пил почти с жад­но­стью. Но его то­роп­ли­вость и явное рав­но­ду­шие к вкусу по­дан­ных блюд вну­ша­ло мысль, что он ест глав­ным об­ра­зом для того, чтобы под­кре­пить силы и за­стра­хо­вать себя от ка­ко­го-ли­бо но­во­го про­яв­ле­ния сла­бо­ду­шия, а не для того, чтобы уто­лить голод. Ми­стер Грюд­жи­ус тем вре­ме­нем сидел с де­ре­вян­ным лицом, жест­ко вы­пря­мив­шись на стуле и всем своим видом вы­ра­жая ре­ши­тель­ный, хотя и непро­ни­ца­е­мо веж­ли­вый про­тест, слов­но готов был от­ве­тить на вся­кое при­гла­ше­ние к раз­го­во­ру: «Я не смог бы вы­ска­зать ни еди­но­го за­ме­ча­ния на какую бы то ни было тему, бла­го­да­рю вас».

— Зна­е­те, — про­го­во­рил Джас­пер после того, как, ото­дви­нув ста­кан и та­рел­ку, по­си­дел несколь­ко минут молча, — зна­е­те, я на­хо­жу ка­кую-то кру­пи­цу на­деж­ды в этом из­ве­стии, ко­то­рым вы так меня по­ра­зи­ли.

— Вы на­хо­ди­те? — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус, и в го­ло­се его ясно про­зву­ча­ло невы­ска­зан­ное до­бав­ле­ние: «А я не на­хо­жу, бла­го­да­рю вас!»

— Да. Те­перь, когда я опра­вил­ся от по­тря­се­ния — ведь это из­ве­стие было для меня таким неожи­дан­ным, оно в корне раз­ру­ша­ло все воз­душ­ные замки, ко­то­рые я стро­ил для моего до­ро­го­го маль­чи­ка, не уди­ви­тель­но, что оно меня по­тряс­ло, — но те­перь, по­раз­мыс­лив, я на­хо­жу в нем ка­кую-то кру­пи­цу на­деж­ды.

— Я был бы рад по­до­брать ваши кру­пи­цы, — сухо за­ме­тил ми­стер Грюд­жи­ус.

— Нель­зя ли пред­по­ло­жить, — если я оши­ба­юсь, ска­жи­те прямо и со­кра­ти­те мои му­че­нья, — но нель­зя ли пред­по­ло­жить, что, ока­зав­шись вдруг в роли от­верг­ну­то­го же­ни­ха — ведь все в го­ро­де знали о его по­молв­ке — и бо­лез­нен­но вос­при­ни­мая необ­хо­ди­мость всем это объ­яс­нять, он за­хо­тел укло­нить­ся от этой тя­гост­ной обя­зан­но­сти — и об­ра­тил­ся в бег­ство?

— Это воз­мож­но, — раз­дум­чи­во ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус.

— Это бы­ва­ло. Я читал о таких слу­ча­ях, когда люди, за­ме­шан­ные в ка­ком-ни­будь зло­бо­днев­ном про­ис­ше­ствии, толь­ко чтобы из­ба­вить­ся от празд­ных и на­зой­ли­вых рас­спро­сов, пред­по­чи­та­ли скрыть­ся и долго не по­да­ва­ли о себе ве­стей.

— Да, такие слу­чаи, ка­жет­ся, бы­ва­ли, — все так же раз­дум­чи­во про­из­нес ми­стер Грюд­жи­ус.

— Пока у меня не было и не могло быть по­до­зре­ния, — про­дол­жал Джас­пер, с жаром устрем­ля­ясь по но­во­му следу, — что мой бед­ный ис­чез­нув­ший маль­чик что-то скры­вал от меня, — тем более в таком важ­ном во­про­се, — я не видел ни еди­но­го про­све­та на чер­ном небе. Пока я думал, что здесь на­хо­дит­ся его бу­ду­щая жена и что их сва­дьба вот-вот долж­на со­вер­шить­ся, мог ли я до­пу­стить, что он по своей воле тайно по­ки­нул город? Ведь это был бы с его сто­ро­ны со­вер­шен­но непо­сти­жи­мый, взбал­мош­ный и же­сто­кий по­сту­пок! Но те­перь, когда я знаю то, что вы мне со­об­щи­ли, как будто от­кры­лась кро­хот­ная щелка, сквозь ко­то­рую про­ни­ка­ет луч света. Его бег­ство (если до­пу­стить, что он скрыл­ся по доб­рой воле) ста­но­вит­ся уже более по­нят­ным и менее же­сто­ким. Их недав­нее ре­ше­ние рас­стать­ся до­ста­точ­но объ­яс­ня­ет и оправ­ды­ва­ет такой по­сту­пок. Прав­да, оста­ет­ся его же­сто­кость по от­но­ше­нию ко мне, но по край­ней мере сни­ма­ет­ся же­сто­кость по от­но­ше­нию к ней.

Ми­стер Грюд­жи­ус не мог с этим не со­гла­сить­ся.

— Да и в том, что ка­са­ет­ся меня, — про­дол­жал Джас­пер, все еще с увле­че­ни­ем стре­мясь по но­во­му следу и все боль­ше укреп­ля­ясь в своих на­деж­дах, — ведь он знал, что вы по­ви­да­е­тесь со мной, он знал, что вам по­ру­че­но все мне рас­ска­зать, и если я сей­час, невзи­рая даже на пу­та­ни­цу в моих мыс­лях, сде­лал из ва­ше­го рас­ска­за уте­ши­тель­ные вы­во­ды, так ведь и он мог пред­ви­деть, что я их сде­лаю. До­пу­сти­те, что он это пред­ви­дел, и даже от его же­сто­ко­сти по от­но­ше­нию ко мне — а что такое я? — Джон Джас­пер, учи­тель му­зы­ки! — не оста­нет­ся и следа.

Ми­стер Грюд­жи­ус и тут не мог не со­гла­сить­ся.

— У меня были опа­се­ния — и какие еще ужас­ные! — ска­зал Джас­пер, — но это из­ве­стие, ко­то­рое вы мне при­нес­ли, оше­ло­мив­шее меня вна­ча­ле, так как я с болью в серд­це понял, что мой до­ро­гой маль­чик не был вполне от­кро­ве­нен со мной, несмот­ря на мою бес­ко­неч­ную лю­бовь к нему, — те­перь за­жгло пе­ре­до мной ого­нек на­деж­ды. И вот же вы сами не га­си­те этот ого­нек, вы счи­та­е­те мои на­деж­ды не вовсе бес­поч­вен­ны­ми. Да, я те­перь на­чи­наю ду­мать, — тут он сжал руки на груди, — что мой до­ро­гой маль­чик уда­лил­ся от нас по соб­ствен­но­му же­ла­нию и сей­час жив и здо­ров.

В эту ми­ну­ту при­шел ми­стер Кри­спаркл, и Джас­пер по­вто­рил, об­ра­ща­ясь к нему:

— Я те­перь на­чи­наю ду­мать, что мой до­ро­гой маль­чик уда­лил­ся от нас по соб­ствен­но­му же­ла­нию и сей­час жив и здо­ров.

— По­че­му вы так ду­ма­е­те? — спро­сил ми­стер Кри­спаркл, уса­жи­ва­ясь. Джас­пер и ему из­ло­жил те со­об­ра­же­ния, ко­то­рые толь­ко что из­ла­гал ми­сте­ру Грюд­жи­усу. Если бы даже они были менее убе­ди­тель­ны, млад­ший ка­но­ник, по доб­ро­те ду­шев­ной, при­нял бы их с ра­до­стью, так как они оправ­ды­ва­ли его зло­по­луч­но­го уче­ни­ка. Но он сам на­хо­дил чрез­вы­чай­но важ­ным то об­сто­я­тель­ство, что про­пав­ший мо­ло­дой че­ло­век, чуть ли не на­ка­нуне сво­е­го ис­чез­но­ве­ния, был по­став­лен в крайне непри­ят­ное по­ло­же­ние перед всеми, кто знал о его лич­ных делах и пла­нах. Все недав­ние со­бы­тия, по мне­нию ми­сте­ра Кри­спарк­ла, пред­ста­ва­ли те­перь в ином свете.

— Вы пом­ни­те, — снова за­го­во­рил Джас­пер, — когда мы за­хо­ди­ли к ми­сте­ру Сапси, я ска­зал ему, что при по­след­ней встре­че у мо­ло­дых людей не было ни своры, ни ка­ких-ли­бо раз­но­гла­сий. (Джас­пер, го­во­ря так, не укло­нял­ся от ис­ти­ны, он дей­стви­тель­но ска­зал это мэру.) Пер­вая их встре­ча, — про­дол­жал он, — как мы все знаем, была к со­жа­ле­нию, да­ле­ко не дру­же­ствен­ной; но в по­след­ний раз все сошло глад­ко. Я, прав­да, за­ме­тил, что мой бед­ный маль­чик не так весел, как все­гда, даже по­дав­лен, — счи­таю своим дол­гом это под­черк­нуть, по­то­му что те­перь-то мне из­вест­на при­чи­на его по­дав­лен­но­сти, а осо­бен­но по­то­му, что, может быть, имен­но эта при­чи­на и по­бу­ди­ла его доб­ро­воль­но скрыть­ся.

— Дай бог, чтобы так! — вос­клик­нул ми­стер Кри­спаркл.

— Дай бос! — по­вто­рил Джас­пер. — Вы зна­е­те, — и ми­сте­ру Грюд­жи­усу сле­ду­ет знать, — что я был предубеж­ден про­тив ми­сте­ра Неви­ла Ланд­ле­са из-за его буй­но­го по­ве­де­ния при пер­вой их встре­че. Вы пом­ни­те, я при­шел к вам, смер­тель­но-ис­пу­ган­ный за моего до­ро­го­го маль­чи­ка, — такое неистов­ство ми­стер Ланд­лес тогда про­явил. Вы пом­ни­те, я даже за­пи­сал в своем днев­ни­ке, что у меня воз­ник­ли недоб­рою пред­чув­ствия, — я по­ка­зы­вал вам эту за­пись. Пусть ми­стер Грюд­жи­ус все это знает. Непра­виль­но, чтобы он, из-за ка­ких-то моих умол­ча­ний, знал толь­ко одну сто­ро­ну дела, а дру­гой не знал. Я прошу его по­нять, что при­не­сен­ное им из­ве­стие окры­ли­ло меня на­деж­дой, несмот­ря да­же­на то, что еще до этого та­ин­ствен­но­го про­ис­ше­ствия я с опас­кой от­но­сил­ся к мо­ло­до­му Ланд­ле­су.

Такое бес­при­стра­стие очень сму­ти­ло млад­ше­го ка­но­ни­ка, так как те­перь он с осо­бой остро­той по­чув­ство­вал, на­сколь­ко менее пря­мо­душ­ным было его соб­ствен­ное по­ве­де­ние. Разве не умал­чи­вал он, до сих пор о двух хо­ро­шо из­вест­ных ему вещах: о вто­рич­ном гнев­ном взры­ве Неви­ла про­тив Эдви­на Друда, ко­то­ро­му он сам был сви­де­те­лем, и о рев­но­сти к счаст­ли­во­му со­пер­ни­ку, ко­то­рая, как он знал, пы­ла­ла в груди юноши? Сам он не со­мне­вал­ся в неви­нов­но­сти сво­е­го пи­том­ца, но во­круг Неви­ла на­ко­пи­лось уже столь­ко мел­ких и спу­тан­ных, од­на­ко по­до­зри­тель­ных об­сто­я­тельств, что он бо­ял­ся при­ба­вить к ним еще два. Млад­ший ка­но­ник был одним из самых прав­ди­вых людей на земле, и все же, он, в непре­стан­ной борь­бе с собой, не осме­ли­вал­ся ска­зать прав­ду из опа­се­ния, эти две кру­пин­ки ис­ти­ны еще более утвер­дят спле­тав­шу­ю­ся на его гла­зах ложь.

Но те­перь ему по­да­ли при­мер. Он боль­ше не ко­ле­бал­ся. Об­ра­ща­ясь к ма­сте­ру Грюд­жи­усу, так лицу при­зван­но­му быть су­дьей в этом деле, так как имен­но он своим со­об­ще­ни­ем спо­соб­ство­вал рас­кры­тию тайны (и до чего же Уг­ло­ва­тым стал ми­стер Грюд­жи­ус, когда понял, какую роль ему неждан­но-нега­дан­но на­вя­за­ли), и отдав дань ува­же­ния вы­со­ко­му чув­ству спра­вед­ли­во­сти, оду­шев­ля­ю­ще­му ми­сте­ра Джас­пе­ра, млад­ший ка­но­ник пре­жде всего вы­ра­зил твер­дую уве­рен­ность в том, что с его уче­ни­ка рано или позд­но будут сняты вся­кие по­до­зре­ния, он при­знал­ся, что пи­та­ет эту уве­рен­ность во­пре­ки неко­то­рым из­вест­ным ему фак­там; так, он имел слу­чай убе­дить­ся, что Невил дей­стви­тель­но очень горяч и несдер­жан в гневе и что в дан­ном слу­чае это еще усу­губ­ля­лось его пря­мой враж­деб­но­стью к пле­мян­ни­ку ми­сте­ра Джас­пе­ра, ибо Невил, к несча­стью, во­об­ра­зил, будто влюб­лен в мо­ло­дую особу, ко­то­рая долж­на была стать женой Эдви­на Друда.

Оп­ти­ми­сти­че­ская на­стро­ен­ность ми­сте­ра Джас­пе­ра усто­я­ла даже про­тив этого неожи­дан­но­го при­зна­ния. Он, прав­да, по­блед­нел, но по­вто­рил, что не от­ка­зы­ва­ет­ся от на­деж­ды, вну­шен­ной ему ми­сте­ром Грюд­жи­усом, и если не будет най­ден ка­кой-ни­будь след, неиз­беж­но при­во­дя­щий к мысли о на­силь­ствен­ной ги­бе­ли его до­ро­го­го маль­чи­ка, он до по­след­ней ми­ну­ты будет ве­рить, что тот скрыл­ся по соб­ствен­но­му нера­зум­но­му же­ла­нию.

Тем не менее ми­стер Кри­спаркл ушел со сму­той в душе и очень обес­по­ко­ен­ный за мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го он дер­жал как бы плен­ни­ком в своем доме. И вот то­гда-то он и со­вер­шил свою па­мят­ную про­гул­ку.

Он пошел к клом­стерг­эм­ской пло­тине.

Он часто гулял возле за­пру­ды и по­это­му не уди­ви­тель­но, что ноги сами по­нес­ли его туда. Но на этот раз, по­гло­щен­ный сво­и­ми мыс­ля­ми, он шел, не за­ме­чая ни­че­го во­круг, и понял, где на­хо­дит­ся, толь­ко когда услы­шал со­всем рядом шум па­да­ю­щей воды.

Он оста­но­вил­ся, и пер­вая его мысль была: «Как я сюда попал?», а вто­рая: «По­че­му я сюда при­шел?»

Он по­сто­ял, вслу­ши­ва­ясь в плеск воды. Много раз чи­тан­ные стро­ки о воз­душ­ных го­ло­сах, что «в час ноч­ной по имени людей зовут и манят», вдруг так от­чет­ли­во про­зву­ча­ли в его ушах, что он от­стра­нил их от себя рукой слов­но что-то ма­те­ри­аль­ное.

