Уилки Коллинз: Лунный камень. Часть II

ОТ­КРЫ­ТИЕ ИС­ТИ­НЫ (1848-1849)

Со­бы­тия, рас­ска­зан­ные раз­ны­ми ли­ца­ми
Пер­вый рас­сказ, на­пи­сан­ный мисс Клак, пле­мян­ни­цей по­кой­но­го сэра Джона Ве­рин­де­ра

Глава 1


Лю­без­ным моим ро­ди­те­лям (оба те­перь на небе­сах) я обя­за­на при­выч­кой к по­ряд­ку и ак­ку­рат­но­сти, вну­шен­ной мне с са­мо­го ран­не­го воз­рас­та.

В это счаст­ли­вое, давно ми­но­вав­шее время я обу­че­на была опрят­но дер­жать во­ло­сы во все часы дня и ночи и ста­ра­тель­но скла­ды­вать каж­дый пред­мет моей одеж­ды в одном и том же по­ряд­ке, на одном и том же стуле и на одном и том же месте у кро­ва­ти, пре­жде чем от­