Была звезд­ная ночь. Пло­ти­на от­сто­я­ла мили на две от того места, куда мо­ло­дые люди пошли смот­реть на бурю, и была выше по реке, по­это­му ни­ка­ких по­ис­ков здесь не про­из­во­ди­ли: в ночь под рож­де­ство был отлив, при­том очень силь­ный, и если уж пред­по­ла­гать воз­мож­ность несчаст­но­го слу­чая, то тело утоп­ше­го — как во время от­ли­ва, так и после, во время при­ли­ва — сле­до­ва­ло ис­кать ниже, между ме­стом ка­та­стро­фы и морем. А сей­час вода шу­ме­ла у пло­ти­ны как все­гда, тем осо­бен­ным звон­ким плес­ком, какой бы­ва­ет в хо­лод­ные звезд­ные ночи, и в по­лу­тьме ее почти не было видно. И все же ми­стер Кри­спаркл не мог от­де­лать­ся от ощу­ще­нья, что во всем этом есть что-то необыч­ное.

Он стал рас­суж­дать сам с собой: «Что же это такое? Где оно? Каким ор­га­ном чувств я это вос­при­ни­маю?»

Но все его ор­га­ны чувств мол­ча­ли. Он снова вслу­шал­ся, и слух под­твер­дил ему, что вода шумит как обыч­но, тем звон­ким плес­ком, какой бы­ва­ет в хо­лод­ную звезд­ную ночь.

По­ни­мая, что тайна, за­ни­мав­шая его мысли, сама по себе могла со­об­щить та­ин­ствен­ность всему, что его окру­жа­ло, он при­щу­рил свои со­ко­ли­ные глаза, чтобы про­ве­рить, что ему ска­жет зре­ние. Он по­до­шел ближе к пло­тине и вгля­дел­ся в хо­ро­шо зна­ко­мые сваи и пе­ре­мыч­ки. И тут он не нашел ни­че­го необыч­но­го. Но все же решил опять прий­ти сюда, рано утром.

Всю ночь его пре­сле­до­вал во сне шум воды, и на рас­све­те он уже стоял на том же месте возле пло­ти­ны. Утро было сол­неч­ное и мо­роз­ное. От­ту­да, где он стоял, ясно видна была вся пло­ти­на, до мель­чай­ших по­дроб­но­стей. Несколь­ко минут он тща­тель­но ее раз­гля­ды­вал и уже готов был от­ве­сти глаза, как вдруг одна точка при­ко­ва­ла к себе его вни­ма­ние.

Он от­вер­нул­ся от пло­ти­ны, по­смот­рел вдаль на небо, потом на землю, потом по­пы­тал­ся снова отыс­кать эту точку. Он нашел ее сразу. Он уж не мог ее по­те­рять, хоть это и была всего лишь точка. Она с кол­дов­ской силой при­тя­ги­ва­ла его взгляд. Руки его сами на­ча­ли рас­сте­ги­вать курт­ку. Ибо те­перь он был уве­рен, что там, на уг­ло­вой свае, что-то бле­сте­ло — не тре­пе­та­ло, не вздра­ги­ва­ло вме­сте со свер­ка­ю­щи­ми брыз­га­ми, — но оста­ва­лось непо­движ­ным.

Тогда он раз­дел­ся, бро­сил­ся в ле­дя­ную воду и по­плыл. Вска­раб­кав­шись на сваю, он снял с нее за­пу­тав­ши­е­ся це­поч­кой в креп­ле­нии зо­ло­тые часы, на зад­ней крыш­ке ко­то­рых были вы­гра­ви­ро­ва­ны буквы Э. Д.

Он вер­нул­ся на берег, по­ло­жил часы, снова по­плыл к пло­тине и, взо­брав­шись на нее, ныр­нул. Он знал тут каж­дый уклон дна, каж­дую под­вод­ную яму, и все нырял, и нырял, пока не око­че­нел от хо­ло­да. Он думал найти тело, но нашел толь­ко за­тя­ну­тую илом бу­лав­ку для гал­сту­ка.

С этими на­ход­ка­ми он вер­нул­ся в город и, при­хва­тив с собой Неви­ла Ланд­ле­са, от­пра­вил­ся прямо к мэру. По­сла­ли за ми­сте­ром Джас­пе­ром, часы и бу­лав­ка были опо­зна­ны, Невил аре­сто­ван, и на несчаст­но­го юношу низ­верг­ся поток бес­смыс­лен­ной злобы и са­мо­до­воль­ной глу­по­сти. Го­во­ри­ли, что он на­столь­ко мсти­те­лен и сви­реп, что, если б не его сест­ра, ко­то­рая одна толь­ко имеет на него вли­я­ние и без ко­то­рой с ним про­сто опас­но встре­чать­ся, он каж­дый день со­вер­шал бы убий­ства. До того, как он при­е­хал в Ан­глию, по его при­ка­за­нию были за­по­ро­ты на­смерть мно­гие «ту­зем­цы» — оче­вид­но, пред­ста­ви­те­ли ка­ко­го-то ко­че­во­го пле­ме­ни, пе­ре­се­ля­ю­ще­го­ся то в Аф­ри­ку, то в Азию, то в Вест-Ин­дию, то на Се­вер­ный полюс, о коих в Клой­стерг­эме знали толь­ко, что все они чер­ные, все очень доб­ро­душ­ные, себя все­гда на­зы­ва­ют «мой», а про­чих людей «масса» или «мисси» (в за­ви­си­мо­сти от пола) и за­ня­ты глав­ным об­ра­зом тем, что на ло­ма­ном ан­глий­ском языке чи­та­ют вслух ту­ман­ные бо­го­слов­ские трак­та­ты, но все­гда с ве­ли­чай­шей точ­но­стью из­ла­га­ют их со­дер­жа­ние на своем род­ном на­ре­чии. Он столь­ко горя при­чи­нил бед­ной мис­сис Кри­спаркл, что едва не свел ее се­ди­ны в мо­ги­лу (по­след­нее ори­ги­наль­ное вы­ра­же­ние при­над­ле­жа­ло ми­сте­ру Сапси). Он неод­но­крат­но по­хва­лял­ся, что по­бьет ми­сте­ра Кри­спарк­ла. Он по­хва­лял­ся, что всех убьет и оста­нет­ся един­ствен­ным че­ло­ве­ком на земле. В Клой­стерг­эм его при­вез из Лон­до­на из­вест­ный фи­лан­троп, а по­че­му? Фи­лан­троп это объ­яс­нил. «Из любви к ближ­нем, — ска­зал он, — я обя­зан был по­ме­стить его туда, где он, по сло­вам Бен­та­ма, пред­став­лял бы собой наи­боль­шую опас­ность для наи­мень­ше­го числа людей».

Эта бес­тол­ко­вая паль­ба из ду­рац­ко­го ору­жия, воз­мож­но, не при­нес­ла бы Неви­лу су­ще­ствен­но­го вреда. Но ему при­хо­ди­лась вы­дер­жи­вать и на­сто­я­щий при­цель­ный огонь, на­прав­ля­е­мый мет­ки­ми и опыт­ны­ми стрел­ка­ми. Всем из­вест­но, что он угро­жал про­пав­ше­му мо­ло­до­му че­ло­ве­ку, и, по сви­де­тель­ству сво­е­го вер­но­го друга м на­став­ни­ка, ко­то­рые до этого вся­че­ски ста­рал­ся его вы­го­ро­дитъ, он имел при­чи­ну (со­здан­ную им самим и при­зван­ную им самим) для нена­ви­сти к зло­по­луч­но­му юноше. В ро­ко­вой вечер у него была с собой тя­же­лая трость, ко­то­рая могла по­слу­жить смер­то­нос­ным ору­жи­ем, а на дру­гой день, рано утром, он скрыл­ся из по­ро­да, за­ра­нее под­го­то­вив свой уход. Когда его нашли, на нем были пятна крови; прав­да, он объ­яс­нил их про­ис­хож­де­ние, и, может быть, та­ко­во оно и было, а может быть, и нет. Когда было вы­да­но пред­пи­са­ние на обыск его ком­на­ты, одеж­ды и так далее, вы­яс­ни­лось, что он уни­что­жил все свои бу­ма­ги и разо­брал все свое иму­ще­ство в самый день ис­чез­но­ве­ния Эдви­на Друда. Часы, най­ден­ные на пло­тине, юве­лир при­знал за те самые, ко­то­рые он в этот же день про­ве­рял и за­во­дил для Эдви­на Друда и по­ста­вил на два­дцать минут тре­тье­го; завод кон­чил­ся рань­ше, чем их бро­си­ли в воду, и, по твер­до­му убеж­де­нию юве­ли­ра, их не за­во­ди­ли вто­рич­но. Это поз­во­ля­ет ду­мать, что часы были взяты у вла­дель­ца вско­ре после по­лу­но­чи, когда он по­ки­нул дом сво­е­го дяди в об­ще­стве того лица, ко­то­рое по­след­ним ви­де­ли с ним; затем часы еще неко­то­рое время где-то хра­ни­ли и, на­ко­нец, вы­бро­си­ли. По­че­му вы­бро­си­ли? Если мо­ло­дой че­ло­век был убит и, чтобы за­ме­сти следы, как-ни­будь хитро изуро­до­ван или спря­тан, или и то и дру­гое вме­сте, убий­ца, ко­неч­но, по­за­бо­тил­ся снять с трупа все наи­бо­лее проч­ные, мно­гим в го­ро­де из­вест­ные и легко опо­зна­ва­е­мые пред­ме­ты. А часы и бу­лав­ка как раз та­ки­ми и были. Что ка­са­ет­ся воз­мож­но­сти вы­бро­сить их в реку, то у мо­ло­до­го Ланд­ле­са (если по­до­зре­вать его), таких воз­мож­но­стей было сколь­ко угод­но; мно­гие ви­де­ли, как он бро­дил возле го­ро­да с той сто­ро­ны, где на­хо­дит­ся пло­ти­на, — прав­да, и с дру­гих сто­рон тоже, — в крайне угне­тен­ном, можно ска­зать, близ­ком к умо­по­ме­ша­тель­ству, со­сто­я­нии. По­че­му он вы­брал имен­но это место? Может быть, и не вы­би­рал, а про­ста вос­поль­зо­вал­ся пер­вым слу­ча­ем от­де­лать­ся от опас­ной улики, рас­су­див, что, где бы ее ни нашли, все лучше, чем если най­дут на нем; или среди его вещей. Что ка­са­ет­ся при­ми­ри­тель­но­го ха­рак­те­ра по­след­ней встре­чи между мо­ло­ды­ми лю­дь­ми, то и тут мало что го­во­рит в поль­зу Ланд­ле­са: те­перь уж точно уста­нов­ле­но, что почин в этом деле при­над­ле­жал ми­сте­ру Кри­спарк­лу; ми­стер Кри­спаркл; на­ста­и­вал на этой встре­че, а его уче­ник толь­ко по­ко­рил­ся и — почем знать! — может быть, с неохо­той или даже втайне питая злой умы­сел. Чем по­дроб­нее раз­би­ра­ли все до­во­ды про­тив ви­нов­но­сти Ланд­ле­са, тем более шат­кой ка­за­лась его по­зи­ция. Даже ма­ло­ве­ро­ят­ное пред­по­ло­же­ние, что ис­чез­нув­ший юноша скрыл­ся сам, по своей воле, стало еще менее ве­ро­ят­ным после опро­са мо­ло­дой де­ви­цы, с ко­то­рой он неза­дол­го перед тем рас­стал­ся. Ибо она ска­за­ла, точно и ясно и с глу­бо­кой скор­бью, что, по­со­ве­то­вав­шись с ней, он охот­но и с осо­бым удо­воль­стви­ем вы­ра­зил на­ме­ре­ние до­ждать­ся при­ез­да ее опе­ку­на, ми­сте­ра Грюд­жи­уса. А исчез он — за­меть­те! — рань­ше, чем при­е­хал этот джентль­мен.

По мере того как воз­ни­ка­ли, оспа­ри­ва­лись и вновь утвер­жда­лись эти по­до­зре­ния, Неви­ла то за­дер­жи­ва­ли, то от­пус­ка­ли, то снова за­дер­жи­ва­ли. По­ис­ки тем вре­ме­нем про­дол­жа­лись с неослаб­ным усер­ди­ем; Джас­пер хло­по­тал день и ночь. Но боль­ше ни­че­го не нашли. И так как не было до­ка­за­тельств, что ис­чез­нув­ший юноша убит, то не было и ос­но­ва­ний дер­жать под аре­стом че­ло­ве­ка, по­до­зре­ва­е­мо­го в его убий­стве, Неви­ла осво­бо­ди­ли. И тогда слу­чи­лось то, что ми­стер Кри­спаркл слиш­ком хо­ро­шо пред­ви­дел. Неви­лу при­ш­лось по­ки­нуть город, ибо город не хотел его звать и из­вер­гал из себя. А если бы даже не это, так ведь милая фар­фо­ро­вая пас­туш­ка из­ве­лась бы от стра­ха за сына и от об­ще­го бес­по­кой­ства, вы­зван­но­го пре­бы­ва­ни­ем та­ко­го че­ло­ве­ка в их доме. И если бы даже не это, то выс­шая власть, к ко­то­рой офи­ци­аль­но об­ра­тил­ся млад­ший ка­но­ник, все равно ре­ши­ла бы во­прос по-сво­е­му.

— Ми­стер Кри­спаркл, — ска­зал на­сто­я­тель, — че­ло­ве­че­ское пра­во­су­дие может оши­бать­ся, но дей­ство­вать оно долж­но со­глас­но своим за­ко­нам. Про­шли те вре­ме­на, когда пре­ступ­ник искал убе­жи­ща в церк­ви. Мы не имеем права предо­став­лять ему убе­жи­ще.

— Вы счи­та­е­те, сэр, что он дол­жен по­ки­нуть мой дом?

— Ми­стер Кри­спаркл, — осто­рож­но за­ме­тил на­сто­я­тель, — я не могу рас­по­ря­жать­ся в вашем доме. Мы толь­ко об­суж­да­ем сей­час встав­шую перед вами необ­хо­ди­мость ли­шить этого мо­ло­до­го че­ло­ве­ка ве­ли­ко­го блага ваших со­ве­тов и ва­ше­го на­уче­ния.

— Но это очень груст­но, сэр, — воз­ра­зил ми­стер Кри­спаркл.

— Очень, — со­гла­сил­ся на­сто­я­тель.

— И эта необ­хо­ди­мость, если она есть… — начал ми­стер Кри­спаркл.

— А вы сами ви­ди­те, что она есть, — вста­вил на­сто­я­тель.

Ми­стер Кри­спаркл по­чти­тель­но скло­нил го­ло­ву.

— Мне ка­жет­ся, непра­виль­но осуж­дать его рань­ше вре­ме­ни, — нере­ши­тель­но про­го­во­рил он, — но я по­ни­маю…

— Вот имен­но. Со­вер­шен­но верно. Как вы сами го­во­ри­те, ми­стер Кри­спаркл, — крот­ко за­ме­тил на­сто­я­тель, кивая го­ло­вой, — тут уж ни­че­го не по­де­ла­ешь. Дру­го­го вы­хо­да нет, как вам уже под­ска­зал ваш здра­вый смысл.

— Но я твер­до уве­рен в его неви­нов­но­сти, сэр!

— Ну-у-у, — про­тя­нул на­сто­я­тель, слег­ка по­ни­зив голос и украд­кой огля­ды­ва­ясь, — я бы не стал это утвер­ждать, в общем и целом. Про­тив него есть все-та­ки до­ста­точ­но по­до­зре­ний. Нет, я бы не стал, в общем и целом.

Ми­стер Кри­спаркл снова по­кло­нил­ся.

— Нам, зна­е­те ли, — про­дол­жал на­сто­я­тель, — не сле­ду­ет так ре­ши­тель­но ста­но­вить­ся на чью-ли­бо сто­ро­ну. Мы, ду­хо­вен­ство, долж­ны иметь го­ря­чее серд­це, но ясную го­ло­ву, и все­гда при­дер­жи­вать­ся ра­зум­ной сред­ней линии.

— На­де­юсь, сэр, вы не воз­ра­жа­е­те про­тив того, что я пуб­лич­но и самым ка­те­го­ри­че­ским об­ра­зом за­явил, что он немед­лен­но при­бу­дет сюда, если воз­ник­нут новые по­до­зре­ния или об­на­ру­жит­ся еще что-ни­будь, про­ли­ва­ю­щее свет на это необык­но­вен­ное про­ис­ше­ствие?

— Нет, ко­неч­но, — от­ве­тил на­сто­я­тель. — Хотя, с дру­гой сто­ро­ны, зна­е­те ли, я бы, по­жа­луй, все-та­ки не стал, — нет, я бы не стал, — он де­ли­кат­но, но от­чет­ли­во под­черк­нул эти слова, — за­яв­лять об этом ка­те­го­ри­че­ски. За­явить? Да-а-а. Но ка­те­го­ри­че­ски? Не-е-ет. Нам, ми­стер Кри­спаркл, ду­хо­вен­ству, имея го­ря­чее серд­це и ясную го­ло­ву, не сле­ду­ет ни­че­го за­яв­лять ка­те­го­ри­че­ски.

Так вышло, что Невил Ланд­лес исчез из Дома млад­ше­го ка­но­ни­ка. Куда он на­пра­вил свои стопы, неиз­вест­но, но он унес с собой за­пят­нан­ное имя и ре­пу­та­цию.

Толь­ко после этого Джон Джас­пер молча занял свое место в хоре. Ис­ху­да­лый, с вос­па­лен­ны­ми гла­за­ми, он ка­зал­ся тенью са­мо­го себя. Видно было, что на­деж­да его по­ки­ну­ла, бод­рое на­стро­е­ние ушло и наи­худ­шие его опа­се­ния вер­ну­лись. День или два спу­стя, раз­де­ва­ясь в риз­ни­це, он до­стал из кар­ма­на паль­то свой днев­ник, по­ли­стал его и, не го­во­ря ни слова, с вы­ра­зи­тель­ным взгля­дом про­тя­нул ми­сте­ру Кри­спарк­лу тет­радь, за­гну­тую на стра­ни­це, на ко­то­рой было на­пи­са­но:

«Мой бед­ный маль­чик убит. Эта на­ход­ка — его бу­лав­ка и часы — убеж­да­ет меня в том, что его убили еще в ту ночь, а часы и бу­лав­ку вы­бро­си­ли, чтобы его нель­зя было по ним опо­знать. Все об­ман­чи­вые на­деж­ды, ко­то­рые я стро­ил на его ре­ше­нии рас­стать­ся со своей бу­ду­щей женой, я те­перь от­вер­гаю. Эта ро­ко­вая на­ход­ка раз­би­ла их вдре­без­ги. И я кля­нусь — и за­пи­сы­ваю свою клят­ву здесь, на этой стра­ни­це, — что я ни с одним че­ло­ве­ком не буду боль­ше об­суж­дать тайну его ги­бе­ли, пока ключ к этой тайне не будет у меня в руках. Что я ни за что не на­ру­шу мол­ча­ния и не ослаб­лю своих по­ис­ков. Что я найду пре­ступ­ни­ка и об­ли­чу его перед всеми. От­ныне я по­свя­щаю себя его уни­что­же­нию».


Глава XVII 
Про­фес­си­о­на­лы и лю­би­те­ли

Про­шло пол­го­да — и вот од­на­ж­ды ми­стер Кри­спаркл сидел в при­ем­ной Глав­но­го При­бе­жи­ща Фи­лан­тро­пии в Лон­доне и до­жи­дал­ся ауди­ен­ции у ми­сте­ра Сла­сти­г­ро­ха.

В свои уни­вер­си­тет­ские годы ми­стер Кри­спаркл, все­гда ин­те­ре­со­вав­ший­ся спор­том, был зна­ком с мно­ги­ми адеп­та­ми Бла­го­род­но­го Ис­кус­ства Ку­лач­но­го Боя и не раз при­сут­ство­вал на их про­фес­си­о­наль­ных со­бра­ни­ях, где глав­ные дей­ству­ю­щие лица вы­сту­па­ли в бок­сер­ских пер­чат­ках. Те­перь он имел слу­чай столь же близ­ко на­блю­дать про­фес­си­о­наль­ных фи­лан­тро­пов и от­ме­тил, что по стро­е­нию за­тыл­ков они, с точки зре­ния фре­но­ло­гии, яв­ля­ют по­ра­зи­тель­ное сход­ство с бок­се­ра­ми. Все шишки, по­рож­да­ю­щие или со­про­вож­да­ю­щие на­клон­ность на­бра­сы­вать­ся на своих ближ­них, были у них за­ме­ча­тель­но раз­ви­ты. Через при­ем­ную то и дело про­хо­ди­ли фи­лан­тро­пы, и у всех у них был на­ро­чи­то агрес­сив­ный вид, хо­ро­шо па­мят­ный ми­сте­ру Кри­спарк­лу по встре­чам с бок­се­ра­ми — как будто они го­то­вы были немед­лен­но схва­тить­ся с любым ока­зав­шим­ся под рукой но­вич­ком. Шла под­го­тов­ка к неболь­шой ду­хов­ной схват­ке где-то на вы­езд­ной сес­сии Глав­но­го При­бе­жи­ща, и фи­лан­тро­пы дер­жа­ли пари за того или дру­го­го тя­же­ло­ве­са, зна­ме­ни­то­го сво­и­ми ора­тор­ски­ми ап­пер­ко­та­ми или крю­ка­ми, точь-в-точь как увле­ка­ю­щи­е­ся бок­сом трак­тир­щи­ки; слу­шая их, труд­но было по­нять, о чем идет речь — о пред­по­ла­га­е­мых ре­зо­лю­ци­ях или о ра­ун­дах. В глав­ном ме­не­дже­ре этого матча, про­слав­лен­ном своей ис­кус­ной так­ти­кой во время пред­се­да­тель­ства на по­доб­ных со­бра­ни­ях, ми­стер Кри­спаркл при­знал хотя и об­ла­чен­ную в чер­ный сюр­тук, но точ­ную копию ныне по­кой­но­го бла­го­де­те­ля род­ствен­ных ему душ, неко­гда ши­ро­ко из­вест­но­го под име­нем Тол­сто­мор­до­го Фого, ко­то­рый в былые дни над­зи­рал за устро­е­ни­ем ма­ги­че­ско­го круга, об­не­сен­но­го ко­лья­ми и ве­рев­кой. Толь­ко тремя ка­че­ства­ми фи­лан­тро­пы от­ли­ча­лись от бок­се­ров. Во-пер­вых, все они были да­ле­ко не в форме — слиш­ком груз­ные, с из­быт­ком в лице и фи­гу­ре того, что зна­то­ки бокса име­ну­ют кол­бас­ным салом. Во-вто­рых, ха­рак­тер у них был много хуже, чем у бок­се­ров, н вы­ра­же­ния они упо­треб­ля­ли куда более гру­бые. В-тре­тьих, бо­е­вой их ко­декс явно нуж­дал­ся в пе­ре­смот­ре, так как поз­во­лял им не толь­ко на­се­дать на про­тив­ни­ка до пол­но­го его из­не­мо­же­ния, но и на­до­едать ему до смер­ти, бить его ле­жа­че­го, на­но­сить удары как угод­но, пи­нать его но­га­ми, втап­ты­вать его в грязь и без по­ща­ды уве­чить и ка­ле­чить его доб­рое имя за его спи­ной. В этом от­но­ше­нии пред­ста­ви­те­ли Бла­го­род­но­го Ис­кус­ства были много бла­го­род­нее про­по­вед­ни­ков любви к ближ­не­му.

Ми­стер Кри­спаркл так глу­бо­ко за­ду­мал­ся над этими сход­ства­ми и раз­ли­чи­я­ми и так за­гля­дел­ся на спе­шив­ших по своим делам фи­лан­тро­пов, ко­то­рые, по-ви­ди­мо­му, все стре­ми­лись что-то у ко­го-то урвать и от­нюдь не имели на­ме­ре­ния хоть что-ни­будь ко­му-ни­будь дать, что не рас­слы­шал, как его вы­зва­ли. Когда он, на­ко­нец, от­клик­нул­ся, обо­рван­ный и ис­ху­да­лый фи­лан­троп на жа­ло­ва­нье (оче­вид­но, столь ни­чтож­ном, что вряд ли бед­ня­ге при­ш­лось бы хуже, если бы он слу­жил у отъ­яв­лен­но­го врага че­ло­ве­че­ства) про­во­дил его в ка­би­нет ми­сте­ра Сла­сти­г­ро­ха.

— Сэр! — про­из­нес ми­стер Сла­сти­г­рох своим гро­мо­вым го­ло­сом, слов­но учи­тель, от­да­ю­щий при­ка­за­ние уче­ни­ку, о ко­то­ром он со­ста­вил себе дур­ное мне­ние. — Сядь­те.

Ми­стер Кри­спаркл сел.

Ми­стер Сла­сти­г­рох об­ра­тил­ся к нему не сразу, а спер­ва еще под­пи­сал по­след­ние два-три де­сят­ка из двух-трех тысяч писем, в ко­то­рых та­ко­му же числу недо­ста­точ­ных се­мейств пред­ла­га­лось немед­ля от­клик­нуть­ся, вы­ло­жить де­неж­ки и стать фи­лан­тро­па­ми, а если нет, то от­прав­лять­ся ко всем чер­тям. Когда он кон­чил, дру­гой обо­рван­ный фи­лан­троп на жа­ло­ва­нье (оче­вид­но, бес­ко­рыст­ней­ший из людей, если он все­рьез при­ни­мал свою фи­лан­тро­пи­че­скую де­я­тель­ность), со­брал все пись­ма в кор­зин­ку и уда­лил­ся, унося их с собой.

— Ну-с, ми­стер Кри­спаркл, — ска­зал затем ми­стер Сла­сти­г­рох, на­по­ло­ви­ну по­вер­нув­шись вме­сте со сту­лом к ми­сте­ру Кри­спарк­лу, и гроз­но на­су­пил­ся, слов­но до­ба­вил про себя: «Ну, с ва­ми-то я живо раз­де­ла­юсь!» — Ну-с, ми­стер Кри­спаркл, дело все в том, сэр, что у нас с вами раз­ные взгля­ды на свя­щен­ность че­ло­ве­че­ской жизни.

— Разве? — спро­сил млад­ший ка­но­ник.

— Да, сэр.

— Раз­ре­ши­те спро­сить, — ска­зал млад­ший ка­но­ник, — ка­ко­вы ваши взгля­ды на этот пред­мет?

— Что че­ло­ве­че­ская жизнь долж­на быть для всех свя­щен­на и непри­кос­но­вен­на.

— Раз­ре­ши­те спро­сить, — про­дол­жал млад­ший ка­но­ник, — ка­ко­вы, по-ва­ше­му, мои взгля­ды на этот пред­мет?

— Ну зна­е­те ли, сэр! — от­ве­чал фи­лан­троп, еще креп­че упи­ра­ясь ку­ла­ка­ми в ко­ле­ни и еще более гроз­но сдви­гая брови. — Вам они долж­ны быть са­мо­му из­вест­ны.

— Без со­мне­ния. Но вы на­ча­ли с того, что у нас с вами раз­ные взгля­ды. Стало быть, вы со­ста­ви­ли себе ка­кое-то пред­став­ле­ние о моих взгля­дах, иначе вы не могли бы так ска­зать. Будь­те добры, ска­жи­те, как вы пред­став­ля­е­те себе мои взгля­ды на этот пред­мет.

— Если че­ло­век, — ска­зал ми­стер Сла­сти­г­рох, — стерт с дина земли на­силь­ствен­ным путем — мо­ло­дой че­ло­век! — под­черк­нул он, как будто это силь­но ухуд­ша­ло дело, а с по­те­рей ста­ро­го он бы еще кое-как при­ми­рил­ся, — как вы это на­зо­ве­те?

— Убий­ством, — ска­зал млад­ший ка­но­ник.

— А как вы на­зо­ве­те того, кто это сде­лал?

— Убий­цей, — ска­зал млад­ший ка­но­ник.

— Рад слы­шать, что вы хоть это при­зна­е­те, — за­явил ми­стер Сла­сти­г­рох самым оскор­би­тель­ным тоном. — От­кро­вен­но го­во­ря, я и этого не ожи­дал. — И он опять уста­вил гроз­ный взгляд на ми­сте­ра Кри­спарк­ла.

— Будь­те добры объ­яс­нить, что вы, соб­ствен­но, под­ра­зу­ме­ва­е­те под этими непоз­во­ли­тель­ны­ми вы­ра­же­ни­я­ми?

— Я сижу здесь, сэр, — возо­пил ми­стер Сла­сти­г­рох, под­ни­мая голос до рева, — не для того, чтобы меня за­пу­ги­ва­ли!

— Как един­ствен­ное лицо, на­хо­дя­ще­е­ся здесь, кроме вас, я очень ясно отдаю себе в этом отчет, — ров­ным го­ло­сом от­ве­тил млад­ший ка­но­ник. — Но я пре­рвал ваше объ­яс­не­ние.

— Убий­ство! — про­дол­жал ми­стер Сла­сти­г­рох в своей самой эф­фект­ной ора­тор­ской ма­не­ре — скре­стив руки на груди как бы в тра­ги­че­ском раз­ду­мье и с от­вра­ще­ни­ем по­тря­сая го­ло­вой при каж­дом слове. — Кро­во­про­ли­тие! Авель! Каин! Я не всту­паю в пе­ре­го­во­ры с Ка­и­ном. Я с со­дро­га­ни­ем от­тал­ки­ваю кро­ва­вую руку, когда мне ее про­тя­ги­ва­ют.

Вме­сто того чтобы немед­лен­но вско­чить на стул и до хри­по­ты при­вет­ство­вать ора­то­ра, как, оче­вид­но, сде­ла­ли бы все члены Брат­ства после такой ти­ра­ды на со­бра­нии, ми­стер Кри­спаркл лишь спо­кой­но пе­ре­ло­жил ногу на ногу и крот­ко за­ме­тил:

— Я не хотел бы пре­ры­вать ваше объ­яс­не­ние — когда вы его нач­не­те.

— В за­по­ве­дях ска­за­но, не уби­вай. Ни­ко­гда не уби­вай, сэр! — Тут ми­стер Сла­сти­г­рох вы­дер­жал уко­риз­нен­ную паузу, как будто его со­бе­сед­ник утвер­ждал, что в за­по­ве­дях ска­за­но: «Немнож­ко по­уби­вай, а потом брось».

— Там ска­за­но также, не про­из­но­си лож­но­го сви­де­тель­ства на тво­е­го ближ­не­го, — за­ме­тил ми­стер Кри­спаркл.

— До­воль­но! — про­гре­мел ми­стер Сла­сти­г­рох с такой гроз­ной силой, что, будь это на ми­тин­ге, зал раз­ра­зил­ся бы ру­ко­плес­ка­ни­я­ми. — До­воль­но! Мои быв­шие под­опеч­ные до­стиг­ли те­перь со­вер­шен­но­ле­тия, и я сво­бо­ден от обя­зан­но­стей, на ко­то­рые могу взи­рать не иначе как с дро­жью от­вра­ще­ния. Но есть еще отчет по рас­хо­дам на их со­дер­жа­ние, ко­то­рый они по­ру­чи­ли вам взять, и ба­лан­со­вый оста­ток, ко­то­рый вам над­ле­жит по­лу­чить — будь­те лю­без­ны за­брать все это как можно ско­рее. И раз­ре­ши­те вам ска­зать, сэр, что вы как че­ло­век и млад­ший ка­но­ник могли бы найти для себя луч­шее за­ня­тие. — Кивок го­ло­вой со сто­ро­ны ми­сте­ра Сла­сти­г­ро­ха. — Луч­шее за­ня­тие. — Еще кивок. — Луч­шее за­ня­тие! — Еще кивок и три до­пол­ни­тель­ных.

Ми­стер Кри­спаркл встал, слег­ка рас­крас­нев­шись в лице, но без­упреч­но вла­дея собой.

— Ми­стер Сла­сти­г­рох, — ска­зал он, за­би­рая ука­зан­ные бу­ма­ги, — какое за­ня­тие для меня лучше, а какое хуже, это во­прос вкуса и убеж­де­нии. Вы, воз­мож­но, счи­та­е­те, что наи­луч­шее для меня за­ня­тие это за­пи­сать­ся в члены ва­ше­го Об­ще­ства?

— Да уж, во вся­ком слу­чае! — от­вет­ство­вал ми­стер Сла­сти­г­рох, угро­жа­ю­ще по­тря­сая го­ло­вой. — Было бы го­раз­до лучше для вас, если бы вы давно это сде­ла­ли!

— Я думаю иначе.

— А также, по моему мне­нию, — про­дол­жал ми­стер Сла­сти­г­рох, все еще по­тря­сая го­ло­вой, — для че­ло­ве­ка вашей про­фес­сии было бы луч­шим за­ня­ти­ем, если бы вы по­свя­ти­ли себя ули­че­нию и на­ка­за­нию ви­нов­ных, вме­сто того чтобы предо­став­лять эту обя­зан­ность ми­ря­нам.

— А я иначе по­ни­маю свою про­фес­сию и думаю, что она пре­жде всего воз­ла­га­ет на меня обя­зан­ность по­мо­гать тем, кто в нужде и горе, всем уни­жен­ным и оскорб­лен­ным, — ска­зал ми­стер Кри­спаркл. — Но так как я убеж­ден, что она не воз­ла­га­ет на меня обя­зан­но­сти всюду кри­чать о своих убеж­де­ни­ях, то я боль­ше об этом го­во­рить не буду. Одно толь­ко я еще дол­жен вам ска­зать — это мой долг перед ми­сте­ром Неви­лом и его сест­рой (и в мень­шей сте­пе­ни перед самим собой): в те дни, когда слу­чи­лось это пе­чаль­ное про­ис­ше­ствие, душа ми­сте­ра Неви­ла была мне от­кры­та, я знал все его чув­ства и мысли; и, вовсе не желая смяг­чать или скры­вать то, что в нем есть дур­но­го и что ему надо ис­пра­вить, я могу ска­зать с уве­рен­но­стью, что на след­ствии он го­во­рил чи­стую прав­ду. Имея эту уве­рен­ность, я от­но­шусь к нему дру­же­ски. И пока у меня будет эта уве­рен­ность, я буду от­но­сить­ся к нему дру­же­ски. И если бы я, по ка­ким-то сто­рон­ним при­чи­нам стал от­но­сить­ся к нему иначе, я так пре­зи­рал бы себя, что ничьи по­хва­лы, за­слу­жен­ные этим спо­со­бом, не воз­на­гра­ди­ли бы меня за по­те­рю са­мо­ува­же­ния.

Доб­рый че­ло­век! Му­же­ствен­ный че­ло­век! И какой скром­ный! В млад­шем ка­но­ни­ке гор­ды­ни было не боль­ше, чем в школь­ни­ке, ко­то­рый на кри­кет­ном поле за­щи­ща­ет во­рот­ца. Он про­сто был верен сво­е­му долгу как в малом, так и в боль­шом. Та­ко­вы все­гда на­сто­я­щие люди. Та­ко­вы они все­гда были, есть и будут. Нет ни­че­го ма­ло­го для ис­тин­но­го ду­шев­но­го ве­ли­чия.

— Так кто же, по-ва­ше­му, со­вер­шил это убий­ство? — круто по­вер­нув­шись к нему, спро­сил ми­стер Сла­сти­г­рох.

— Не дай гос­по­ди, — ска­зал млад­ший ка­но­ник, — чтобы я, из же­ла­ния обе­лить од­но­го, стал необ­ду­ман­но чер­нить дру­го­го! Я ни­ко­го не об­ви­няю.

— Ф-фа! — пре­зри­тель­но фырк­нул ми­стер Сла­сти­г­рох, ибо это был от­нюдь не тот прин­цип, ко­то­рым обыч­но ру­ко­вод­ство­ва­лось Фи­лан­тро­пи­че­ское Брат­ство. — Впро­чем, что ж — вас ведь нель­зя счи­тать неза­ин­те­ре­со­ван­ным сви­де­те­лем.

— В чем же моя за­ин­те­ре­со­ван­ность? — про­сто­душ­но уди­вил­ся млад­ший ка­но­ник; у него не хва­та­ло во­об­ра­же­ния по­пять этот намек.

— Вы, сэр, по­лу­ча­ли неко­то­рою плату за ва­ше­го уче­ни­ка. Это могло по­вли­ять на ваше суж­де­ние, — грубо ска­зал ми­стер Сла­сти­г­рох.

— А! И я на­де­ял­ся ее со­хра­нить, так, что ли? — до­га­дал­ся, на­ко­нец, ми­стер Кри­спаркл. — Вы это хо­те­ли ска­зать?

— Ну, сэр, — ска­зал спе­ци­а­лист по любви к ближ­не­му, вста­вая и за­со­вы­вая руки в кар­ма­ны, — я не бегаю за лю­дь­ми и не при­ме­ряю им шапки. Но если ко­му-ни­будь ка­жет­ся, что у меня есть для него под­хо­дя­щая, так, по­жа­луй­ста, пусть берет и носит. Это уж его дело, а не мое.

Млад­ший ка­но­ник неко­то­рое время смот­рел на него в спра­вед­ли­вом него­до­ва­нии.

— Ми­стер Сла­сти­г­рох, — ска­зал он затем, — когда я шел сюда, я не думал, что мне при­дет­ся об­суж­дать, на­сколь­ко умест­ны в мир­ной част­ной жизни ора­тор­ские ма­не­ры и ора­тор­ские при­е­мы, про­цве­та­ю­щие на ваших со­бра­ни­ях. Но вы по­ка­за­ли мне такие об­раз­чи­ки того и дру­го­го, что я счи­тал бы, что по­лу­чил по за­слу­гам, если бы не вы­ра­зил вам сво­е­го мне­ния. Так вот: ваши ма­не­ры, сэр, от­вра­ти­тель­ны.

— Ну да, вам от них неслад­ко при­ш­лось, сэр, по­ни­маю.

— От­вра­ти­тель­ны, — по­вто­рил ми­стер Кри­спаркл, иг­но­ри­руя это за­ме­ча­ние. — Они про­тив­ны спра­вед­ли­во­сти, при­ли­че­ству­ю­щей хри­сти­а­ни­ну, и сдер­жан­но­сти, при­ли­че­ству­ю­щей джентль­ме­ну. Вы об­ви­ня­е­те в тяж­ком пре­ступ­ле­нии че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го я, хо­ро­шо зная об­сто­я­тель­ства дела и имея вес­кие со­об­ра­же­ния на своей сто­роне, счи­таю невин­ным. И от­то­го, что мы рас­хо­дим­ся в этом важ­ном во­про­се, что де­ла­е­те вы? Тот­час об­ру­ши­ва­е­тесь на меня, утвер­ждая, что я не в силах по­нять всю чу­до­вищ­ность этого пре­ступ­ле­ния, что я сам его по­соб­ник и под­стре­ка­тель! В дру­гой раз — и по дру­го­му по­во­ду — вы тре­бу­е­те, чтобы я по­ве­рил в ка­кое-то вздор­ное за­блуж­де­ние или даже зло­на­ме­рен­ный обман, вы­дви­ну­тый, одоб­рен­ный и еди­но­глас­но при­ня­тый на ваших со­бра­ни­ях. Я от­ка­зы­ва­юсь в него по­ве­рить, и вы тот­час объ­яв­ля­е­те, что, зна­чит, я ни во что не верю; раз я не хочу по­кло­нять­ся сфаб­ри­ко­ван­но­му вами идолу, стало быть, я от­ри­цаю ис­тин­но­го бога! В дру­гом слу­чае, вы, на одном из ваших со­бра­ний, де­ла­е­те вдруг по­ра­зи­тель­ное от­кры­тие, а имен­но, что война — это бед­ствие, и на­ме­ре­ва­е­тесь ее упразд­нить, спле­тая целую це­поч­ку неле­пых ре­зо­лю­ций и вы­пус­кая их в про­стран­ство, как хвост воз­душ­но­го змея. Я не со­гла­сен с тем, что это ваше от­кры­тие, и ни на грош не верю в пред­ло­жен­ное вами сред­ство. Тогда вы объ­яв­ля­е­те, что я упи­ва­юсь ужа­са­ми кро­во­про­ли­тия слов­но во­пло­щен­ный дья­вол! В дру­гой раз, во время одной из ваших бес­тол­ко­вых кам­па­ний, вы же­ла­е­те на­ка­зать трез­вых за из­ли­ше­ства пья­ниц. Я за­сту­па­юсь за трез­вых: по­че­му надо ли­шать их без­вред­но­го удо­воль­ствия и воз­мож­но­сти при слу­чае под­нять на­стро­е­ние или под­кре­пить силы? Вы тот­час объ­яв­ля­е­те с три­бу­ны, что я ру­ко­во­дим гнус­ным за­мыс­лом — об­ра­тить божьи со­зда­ния в сви­ней и диких жи­вот­ных! Во всех таких слу­ча­ях ваши гла­ша­таи, ваши по­клон­ни­ки и при­спеш­ни­ки — одним сло­вом, все ваши фи­лан­тро­пы любых чинов и сте­пе­ней, — ведут себя как обе­зу­мев­шие ма­лай­цы, одер­жи­мые амо­ком, — на­бра­сы­ва­ют­ся на всех несо­глас­ных, огуль­но при­пи­сы­ва­ют им самые низ­кие и под­лые по­буж­де­ния (вспом­ни­те хотя бы ваш недав­ний намек, за ко­то­рый вам сле­до­ва­ло бы крас­неть), при­во­дят цифры, за­ве­до­мо про­из­воль­ные и столь же од­но­сто­рон­ние, как фи­нан­со­вый ба­ланс, в ко­то­ром был бы учтен толь­ко один кре­дит или толь­ко один дебет. Вот по­че­му, ми­стер Сла­сти­г­рох, я счи­таю ваши при­е­мы и ваши ухват­ки недо­пу­сти­мы­ми даже в об­ще­ствен­ной жизни — там это пло­хой при­мер и дур­ное вли­я­ние, но когда их пе­ре­но­сят в част­ную жизнь, это уж вовсе нестер­пи­мое без­об­ра­зие.

— Вы упо­треб­ля­е­те силь­ные вы­ра­же­ния, сэр! — вос­клик­нул ми­стер Сла­сти­г­рох.

— А я и хотел, чтоб они были силь­ные, — ска­зал ми­стер Кри­спаркл. — Про­щай­те!

Он стре­ми­тель­но по­ки­нул При­бе­жи­ще, но на улице вско­ре пе­ре­шел на свой обыч­ный, лег­кий и ров­ный шаг и на лице его за­иг­ра­ла улыб­ка. Что ска­за­ла бы фар­фо­ро­вая пас­туш­ка, думал он, усме­ха­ясь, если бы ви­де­ла, как он от­де­лал ми­сте­ра Сла­сти­г­ро­ха в этой по­след­ней ма­лень­кой схват­ке. Ибо ми­стер Кри­спаркл был не чужд невин­но­го тще­сла­вия и ему лест­но было ду­мать, что он взял верх над своим про­тив­ни­ком и ос­но­ва­тель­но вы­ко­ло­тил пыль из фи­лан­тро­пи­че­ско­го сюр­ту­ка.

Он на­пра­вил­ся к Степл-Ин­ну, но не к тому подъ­ез­ду, где оби­та­ли П.Б.Т. и ми­стер Грюд­жи­ус. Много скри­пу­чих сту­пе­нек при­ш­лось ему пре­одо­леть, пре­жде чем он до­брал­ся до ман­сард­но­го по­ме­ще­ния, где в углу вид­не­лась дверь; он по­вер­нул ручку этой неза­пер­той двери, вошел и оста­но­вил­ся перед сто­лом, за ко­то­рым сидел Невил Ланд­лес.

Эта ком­на­та под кры­шей имела ка­кой-то за­бро­шен­ный вид, так же как и ее хо­зя­ин. От всего здесь веяло за­мкну­то­стью и оди­но­че­ством — и от него тоже. Косой по­то­лок, гро­мозд­кие ржа­вые замки и за­со­вы, тя­же­лые де­ре­вян­ные лари и мед­лен­но гни­ю­щие из­нут­ри балки смут­но на­по­ми­на­ли тюрь­му, — и лицо у него было блед­ное, осу­нув­ше­е­ся, как у за­клю­чен­но­го. Од­на­ко сей­час солн­це про­ни­ка­ло в низ­кое чер­дач­ное окно, вы­сту­пав­шее над че­ре­пи­цей кров­ля, а по­даль­ше, на по­трес­кав­шем­ся и чер­ном от ко­по­ти па­ра­пе­те, рев­ма­ти­че­ски под­пры­ги­ва­ли лег­ко­вер­ные степл-ин­ские во­ро­бьи, слов­но ма­лень­кие пер­на­тые ка­ле­ки, по­за­быв­шие свои ко­сты­ли в гнез­дах: и где-то рядом тре­пе­та­ли живые ли­стья, на­пол­няя воз­дух сла­бым по­до­би­ем му­зы­ки вме­сто той мош­ной ме­ло­дии, ко­то­рую из­вле­ка­ет из них ветер в де­ревне.

Ме­бе­ли в ком­на­те было очень мало, зато книг по­ря­доч­но. О том, что все эти книги были вы­бра­ны, одол­же­ны или по­да­ре­ны ми­сте­ром Кри­спарк­лом, легко было до­га­дать­ся по дру­же­ско­му взгля­ду, ко­то­рым он их оки­нул, войдя в ком­на­ту.

— Как дела, Невил?

— Я не теряю даром вре­ме­ни, ми­стер Кри­спаркл, и усерд­но тру­жусь.

— Хо­те­лось бы мне, чтобы глаза у вас были не такие боль­шие и не такие бле­стя­щие, — ска­зал млад­ший ка­но­ник, медля вы­пу­стить его руку из своих.

— Это они по­то­му бле­стят, что вас видят, — от­ве­тил Невил. — А если бы и вы меня по­ки­ну­ли, они живо бы по­туск­не­ли.

— Ну, ну, дер­жи­тесь! — под­бад­ри­ва­ю­щим тоном ска­зал млад­ший ка­но­ник. — Не сда­вай­тесь, Невил!

— Если бы я уми­рал, мне ка­жет­ся, одно ваше слово меня бы ожи­ви­ло; если бы мой пульс пе­ре­стал бить­ся, от ва­ше­го при­кос­но­ве­ния он за­бил­ся бы снова, — про­го­во­рил Невил. — Но я же и не сда­юсь, и ра­бо­та у меня идет от­лич­но.

Ми­стер Кри­спаркл по­вер­нул его лицом к свету.

— Немнож­ко боль­ше бы крас­ки вот здесь, — ска­зал он, при­ка­са­ясь паль­цем к соб­ствен­ным ру­мя­ным щекам. — На сол­ныш­ке надо по­ча­ще бы­вать.

Невил вдруг весь как-то сник.

— Нет, для этого я еще недо­ста­точ­но за­ка­лен, — ска­зал он глухо. — Может быть, после, а сей­час еще не могу. Если бы вы ис­пы­та­ли то, что я ис­пы­тал там, в Клой­стерг­эме, когда, про­хо­дя по улице, я видел, как люди при встре­че со мной от­во­дят глаза и усту­па­ют мне до­ро­гу, чтобы я как-ни­будь нена­ро­ком их не задел и к ним не при­кос­нул­ся, вы не осуж­да­ли бы меня за то, что я не ре­ша­юсь вы­хо­дить при днев­ном свете.

— Бед­ный мой! — ска­зал млад­ший ка­но­ник с таким ис­крен­ним со­чув­стви­ем, что юноша по­ры­ви­сто схва­тил его руку. — Я ни­ко­гда не осуж­дал вас, даже в мыс­лях не было. А все-та­ки мне хо­чет­ся, чтобы вы это сде­ла­ли.

— Я рад бы сде­лать, как вы хо­ти­те, это для меня самое силь­ное по­буж­де­ние. Но сей­час еще не могу. Даже здесь, в этом огром­ном го­ро­де, в по­то­ке незна­ко­мых людей, я не могу по­ве­рить, что ничьи глаза не смот­рят на меня с по­до­зре­ни­ем. Даже когда я, как те­перь, вы­хо­жу толь­ко ночью, я чув­ствую себя от­ме­чен­ным и за­клей­мен­ным. Но тогда меня скры­ва­ет тем­но­та, и это при­да­ет мне му­же­ства.

Ми­стер Кри­спаркл по­ло­жил руку ему на плечо и молча смот­рел на него.

— Если бы я мог пе­ре­ме­нить имя, — ска­зал Невил, — я бы это сде­лал. Но, как вы пра­виль­но мне ука­за­ли, этого нель­зя, это было бы рав­но­силь­но при­зна­нию вины. Если бы я мог уехать ку­да-ни­будь да­ле­ко, мне, воз­мож­но, стало бы легче, но и об этом нече­го ду­мать, по той же при­чине. И то и дру­гое было бы ис­тол­ко­ва­но как по­пыт­ка убе­жать и скрыть­ся. Тя­же­ло, ко­неч­но, быть при­ко­ван­ным к по­зор­но­му стол­бу, когда ты ни в чем не ви­но­вен, но я не жа­лу­юсь.

— И не об­ма­ны­вай­те себя на­деж­дой, что ка­кое-то чудо вам по­мо­жет, Невил, — ска­зал ми­стер Кри­спаркл с со­стра­да­ни­ем.

— Да, сэр, я знаю. Время и общее те­че­ние со­бы­тий — вот един­ствен­ное, что может меня оправ­дать.

— И оправ­да­ет в конце кон­цов, Невил.

— Я тоже в это верю. Толь­ко вот как бы до­жить до этого дня.

Но, за­ме­тив, что уны­ние, ко­то­ро­му он под­дал­ся, омра­ча­ет и млад­ше­го ка­но­ни­ка, и, быть может, по­чув­ство­вав, что ши­ро­кая рука не так уже твер­до и уве­рен­но лежит у него на плече, как вна­ча­ле и как со­от­вет­ство­ва­ло бы ее при­род­ной силе, он улыб­нул­ся и ска­зал:

— Во вся­ком слу­чае, для за­ня­тий усло­вия здесь от­лич­ные, а вы зна­е­те, ми­стер Кри­спаркл, как много мне еще надо учить­ся, чтобы иметь право на­зы­вать­ся об­ра­зо­ван­ным че­ло­ве­ком! Не го­во­ря уже о спе­ци­аль­ных зна­ни­ях — вы ведь по­со­ве­то­ва­ли мне го­то­вить­ся к труд­ной про­фес­сии юри­ста, а я, ко­неч­но, во всем буду сле­до­вать со­ве­там та­ко­го друга и по­мощ­ни­ка. Та­ко­го доб­ро­го друга и та­ко­го вер­но­го по­мощ­ни­ка!

Он снял со сво­е­го плеча руку, в ко­то­рой чер­пал силу, и по­це­ло­вал ее. Ми­стер Кри­спаркл снова по­смот­рел на книги, но не таким уже си­я­ю­щим взгля­дом, как в пер­вый раз, когда он толь­ко вошел.

— Из ва­ше­го мол­ча­ния, ми­стер Кри­спаркл, я за­клю­чаю, что этот план не встре­тил со­чув­ствия у моего быв­ше­го опе­ку­на?

— Ваш быв­ший опе­кун, — ска­зал млад­ший ка­но­ник, — про­сто… гм!.. про­сто очень нера­зум­ный че­ло­век! И никто, в ком есть хоть капля ра­зу­ма, не ста­нет счи­тать­ся с его со­чув­стви­ем или его бес­чув­стви­ем.

— Ну что ж, — уста­ло, но не без юмора вздох­нул Невил, — оста­ет­ся ра­до­вать­ся, что, при же­сто­кой эко­но­мии, я могу все-та­ки жить и до­жи­дать­ся того вре­ме­ни, когда я стану уче­ным и буду при­знан неви­нов­ным. А не то на мне, по­жа­луй, оправ­да­лась бы по­сло­ви­ца: пока трава вы­рас­тет, ко­бы­ла из­дох­нет.

Он рас­крыл одну из книг, ле­жав­ших на столе, пе­ре­ло­жен­ную за­клад­ка­ми и ис­пещ­рен­ную от­мет­ка­ми на полях, и по­гру­зил­ся в раз­бор труд­ных мест, а ми­стер Кри­спаркл сил рядом, объ­яс­няя, ис­прав­ляя ошиб­ки и по­да­вая со­ве­ты. Слу­жеб­ные обя­зан­но­сти млад­ше­го ка­но­ни­ка не часто поз­во­ля­ли ему по­ки­дать Клой­стерг­эм — ино­гда он по две и по три неде­ли не мог вы­рвать­ся в Лон­дон, — но и эти ред­кие по­се­ще­ния были столь же по­лез­ны, сколь дра­го­цен­ны для Неви­ла.

По­кон­чив с тек­ста­ми, ко­то­рые Невил успел под­го­то­вить, оба по­до­шли к окну и, опер­шись на под­окон­ник, стали смот­реть вниз, в ма­лень­кий сад у дома.

— На бу­ду­щей неде­ле, — ска­зал ми­стер Кри­спаркл, — кон­чит­ся ваше оди­но­че­ство. С вами будет пре­дан­ный друг.

— А все-та­ки, — воз­ра­зил Невил, — это со­всем не место для моей сест­ры.

— Я этого не думаю, — ска­зал млад­ший ка­но­ник. — Здесь у нее будет дело; здесь нужна ее жен­ская сер­деч­ность, ее здра­вый смысл и му­же­ство.

— Я хотел ска­зать, — по­яс­нил Невил, — что об­ста­нов­ка здесь уж очень про­стая и гру­бая, и у сест­ры не будет ни по­друг, ни под­хо­дя­ще­го об­ще­ства.

— А вы пом­ни­те толь­ко, что здесь бу­де­те вы и что у нее будет за­да­ча — вы­ве­сти вас на сол­ныш­ко.

Оба по­мол­ча­ли, потом ми­стер Кри­спаркл снова за­го­во­рил:

— Когда мы с вами бе­се­до­ва­ли в пер­вый раз, вы ска­за­ли, что сквозь все ис­пы­та­ния, вы­пав­шие на долю вам обоим, ваша сест­ра про­шла нетро­ну­той и что она на­столь­ко же выше вас, на­сколь­ко со­бор­ная башня выше труб в Доме млад­ше­го ка­но­ни­ка. Вы пом­ни­те?

— Очень хо­ро­шо помню.

— Тогда я по­ду­мал, что это у вас так, пре­уве­ли­че­ние, вы­зван­ное вашей при­вя­зан­но­стью к сест­ре. Что я те­перь думаю, не важно. Но вот что я хочу ска­зать: в том, что ка­са­ет­ся гор­до­сти, ваша сест­ра имен­но сей­час долж­на слу­жить для вас при­ме­ром.

— Во всем, из чего сла­га­ет­ся бла­го­род­ный ха­рак­тер, она все­гда при­мер для меня.

— Не спорю: но сей­час возь­мем толь­ко одну эту черту. Ваша сест­ра на­учи­лась власт­во­вать над своей врож­ден­ной гор­до­стью. Она не утра­чи­ва­ет этой вла­сти даже тогда, когда тер­пит оскорб­ле­ния за свое со­чув­ствие к вам.

Без со­мне­ния, она тоже глу­бо­ко стра­да­ла на этих ули­цах, где стра­да­ли вы. Тень, па­да­ю­щая на вас, омра­ча­ет и ее жизнь. Но она по­бе­ди­ла свою гор­дость, не поз­во­ли­ла ей стать над­мен­но­стью или вы­зо­вом, и ее гор­дость пе­ре­ро­ди­лась в спо­кой­ствие, в незыб­ле­мую уве­рен­ность в вашей право­те и в ко­неч­ном тор­же­стве ис­ти­ны. И что же? — те­перь она про­хо­дит по этим самым ули­цам, окру­жен­ная все­об­щим ува­же­ни­ем. Каж­дый день и каж­дый час после ис­чез­но­ве­ния Эдви­на Друда она бес­тре­пет­но, лицом к лицу, встре­ча­ла люд­скую злобу и ту­пость — ради вас — как гор­дый че­ло­век, зна­ю­щий свою цель. И так будет с ней до са­мо­го конца. Иная гор­дость, более хилая, по­жа­луй, сло­ми­лась бы, не вы­сто­я­ла, но не такая гор­дость, как у вашей сест­ры, — гор­дость, ко­то­рая ни­че­го не стра­шит­ся и не де­ла­ет че­ло­ве­ка своим рабом.

Блед­ная щека рядом со щекой млад­ше­го ка­но­ни­ка по­ро­зо­ве­ла от этого срав­не­ния и за­клю­чен­но­го в нем упре­ка.

— Я по­ста­ра­юсь во всем по­хо­дить на нее, — ска­зал Невил.

— Да, по­ста­рай­тесь, — ре­ши­тель­но от­ве­тил ми­стер Кри­спаркл. — Будь­те ис­тин­но му­же­ствен­ным, как она. Уже тем­не­ет, — до­ба­вил он через ми­ну­ту. — Вы про­во­ди­те меня, когда ста­нет со­всем темно? И учти­те, кста­ти, что мне, по моим делам, вовсе не нужно до­жи­дать­ся тем­но­ты.

Невил от­ве­тил, что про­во­дит его сей­час же. Но ми­стер Кри­спаркл ска­зал, что спер­ва дол­жен из веж­ли­во­сти за­гля­нуть к ми­сте­ру Грюд­жи­усу, а потом он вер­нет­ся, и, если Невил сой­дет вниз и по­до­ждет ми­нут­ку, они встре­тят­ся у подъ­ез­да.

Ми­стер Грюд­жи­ус су­мер­ни­чал у от­кры­то­го окна, сидя с но­га­ми на ди­ван­чи­ке в окон­ной нише; пря­мой как палка, по все­гдаш­не­му сво­е­му обык­но­ве­нию, с вы­тя­ну­ты­ми под пря­мым углом но­га­ми, он по­хо­дил от­ча­сти на ко­лод­ку для сни­ма­нья сапог. На сто­ли­ке у его локтя вид­нел­ся гра­фин и рюмка.

— Как по­жи­ва­е­те, ува­жа­е­мый сэр? — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус после мно­го­крат­ных пред­ло­же­ний гостю под­кре­пить­ся, ко­то­рые тот от­кло­нил с такой же лю­без­но­стью, с какой они были сде­ла­ны. — И как по­жи­ва­ет ваш пи­то­мец в квар­ти­ре на­про­тив, ко­то­рую я имел удо­воль­ствие вам ре­ко­мен­до­вать, зная, что она сво­бод­на и, ве­ро­ят­но, вам по­дой­дет?

Ми­стер Кри­спаркл от­ве­тил в при­лич­ных слу­чаю вы­ра­же­ни­ях.

— Очень рад, что квар­ти­ра нра­вит­ся ва­ше­му пи­том­цу, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус, — по­то­му что, ви­ди­те ли, за­ве­лась у меня эта­кая при­чу­да — хо­чет­ся, чтоб он все­гда был у меня на гла­зах.

Так как ми­сте­ру Грюд­жи­усу при­ш­лось бы очень вы­со­ко под­нять глаза для того, чтобы окно Неви­ла по­па­ло в его поле зре­ния, эту фразу, оче­вид­но, сле­до­ва­ло по­ни­мать в пе­ре­нос­ном, а не в бук­валь­ном смыс­ле.

— А в каком со­сто­я­нии вы оста­ви­ли ми­сте­ра Джас­пе­ра, ува­жа­е­мый сэр? — осве­до­мил­ся ми­стер Грюд­жи­ус.

Ми­стер Кри­спаркл от­ве­тил, что оста­вил его в доб­ром здра­вии.

— А где вы оста­ви­ли ми­сте­ра Джас­пе­ра, ува­жа­е­мый сэр?

Ми­стер Кри­спаркл оста­вил его в Клой­стерг­эме.

— А когда вы оста­ви­ли ми­сте­ра Джас­пе­ра, ува­жа­е­мый сэр?

— Се­год­ня утром.

— Угу! — про­бур­чал ми­стер Грюд­ши­ус. — Он, слу­чай­но, не го­во­рил, что со­би­ра­ет­ся со­вер­шить по­езд­ку?

— Куда?

— Ну, ку­да-ни­будь.

— Нет.

— По­то­му что сей­час он здесь, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус; все эти во­про­сы он за­да­вал, при­сталь­но глядя в окно. — И вид у него нель­зя ска­зать чтобы при­ят­ный.

Ми­стер Кри­спаркл тоже по­тя­нул­ся к окну, но ми­стер Грюд­жи­ус его оста­но­вил.

— Если вы бу­де­те добры стать по­за­ди меня, вон там, где по­тем­нее, и по­смот­реть на окно вто­ро­го этажа в доме на­про­тив, вы уви­ди­те, что от­ту­да тай­ком вы­гля­ды­ва­ет некий субъ­ект, в ко­то­ром я при­знал на­ше­го клой­стерг­эм­ско­го друга.

— Вы правы! — вос­клик­нул ми­стер Кри­спаркл. — Угу, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­уе. Затем до­ба­вил, по­вер­нув­шись так резко, что чуть не столк­нул­ся го­ло­вой с ми­сте­ром Кри­си­арк­лом: — А как по-ва­ше­му, что за­мыш­ля­ет наш клой­стерг­эм­ский друг?

В па­мя­ти ми­сте­ра Кри­спарк­ла вдруг ярко вспых­ну­ла по­след­няя стра­нич­ка из днев­ни­ка Джас­пе­ра — его даже слов­но толк­ну­ло в грудь, как при силь­ной от­да­че, — и он спро­сил ми­сте­ра Грюд­жи­уса, неуже­ли он ду­ма­ет, что за Неви­лом уста­нов­ле­на слеж­ка?

— Слеж­ка? — рас­се­ян­но по­вто­рил ми­стер Грюд­жи­ус. — Ну а как же? Ко­неч­но.

— Но это ужас­но! — го­ря­чо ска­зал ми­стер Кри­спаркл, — Мало того, что это гнус­но само по себе и может отра­вить че­ло­ве­ку жизнь, но ведь это зна­чит, что ему каж­дую ми­ну­ту, куда бы он ни пошел и что бы ни делал, будут на­по­ми­нать о тя­го­те­ю­щем на нем по­до­зре­нии!

— Да, ко­неч­но, — все так же рас­се­ян­но про­го­во­рил ми­стер Грюд­жи­ус, — Это не он ли ждет вас, вон там, у подъ­ез­да?

— Да, это он.

— В таком слу­чае, вы уж меня из­ви­ни­те, я не стану вас про­во­жать, а вы не бу­де­те ли добры сойти вниз, и за­брать его, и пойти с ним, куда вы хо­те­ли, и не по­да­вать виду, что за­при­ме­ти­ли на­ше­го клой­стерг­эм­ско­го друга? У меня, по­ни­ма­е­те ли, есть се­год­ня такая при­чу­да — не хо­чет­ся вы­пус­кать его из глаз.

Ми­стер Кри­спаркл по­ни­ма­ю­ще кив­нул и, про­стив­шись, вышел. Они с Неви­лом от­пра­ви­лись в город, по­обе­да­ли вме­сте и рас­ста­лись перед все еще недо­стро­ен­ным и неза­кон­чен­ным зда­ни­ем вок­за­ла, после чего ми­стер Кри­спаркл по­спе­шил на поезд, а Невил по­вер­нул об­рат­но, чтобы долго еще бро­дить по ули­цам, пе­ре­хо­дить мосты, ски­тать­ся в ла­би­рин­те незна­ко­мых пе­ре­ул­ков и, сде­лав боль­шой круг по го­ро­ду под по­кро­вом дру­же­ствен­ной тем­но­ты, до­ве­сти себя до утом­ле­ния.

Было уже около по­лу­но­чи, когда он, на­ко­нец, вер­нул­ся и стал под­ни­мать­ся по лест­ни­це. Ночь была душ­ная, все окна на пло­щад­ках были от­кры­ты. До­брав­шись до­вер­ху, он вздрог­нул от удив­ле­ния — на этой пло­щад­ке не было дру­гих квар­тир, кроме его соб­ствен­ной, а меж тем на под­окон­ни­ке сидел незна­ко­мый че­ло­век, и си­дел-то он ско­рее как при­вык­ший к риску сте­коль­щик, чем как мир­ный обы­ва­тель, до­ро­жа­щий своей шеей, ибо на­хо­дил­ся не столь­ко внут­ри, сколь­ко сна­ру­жи, как если бы вска­раб­кал­ся сюда по во­до­сточ­ной трубе, а не под­нял­ся, нор­маль­ным по­ряд­ком, по лест­ни­це.

Незна­ко­мец мол­чал, пока Невил не вста­вил ключ в двер­ной замок, но тут, оче­вид­но, удо­сто­ве­рясь по этим дей­стви­ям, что пред ним тот, кто ему нужен, он со­ско­чил с окна и по­до­шел к Неви­лу.

— Прошу про­ще­ния, — ска­зал он; у него было от­кры­тое, улы­ба­ю­ще­е­ся лицо и при­вет­ли­вый голос. — Бобы! Невил в недо­уме­нии уста­вил­ся на него.

— Вью­щи­е­ся, — ска­зал незна­ко­мец. — Крас­ные. В со­сед­нем окне. А квар­ти­ра с дру­го­го подъ­ез­да.

— А! — ска­зал Невил. — И еще ре­зе­да и жел­то­фи­оль?

— Точно, — ска­зал незна­ко­мец.

— За­хо­ди­те, по­жа­луй­ста.

— Бла­го­да­рю вас.

Невил зажег свечи, и его гость сел у стола. Он был очень неду­рен собой — с юно­ше­ским лицом, но более со­лид­ной фи­гу­рой, силь­ный, ши­ро­ко­пле­чий; ему можно было дать лет два­дцать во­семь или, самое боль­шее, трид­цать; и такой гу­стой загар по­кры­вал его лицо, что раз­ни­ца между смуг­лы­ми ще­ка­ми и белым лбом, со­хра­нив­шим есте­ствен­ную окрас­ку там, где его за­сло­ня­ла шляпа, а также бе­лиз­ной шеи, вы­гля­ды­вав­шей из-под шей­но­го плат­ка, могла бы, по­жа­луй, при­дать ему ко­ми­че­ский вид, если бы не его ши­ро­кие виски, яр­ко-го­лу­бые глаза и свер­ка­ю­щие в улыб­ке зубы.

— Я за­ме­тил… — начал он. — Кста­ти, раз­ре­ши­те пред­ста­вить­ся: моя фа­ми­лия Тар­тар. Невил слег­ка по­кло­нил­ся.

— Я за­ме­тил (про­сти­те), что вы боль­шой до­мо­сед и что вам как будто нра­вит­ся мой ви­ся­чий садик. Если вы хо­ти­те, чтобы он был к вам по­бли­же, я могу про­тя­нуть несколь­ко бе­че­вок и жер­до­чек между вашим окном и моим, и вью­щи­е­ся рас­те­ния сей­час же по ним по­пол­зут. А кроме того, у меня есть два-три ящика с ре­зе­дой и жел­то­фи­о­лью, ко­то­рые я могу по­до­дви­нуть к ва­ше­му окну по же­ло­бу (для этого у меня име­ет­ся багор); когда надо будет их по­лить или про­по­лоть, я при­тя­ну их об­рат­но, а при­ве­дя в по­ря­док, опять к вам по­дви­ну, так что у вас с ними не будет ни­ка­ких хло­пот. Я не смел это сде­лать без ва­ше­го поз­во­ле­ния, ну вот и решил вас спро­сить. Тар­тар, к вашим услу­гам, такая же квар­ти­ра, как у вас, толь­ко с дру­го­го подъ­ез­да.

— Вы очень добры.

— Ну что вы, это же такой пу­стяк. Я еще дол­жен из­ви­нить­ся за свой позд­ний при­ход. Но я за­ме­тил (про­сти­те), что вы обыч­но гу­ля­е­те по ве­че­рам, и по­ду­мал, что мень­ше обес­по­кою вас, если до­ждусь ва­ше­го воз­вра­ще­ния. Я все­гда боюсь бес­по­ко­ить за­ня­тых людей, так как сам я че­ло­век празд­ный.

— Вот уж чего бы я не по­ду­мал, глядя на вас.

— Да? При­ни­маю это за ком­пли­мент. Я дей­стви­тель­но с ран­ней юно­сти слу­жил в Ко­ро­лев­ском флоте и был пер­вым лей­те­нан­том, когда оста­вил служ­бу. Но мой дядя, тоже моряк, но невзлю­бив­ший свою про­фес­сию, за­ве­щал мне по­ря­доч­ное со­сто­я­ние при усло­вии, что я уйду из флота. Я при­нял на­след­ство и подал в от­став­ку.

— Долж­но быть, недав­но?

— Да, не очень давно. До этого я лет две­на­дцать или пят­на­дцать сло­нял­ся по морям. А здесь по­се­лил­ся за де­вять ме­ся­цев до вас. Успел уже со­брать один уро­жай. Вы спро­си­те, по­че­му я вы­брал эту квар­ти­ру? А, ви­ди­те ли, по­след­нее время я пла­вал на ма­лень­ком кор­ве­те, ну и по­ду­мал, что мне будет уют­нее в таком по­ме­ще­нии, где есть пол­ная воз­мож­ность сту­кать­ся го­ло­вой о по­то­лок. Кроме того, че­ло­ве­ку, можно ска­зать, вы­рос­ше­му на ко­раб­ле, опас­но сразу пе­ре­хо­дить к рос­кош­но­му об­ра­зу жизни. И еще: мы, мо­ря­ки, при­вык­ли по­лу­чать сушу ма­лы­ми пор­ци­я­ми а тут вдруг на тебе — целое по­ме­стье! — я и решил, что ско­рее при­учусь быть круп­ным зем­ле­вла­дель­цем, если начну с ящи­ков.

Он го­во­рил шутя, но с ка­кой-то ве­се­лой се­рьез­но­стью, от ко­то­рой его слова ка­за­лись еще за­бав­нее.

— Од­на­ко, — ска­зал лей­те­нант, — до­воль­но уж я го­во­рил о себе. Это от­нюдь не в моих при­выч­ках; это я толь­ко так, для на­ча­ла, чтобы вам пред­ста­вить­ся. Если вы раз­ре­ши­те мне ма­лень­кую воль­ность, о ко­то­рой я толь­ко что упо­ми­нал, вы ока­же­те мне ис­тин­ное бла­го­де­я­ние, — все-та­ки у меня будет за­ня­тие. И не ду­май­те, что я на этом ос­но­ва­нии стану вме­ши­вать­ся в вашу жизнь или вам на­вя­зы­вать­ся, — я далек от та­ко­го на­ме­ре­ния.

Невил ска­зал, что очень ему обя­зан и с бла­го­дар­но­стью при­ни­ма­ет его лю­без­ное пред­ло­же­ние.

— Буду очень рад взять ваши окна на бук­сир, — ска­зал лей­те­нант. — Когда я тут са­дов­ни­чал у себя в окне, а вы на меня смот­ре­ли, а тоже неволь­но на вас по­гля­ды­вал, и часто думал (про­сти­те), что вы че­ре­с­чур уж при­леж­но тру­ди­тесь, а сами такой худей и блед­ный. Смею спро­сить, вы, может быть, пе­ре­нес­ли недав­но тя­же­лую бо­лезнь?

— У меня были тя­же­лые нрав­ствен­ные пе­ре­жи­ва­ния, — сму­щен­но про­го­во­рил Невил. — Это иной раз дает те же по­след­ствия, что и бо­лезнь.

— Про­сти­те, — ска­зал лей­те­нант.

Он тот­час с ве­ли­чай­шем де­ли­кат­но­стью снова пе­ре­вел раз­го­вор на окна и во­про­сил раз­ре­ше­ния осмот­реть со­сед­нее с его соб­ствен­ным. Невил рас­тво­рил окно, и лей­те­нант немед­лен­но вы­прыг­нул на крышу с таким про­вор­ством, слов­но был на ко­раб­ле, где толь­ко что про­сви­ста­ли «всех на­верх», и хотел по­ка­зать при­мер ко­ман­де.

— Ради бога? — вскри­чал Невил. — Куда вы, ми­стер Тар­тар? Вы разо­бье­тесь!

— Все в по­ряд­ке! — от­вет­ство­вал лей­те­нант, стоя на краю крыши и без­мя­теж­но огля­ды­ва­ясь по сто­ро­нам. — Оч-чень хо­ро­шо! Лучше же­лать нель­зя. Зав­тра же на­тя­ну всю эту снасть, вы еще и проснуть­ся не успе­е­те. А те­перь раз­ре­ши­те по­же­лать вам спо­кой­ней ночи. Я уж вер­нусь домой крат­чай­шим путем.

— Ми­стер Тар­тар! — взмо­лил­ся Невил. — Не надо! Смот­реть на вас и то го­ло­ва кру­жит­ся!

Но ми­стер Тар­тар с ко­ша­чьей лов­ко­стью, не по­тре­во­жив ни од­но­го ли­сточ­ка, ныр­нул уже над сетку из крас­ных вью­щих­ся бобов и скрыл­ся в своем окне как в люке.

Ми­стер Грюд­жи­ус в эту ми­ну­ту, ото­гнув за­на­вес­ку на окне спаль­ни, в по­след­ний раз за день удо­вле­тво­рял свою при­чу­ду — по­сто­ян­но иметь жи­ли­ще Неви­ла перед гла­за­ми. К сча­стью, взору его было до­ступ­но лишь то окно, что смот­ре­ло на фасад, а не то, ко­то­рое вы­хо­ди­ло на зад­нюю сто­ро­ну дома. Иначе за­га­доч­ное по­яв­ле­ние че­ло­ве­ка на крыше и столь же непо­сти­жи­мое его ис­чез­но­ве­ние, по­жа­луй, на­дол­го на­ру­ши­ло бы сон по­чтен­но­го юри­ста. Но так как ми­стер Грюд­жи­ус ни­че­го не уви­дел, даже света в окне, он пе­ре­вел взгляд с окон на звез­ды, как будто хотел вы­чи­тать там нечто, от него скры­тое. Мно­гие из нас этого хо­те­ли бы, но никто еще не на­учил­ся раз­би­рать знаки, из коих сла­га­ют­ся звезд­ные пись­ме­на — и вряд ли когда на­учит­ся в этой жизни, — а как по­нять язык, если не зна­ешь его аз­бу­ки?


Глава XVIII 
Новый жи­тель Клой­стерг­э­ма

При­мер­но в это же время в Клой­стерг­эме по­яви­лось новое лицо — се­до­вла­сый муж­чи­на с чер­ны­ми бро­вя­ми. Плот­но об­ле­га­ю­щий синий сюр­тук, за­стег­ну­тый на все пу­го­ви­цы, свет­ло-ко­рич­не­вый жилет и серые брюки при­да­ва­ли ему до неко­то­рой сте­пе­ни во­ен­ный вид, но в «Епи­скоп­ском По­со­хе» (мест­ной го­сти­ни­це, вер­ной клой­стерг­эм­ским тра­ди­ци­ям, куда он при­был с че­мо­да­ном в руках, он от­ре­ко­мен­до­вал­ся как че­ло­век без опре­де­лен­ных за­ня­тий, жи­ву­щий на свои сред­ства. Он объ­явил также, что ду­ма­ет снять здесь квар­тир­ку на месяц либо на два, а может быть, и со­всем по­се­лить­ся в этом жи­во­пис­ном ста­рин­ном го­ро­де. Все это он из­ло­жил во все­услы­ша­ние в го­сти­нич­ной сто­ло­вой, пока, стоя спи­ной к нетоп­лен­но­му ка­ми­ну, до­жи­дал­ся за­ка­зан­ной им жа­ре­ной кам­ба­лы, те­ля­чьей кот­лет­ки и бу­тыл­ки хе­ре­са. Един­ствен­ным его слу­ша­те­лем был офи­ци­ант (ибо «Епи­скоп­ский Посох» не мог по­хва­лить­ся оби­ли­ем по­сто­яль­цев), и офи­ци­ант по­чти­тель­но вы­слу­шал эту био­гра­фи­че­скую справ­ку и при­нял ее к све­де­нию.

Го­ло­ва у незна­ком­ца была на ред­кость боль­шая, а бе­ло­снеж­ная ше­ве­лю­ра на ред­кость гу­стая и пыш­ная.

— Я по­ла­гаю, — ска­зал он, уса­жи­ва­ясь к столу и энер­гич­но трях­нув сво­и­ми се­ды­ми кос­ма­ми, слов­но нью­фа­унд­ленд, отря­хи­ва­ю­щим шерсть после ку­па­нья, — я по­ла­гаю, что в ваших ме­стах можно найти под­хо­дя­щую квар­тир­ку для ста­ро­го хо­ло­стя­ка?

Офи­ци­ант в этом не со­мне­вал­ся.

— Что-ни­будь ста­рин­ное, — ска­зал се­до­вла­сый джентль­мен. — Ну-ка, сни­ми­те с ве­шал­ки мою шляпу. Нет, не надо мне по­да­вать. За­гля­ни­те в нее. Что там на­пи­са­но?

— Дэ­че­ри, — про­чи­тал офи­ци­ант.

— Ну вот те­перь вы зна­е­те мое имя, — ска­зал джентль­мен. — Дик Дэ­че­ри. По­весь­те об­рат­но. Так вот я го­во­рю: я пред­по­чел бы что-ни­будь ста­рин­ное, на чем по­ко­ит­ся пыль веков. Что-ни­будь по­чуд­нее, по­ори­ги­наль­нее. Что-ни­будь эта­кое древ­нее, стиль­ное и неудоб­ное.

— Неудоб­ных квар­тир у нас в го­ро­де, сэр, сколь­ко угод­но, на выбор, — со скром­ной гор­до­стью от­ве­чал офи­ци­ант: бо­гат­ство клой­стерг­эм­ских ре­сур­сов в этом от­но­ше­нии, ви­ди­мо, льсти­ло его пат­ри­о­ти­че­ско­му чув­ству. — На этот счет мы вас убла­го­тво­рим, будь­те без со­мне­ния. А вот чтобы стиль­ное… — Он недо­умен­но по­ка­чал го­ло­вой.

— Ну, в том же роде, как ваш собор, — под­ска­зал ми­стер Дэ­че­ри.

Офи­ци­ант при­обод­рил­ся.

— Ми­стер Топ, — ска­зал он, по­ти­рая под­бо­ро­док. — Вот к кому, сэр, вам надо об­ра­тить­ся. Уж он-то знает!

— Кто такой ми­стер Топ? — спро­сил Дик Дэ­че­ри.

Офи­ци­ант объ­яс­нил, что ми­стер Топ — глав­ный жез­ло­но­сец в со­бо­ре, а мис­сис Топ сама ко­гда-то сда­ва­ла меб­ли­ро­ван­ные ком­на­ты, вер­нее, хо­те­ла сдать и даже по­ве­си­ла за­пис­ку, но так как никто их не снял, то кар­тон с объ­яв­ле­ни­ем, дол­гое время кра­со­вав­ший­ся у нее в окне и став­ший при­выч­ным для глаз клой­стерг­эм­цев, в конце кон­цов исчез: долж­но быть, про­сто сва­лил­ся в один пре­крас­ный день, а вто­рич­но его уж не по­ве­си­ли.

— Я зайду к мис­сис Топ, — ска­зал ми­стер Дэ­че­ри. — Но спер­ва по­обе­даю.

По­кон­чив с обе­дом и по­лу­чив со­от­вет­ствен­ные ука­за­ния, он от­пра­вил­ся в путь. Но «Епи­скоп­ский Посох» был так нелю­ди­мо рас­по­ло­жен, а ука­за­ния офи­ци­ан­та так по­дроб­ны, что ми­стер Дэ­че­ри вско­ре их пе­ре­за­был и по­те­рял на­прав­ле­ние. Он пом­нил толь­ко, что Топы живут где-то возле со­бо­ра и, блуж­дая среди пу­сты­рей и раз­ва­лин, устрем­лял­ся к со­бор­ной башне вся­кий раз, как ее видел, ру­ко­во­ди­мый смут­ным ощу­ще­ни­ем (как в дет­ской игре в «хо­лод­но» и «го­ря­чо»), что всту­па­ет в более теп­лый кли­мат, когда при­бли­жа­ет­ся к башне, и в более хо­лод­ный, когда от нее уда­ля­ет­ся.

После дол­гих ски­та­ний, окон­ча­тель­но за­хо­ло­нув и духом и телом, он очу­тил­ся на краю клад­би­ща, где на зе­ле­ной трав­ке пас­лась го­ре­мыч­ная овца — го­ре­мыч­ная по­то­му, что ка­кой-то без­об­раз­ный маль­чиш­ка швы­рял в нее кам­ня­ми через огра­ду, под­бил уже ей одну ногу и в спор­тив­ном азар­те ста­рал­ся под­бить осталь­ные три и сва­лить ее на­земь.

— Ага, попал! — за­во­пил маль­чиш­ка, когда несчаст­ное жи­вот­ное под­прыг­ну­ло. — Аж шерсть по­ле­те­ла!

— Оставь ее в покое! — ска­зал ми­стер Дэ­че­ри. — Не ви­дишь, что ли, что ты ее уже по­ка­ле­чил?

— Врешь, — от­вет­ство­вал юный спортс­мен, — это она на­роч­но сама по­ка­ле­чи­лась, а я уви­дал, ну и стрель­нул в нее разок, чтоб, зна­чит, не смела пор­тить хо­зяй­скую ба­ра­ни­ну.

— Поди сюда.

— Еще чего! Сам меня лови, коли хо­чешь.

— Ну ладно, стой там и по­ка­жи мне, где живет ми­стер Топ.

— Как же это я могу сто­ять тут и по­ка­зать, где живет Топ? То­пы-то живут с той сто­ро­ны со­бо­ра, да еще пе­рей­ти через до­ро­гу, да за­вер­нуть за угол, да за дру­гой, да за тре­тий! Ба-ал­да! Э-Э-Э-Э?

— Ну про­во­ди меня, я тебе за­пла­чу.

— Ладно, идем.

За­кон­чив этот живой диа­лог, маль­чиш­ка повел ми­сте­ра Дэ­че­ри за собой, и через неко­то­рое время оста­но­вил­ся и из­да­ли по­ка­зал на арку под быв­шей при­врат­ниц­кой.

— Ви­дишь вон то окно и дверь?

— Это к Топам?

— Врешь. Вовсе не к Топам. Это к Джас­пе­ру.

— Вот как! — ска­зал ми­стер Дэ­че­ри и с ин­те­ре­сом снова по­смот­рел на дверь.

— Да. И ближе я к нему не по­дой­ду.

— По­че­му?

— Не желаю, чтоб меня хва­та­ли за ши­во­рот, да рвали на мне под­тяж­ки, да за горло ду­ши­ли. Нет уж, ша­лишь, пусть дру­гих душит. По­го­ди, вот я как-ни­будь вы­бе­ру ка­му­шек по­вост­рей да за­па­лю ему в его по­га­ный за­ты­лок! Ну глянь те­перь под арку, да не на ту сто­ро­ну, где к Джас­пе­ру, на дру­гую.

— По­ни­маю.

— Там по­даль­ше есть ни­зень­кая дверь и вниз две сту­пень­ки. Это вот к Топам. Там и до­щеч­ка есть, мед­ная, с его фа­ми­ли­ей.

— Хо­ро­шо. Смот­ри сюда. Ви­дишь? — ска­зал ми­стер Дэ­че­ри, по­ка­зы­вая маль­чиш­ке шил­линг. — Ты дол­жен мне по­ло­ви­ну.

— Врешь. Ни­че­го я тебе не дол­жен. Я тебя в пер­вый раз вижу.

— Бу­дешь дол­жен. Я дам тебе шил­линг, по­то­му что у меня нет шести пен­сов. А ты в дру­гой раз еще что-ни­будь для меня сде­ла­ешь, вот и будем квиты.

— Ладно. Давай.

— Как тебя зовут и где ты жи­вешь?

— Де­пу­тат. «В Двух­пен­со­вых но­ме­рах для про­ез­жа­ю­щих». Вот там, через лу­жай­ку.

Маль­чиш­ка по­лу­чил шил­линг и мгно­вен­но пу­стил­ся на­у­тек из опа­се­ния, как бы да­ри­тель вдруг не раз­ду­мал, но, от­бе­жав немно­го, оста­но­вил­ся по­гля­деть — может, тому стало жалко? Тогда его можно уго­стить де­мон­ской пляс­кой, зна­ме­ну­ю­щей невоз­вра­ти­мость утра­ты.

Но ми­стер Дэ­че­ри, ка­за­лось, вполне при­ми­рил­ся с непред­ви­ден­ным рас­хо­дом. Он снял шляпу, еще раз хо­ро­шень­ко трях­нул куд­ла­той своей го­ло­вой и на­пра­вил­ся куда ему было ука­за­но.

Квар­ти­ра ми­сте­ра Топа, по­ла­гав­ша­я­ся ему по долж­но­сти и имев­шая со­об­ще­ние по внут­рен­ней лест­ни­це с квар­ти­рой ми­сте­ра Джас­пе­ра (что и поз­во­ля­ло мис­сис Топ об­слу­жи­вать этого джентль­ме­на), была весь­ма скром­ных раз­ме­ров и несколь­ко по­хо­ди­ла на сырую тем­ни­цу. Древ­ние стены были так тол­сты, что ком­на­ты ка­за­лись вы­долб­лен­ны­ми в сплош­ном камне как пе­ще­ры, а не со­здан­ны­ми по плану и толь­ко об­ве­ден­ны­ми сте­на­ми. Вход­ная дверь от­кры­ва­лась прямо в ком­на­ту неопре­де­лен­ной формы со свод­ча­тым по­тол­ком, ко­то­рая в свою оче­редь от­кры­ва­лась в дру­гую ком­на­ту, тоже неопре­де­лен­ной формы и тоже со свод­ча­тым по­тол­ком; ма­лень­кие окна уто­па­ли в толще стен. Эти две ка­мор­ки, душ­ные и тем­ные, так как и све­жий воз­дух и днев­ной свет про­ни­кал сюда с тру­дом, и были теми меб­ли­ро­ван­ны­ми ком­на­та­ми, ко­то­рые мис­сис Топ столь долго пред­ла­га­ла рав­но­душ­но­му к их до­сто­ин­ствам го­ро­ду. Но ми­стер Дэ­че­ри сумел их оце­нить. Он ска­зал, что, если рас­тво­рить вход­ную дверь, то и света будет до­воль­но и можно вдо­ба­вок на­сла­ждать­ся об­ще­ством про­хо­дя­щих под аркой. Он ска­зал, что если ми­стер и мис­сис Топ, по­ме­щав­ши­е­ся на­вер­ху, будут поль­зо­вать­ся для входа и вы­хо­да ма­лень­кой бо­ко­вой ле­сен­кой, ко­то­рая вела прямо в огра­ду со­бо­ра, и ныне за­пер­той две­рью внизу, ко­то­рая от­кры­ва­лась на­ру­жу к ве­ли­ко­му неудоб­ству всех про­хо­дя­щих по узкой до­рож­ке вдоль дома, то он, Дэ­че­ри, будет чув­ство­вать себя как в особ­ня­ке. Плату он счел уме­рен­ной, а что ка­са­ет­ся ори­ги­наль­но­сти и неудобств, то луч­ше­го, по его мне­нию, и же­лать нель­зя. По­это­му он готов сей­час же снять квар­ти­ру и вы­ло­жить день­ги, а пе­ре­се­лить­ся зав­тра к ве­че­ру, при усло­вии, од­на­ко», что ему будет поз­во­ле­но на­ве­сти кое-ка­кие справ­ки у ми­сте­ра Джас­пе­ра как ос­нов­но­го жиль­ца; он ведь, соб­ствен­но, и за­ни­ма­ет домик над во­ро­та­ми, а квар­ти­ра ми­сте­ра Топа, рас­по­ло­жен­ная по дру­гую сто­ро­ну арки, яв­ля­ет­ся лишь под­чи­нен­ным и до­пол­ни­тель­ным вла­де­ни­ем.

Он, бед­няж­ка, сей­час в оди­но­че­стве и очень гру­стит, ска­за­ла мис­сис Тога, но она не со­мне­ва­ет­ся, что он ни­че­го пло­хо­го о ней не ска­жет. Может быть, ми­стер Дэ­че­ри слы­хал, что у нас тут стряс­лось про­шлой зимой?

Ми­стер Дэ­че­ри что-то слы­хал, но когда стал при­по­ми­нать, то его све­де­ния ока­за­лись очень неточ­ны­ми. Он рас­сы­пал­ся в из­ви­не­ни­ях перед мис­сис Тон за то, что ей при­хо­дит­ся по­прав­лять его на каж­дом шагу, но вы­ста­вил в свое оправ­да­ние тот довод, что сам-то он че­ло­век мир­но­го нрава, про­сто по­жи­лой хо­ло­стяк, жи­ву­щий на свои сред­ства, и вся­ки­ми та­ки­ми ужа­са­ми мало ин­те­ре­су­ет­ся. А в наше время столь­ко раз­ве­лось людей, ко­то­рые то и дело ко­го-то уби­ва­ют, что где уж тут мир­но­му че­ло­ве­ку точно за­пом­нить, что к од­но­му слу­чаю от­но­сит­ся, а что к дру­го­му.

Кар­точ­ку ми­сте­ра Дэ­че­ри от­нес­ли на­верх, ми­стер Джас­пер вы­ра­зил го­тов­ность дать отзыв о мис­сис Топ, и ми­сте­ра Дэ­че­ри при­гла­си­ли под­нять­ся по ка­мен­ной лест­ни­це. Сей­час у него наш мэр, ска­зал ми­стер Топ, но его можно не счи­тать за гостя, они с ми­сте­ром Джас­пе­ром боль­шие при­я­те­ли.

Ми­стер Дэ­че­ри вошел, держа, по сво­е­му обы­чаю, шляпу под мыш­кой.

— Прошу про­ще­ния, — ска­зал он, рас­шар­ки­ва­ясь и об­ра­ща­ясь од­но­вре­мен­но к обоим джентль­ме­нам, — это всего лишь эго­и­сти­че­ская предо­сто­рож­ность с моей сто­ро­ны и ни­ко­му, кроме меня, не ин­те­рес­ная. Но как ста­рый хо­ло­стяк, жи­ву­щий на свои сред­ства и возы­мев­ший на­ме­ре­ние по­се­лить­ся на оста­ток своих дней в этом пре­лест­ном тихом го­род­ке, я хотел бы знать, что, эти Топы, они вполне при­лич­ные люди?

Ми­стер Джас­пер без ко­ле­ба­ний от­ве­чал утвер­ди­тель­но.

— Этого для меня до­ста­точ­но, сэр, — ска­зал ми­стер Дэ­че­ри.

— Мой друг, здеш­ний мэр, — до­ба­вил ми­стер Джас­пер, по­чти­тель­ным дви­же­ни­ем руки пред­став­ляя ми­сте­ра Дэ­че­ри этому вла­сти­те­лю, — чья ре­ко­мен­да­ция будет иметь для вас неиз­ме­ри­мо боль­ше веса, чем отзыв та­ко­го незна­чи­тель­но­го че­ло­ве­ка, как я, ве­ро­ят­но, тоже вы­ска­жет­ся в их поль­зу.

— Ува­жа­е­мый гос­по­дин мэр, — ска­зал ми­стер Дэ­че­ри с низ­ким по­кло­ном, — пре­мно­го меня обя­жет.

— Вполне по­ря­доч­ные люди, — бла­го­склон­но изрек ми­стер Сапси. — Со здра­вы­ми взгля­да­ми. От­лич­но­го по­ве­де­ния. Очень по­чти­тель­ные. На­сто­я­тель и со­бор­ный ка­пи­тул весь­ма их одоб­ря­ет.

— Ува­жа­е­мый гос­по­дин мэр, — ска­зал ми­стер Дэ­че­ри, — дал им ха­рак­те­ри­сти­ку, ко­то­рой они могут гор­дить­ся. Я хотел бы еще спро­сить его ми­лость гос­по­ди­на мэра (если мне это будет поз­во­ле­но), име­ют­ся ли в этом го­ро­де, про­цве­та­ю­щем под его бла­го­де­тель­ным управ­ле­ни­ем, ка­кие-ни­будь до­сто­при­ме­ча­тель­но­сти, ко­то­рые стоит осмот­реть?

— Мы очень древ­ний город, сэр, — от­ве­чал ми­стер Сапси, — город свя­щен­но­слу­жи­те­лей. Мы кон­сти­ту­ци­он­ный город, и как по­до­ба­ет та­ко­му го­ро­ду, мы свято хра­ним и под­дер­жи­ва­ем наши слав­ные при­ви­ле­гии.

— Его ми­лость гос­по­дин мэр, — с по­кло­ном ска­зал ми­стер Дэ­че­ри, — вну­шил мне же­ла­ние ближе по­зна­ко­мить­ся с этим го­ро­дом и еще более укре­пил мое на­ме­ре­ние окон­чить здесь мои дни.

— Вы слу­жи­ли в армии, сэр? — осве­до­мил­ся ми­стер Сапси.

— Его ми­лость гос­по­дин мэр де­ла­ет мне слиш­ком много чести, — от­ве­чал ми­стер Дэ­че­ри.

— Во флоте?

— Опять-та­ки его ми­лость гос­по­дин мэр де­ла­ет мне слиш­ком много чести, — по­вто­рил ми­стер Дэ­че­ри.

— Ди­пло­ма­тия тоже до­стой­ное по­при­ще, — про­из­нес ми­стер Сапси в по­ряд­ке об­ще­го за­ме­ча­ния.

— Вот это мет­кий вы­стрел, — ска­зал ми­стер Дэ­че­ри с по­кло­ном и ши­ро­кой улыб­кой. — Ува­жа­е­мый гос­по­дин мэр попал в самую точку. Вижу, что ни­ка­кая ди­пло­ма­ти­че­ская хит­рость не усто­ит перед его про­ни­ца­тель­но­стью.

Эта бе­се­да до­ста­ви­ла ми­сте­ру Сапси неизъ­яс­ни­мое удо­воль­ствие. Вот же на­шел­ся че­ло­век — и какой че­ло­век! — лю­без­ный, так­тич­ный, при­вык­ший об­щать­ся с ли­ца­ми вы­со­ко­го ранга, — ко­то­рый по­ни­ма­ет, как надо раз­го­ва­ри­вать с мэром, и может по­ка­зать при­мер дру­гим! Боль­ше всего ми­сте­ра Сапси пле­ня­ло об­ра­ще­ние в тре­тьем лице, ко­то­рое, как ему ка­за­лось, осо­бен­но под­чер­ки­ва­ло его за­слу­ги и важ­ное по­ло­же­ние в го­ро­де.

— Но я прошу про­ше­ния у его ми­ло­сти гос­по­ди­на мэра за то, что поз­во­лил себе от­нять ча­стич­ку его дра­го­цен­но­го вре­ме­ни, вме­сто того чтобы по­спе­шить в мой скром­ный приют в го­сти­ни­це «Епи­скоп­ский Посох».

— Ни­че­го, сэр, по­жа­луй­ста, — от­ве­тил ми­стер Сапси. — Кста­ти, я сей­час иду домой, и если вам угод­но по до­ро­ге осмот­реть сна­ру­жи наш собор, я буду рад вам его по­ка­зать.

— Его ми­лость гос­по­дин мэр более чем лю­бе­зен, — ска­зал ми­стер Дэ­че­ри.

От­кла­няв­шись ми­сте­ру Джас­пе­ру, они вышли. Так как ми­сте­ра Дэ­че­ри ни­ка­ки­ми си­ла­ми нель­зя было за­ста­вить прой­ти в дверь впе­ре­ди его ми­ло­сти, то его ми­лость пер­вым стал спус­кать­ся по лест­ни­це, а ми­стер Дэ­че­ри шел сле­дом, держа шляпу под мыш­кой и не пре­пят­ствуя ве­чер­не­му ветру раз­ве­вать его пыш­ную седую ше­ве­лю­ру.

— Осме­люсь спро­сить его ми­лость, — ска­зал ми­стер Дэ­че­ри, — этот джентль­мен, ко­то­ро­го мы толь­ко что по­ки­ну­ли, это не тот ли самый джентль­мен, ко­то­рый, как я уже слы­шал от его со­се­дей, так глу­бо­ко скор­бит об утра­те пле­мян­ни­ка и по­свя­тил свою жизнь мести за эту утра­ту?

— Тот самый, сэр, Джон Джас­пер.

— Смею спро­сить его ми­лость, есть ли се­рьез­ные по­до­зре­ния про­тив ко­го-ни­будь?

— Боль­ше чем по­до­зре­ния, сэр, — от­ве­чал ми­стер Сапси. — Пол­ная уве­рен­ность.

— По­ду­мать толь­ко! — вос­клик­нул ми­стер Дэ­че­ри.

— Но до­ка­за­тель­ства, сэр, до­ка­за­тель­ства при­хо­дит­ся стро­ить ка­мень за кам­нем, — ска­зал мэр. — Как я все­гда го­во­рю: конец вен­ча­ет дело. Для суда мало нрав­ствен­ной уве­рен­но­сти, ему нужна без­нрав­ствен­ная уве­рен­ность, — то есть, я хочу ска­зать, юри­ди­че­ская.

— Его ми­лость, гос­по­дин мэр, — ска­зал ми­стер Дэ­че­ри, — тонко под­ме­тил ос­нов­ную черту на­ше­го су­до­про­из­вод­ства. Без­нрав­ствен­ная уве­рен­ность. Как это верно!

— Я все­гда го­во­рю, — ве­ли­че­ствен­но про­дол­жал мэр, — у за­ко­на силь­ная рука и у него длин­ная рука. Так я обыч­но вы­ра­жа­юсь. Силь­ная рука и длин­ная рука.

— Как убе­ди­тель­но! И, опять-та­ки, как верно! — под­дак­нул ми­стер Дэ­че­ри.

— И не на­ру­шая тайны след­ствия — тайна след­ствия, имен­но так я вы­ра­зил­ся на до­зна­нии…

— А какое же вы­ра­же­ние могло бы лучше опре­де­лить суть дела, чем то, ко­то­рое столь удач­но нашел гос­по­дин мэр, — вста­вил ми­стер Дэ­че­ри.

— Итак, я по­ла­гаю, что не на­ру­шу тайны след­ствия, если, зная же­лез­ную волю джентль­ме­на, ко­то­ро­го мы толь­ко что по­ки­ну­ли (я на­зы­ваю ее же­лез­ной по при­чине ее силы), пред­ска­жу вам с уве­рен­но­стью, что в этом слу­чае длин­ная рука до­ста­нет и силь­ная рука уда­рит. А вот и наш собор, сэр. Мно­гие зна­то­ки на­хо­дят его до­стой­ным вос­хи­ще­ния, и наи­бо­лее ува­жа­е­мые наши со­граж­дане им гор­дят­ся.

Все это время ми­стер Дэ­че­ри шел, держа шляпу под мыш­кой, и ветер невоз­бран­но тре­пал его седые во­ло­сы. Ка­за­лось, он со­всем забыл, что ее снял, так как, когда ми­стер Сапси до нее до­тро­нул­ся, ми­стер Дэ­че­ри ма­ши­наль­но под­нял руку к го­ло­ве, слов­но думал найти там дру­гую шляпу.

— На­крой­тесь, сэр, прошу вас, — ска­зал ми­стер Сапси с ве­ли­ча­вой снис­хо­ди­тель­но­стью, как бы го­во­рив­шей: не бой­тесь, я не оби­жусь.

— Гос­по­дин мэр очень лю­бе­зен, но я это делаю для про­хла­ды, — от­ве­тил ми­стер Дэ­че­ри.

Затем ми­стер Дэ­че­ри стал вос­тор­гать­ся со­бо­ром, а ми­стер Сапси по­ка­зы­вал ему этот па­мят­ник ста­ри­ны с таким са­мо­до­воль­ством, слов­но сам его изоб­рел и по­стро­ил. Неко­то­рые де­та­ли он, прав­да, не одоб­рял, но их он кос­нул­ся вскользь, как если бы то были ошиб­ки ра­бо­чих, со­вер­шен­ные в его от­сут­ствие. По­кон­чив с со­бо­ром, он на­пра­вил­ся к клад­би­щу и при­гла­сил сво­е­го спут­ни­ка по­лю­бо­вать­ся кра­со­той ве­че­ра, оста­но­вив­шись — со­вер­шен­но слу­чай­но — в непо­сред­ствен­ной бли­зо­сти от эпи­та­фии мис­сис Сапси.

— Кста­ти, — ска­зал ми­стер Сапси, вне­зап­на спус­ка­ясь с эс­те­ти­че­ских высот и ука­зуя на над­пись, ко­то­рую, оче­вид­но, толь­ко что за­ме­тил (так Апол­лон мог бы устре­мить­ся с Олим­па на землю за своей за­бы­той лирой), — это вот тоже одна из наших до­сто­при­ме­ча­тель­но­стей. По край­ней мере та­ко­вой ее по­чи­та­ют наши го­ро­жане, да и при­ез­жие иной раз спи­сы­ва­ют ее себе на па­мять. Я тут не судья, ибо это мое соб­ствен­ное тво­ре­ние. Скажу толь­ко, что оно сто­и­ло мне неко­то­ро­го труда: не так легко вы­ра­зить мысль с изя­ще­ством.

Ми­стер Дэ­че­ри при­шел в такой вос­торг вт тво­ре­ния ми­сте­ра Сапси, что по­же­лал немед­лен­но его спи­сать, хотя имеет в за­па­се еще много слу­ча­ев это сде­лать, раз на­ме­ре­вал­ся скон­чать свои дни в Клой­стерг­эме. Он до­стал уже за­пис­ную книж­ку, но ему по­ме­ша­ло по­яв­ле­ние на сцене но­во­го дей­ству­ю­ще­го лица, того са­мо­го, чьими ста­ра­ни­я­ми идеи ми­сте­ра Сапси были во­пло­ще­ны и уве­ко­ве­че­ны в ма­те­ри­аль­ной форме: Дердлс шар­ка­ю­щей своей по­ход­кой при­бли­жал­ся к ним, и ми­стер Сапси тот­час его оклик­нул, так как не прочь был по­ка­зать этому вор­чу­ну при­мер ува­жи­тель­но­го об­хож­де­ния со стар­ши­ми.

— А, Дердлс! Это здеш­ний ка­ме­но­тес, сэр; одна из наших зна­ме­ни­то­стей; все в Клой­стерг­эме знают Дердл­са. Дердлс, а это ми­стер Дэ­че­ри, джентль­мен, ко­то­рый хочет по­се­лить­ся в нашем го­ро­де.

— Вот уж чего бы не сде­лал на его месте, — про­бур­чат Дердлс. — Мы здесь до­воль­но-та­ки скуч­ный на­ро­дец.

— На­де­юсь, вы не от­но­си­те это к себе, ми­стер Дердлс, — воз­ра­зил ми­стер Дэ­че­ри, — ни тем более к его ми­ло­сти.

— Это кто же такое — его ми­лость?

— Его ми­лость гос­по­дин мэр.

— Незна­ком с таким, — от­ве­чал Дердлс с видом от­нюдь не сви­де­тель­ство­вав­шим о его вер­но­под­дан­ни­че­ских чув­ствах по от­но­ше­нию к главе го­ро­да. — Пусть уж ока­зы­ва­ет мне ми­ло­сти, когда мы с ним по­зна­ко­мим­ся. Толь­ко где и когда это будет, не знаю. А до тех пор —

Ми­стер Сапси его фа­ми­лия,

Ан­глия его ро­ди­на,

В Клой­стерг­эме его жи­тель­ство,

Аук­ци­о­нист его за­ня­тие.

Тут на сцене по­явил­ся вдруг Де­пу­тат, пред­ше­ству­е­мый ле­тя­щей по воз­ду­ху устрич­ной ра­ко­ви­ной, и по­тре­бо­вал, чтобы ми­стер Дердлс, ко­то­ро­го он тщет­но искал по­всю­ду, немед­лен­но выдал ему три пенса как его за­кон­ное и давно про­сро­чен­ное жа­ло­ва­нье. Пока этот джентль­мен, зажав узе­лок под мыш­кой, мед­ли­тель­но шарил по кар­ма­нам и от­счи­ты­вал день­ги, ми­стер Сапси со­об­щал бу­ду­ще­му клой­стерг­эм­ско­му граж­да­ни­ну неко­то­рые све­де­ния о при­выч­ках, за­ня­ти­ях, жи­ли­ще и ре­пу­та­ции Дердл­са. После чего ми­стер Дэ­че­ри ска­зал, об­ра­ща­ясь к Дердл­су:

— Вы, на­де­юсь, раз­ре­ши­те лю­бо­пыт­но­му чу­же­стран­цу как-ни­будь ве­чер­ком зайти к вам, ми­стер Дердлс, и по­гля­деть на ваши про­из­ве­де­ния?

— Вся­кий джентль­мен, ежели он за­хва­тит с собой вы­пив­ки на двоих, будет же­лан­ным го­стем, — ска­зал Дердлс, держа пенни в зубах и несколь­ко по­лу­пен­сов в ла­до­ни. — А ежели он за­хва­тит с собой два­жды столь­ко, так будет вдвойне же­лан­ным.

— Непре­мен­но зайду, — ска­зал ми­стер Дэ­че­ри. — Де­пу­тат! Что ты мне дол­жен?

— Ра­бо­теш­ку.

— То-то, не за­бы­вай. Надо чест­но пла­тить долги. Вот про­во­дишь меня, когда я скажу, к ми­сте­ру Дердл­су, и будем в рас­че­те.

Де­пу­тат ис­пу­стил особо прон­зи­тель­ный свист, вы­ле­тев­ший, слов­но бор­то­вой залп, из длин­ной щели его без­зу­бо­го рта, и, вы­ра­зив таким об­ра­зом свою го­тов­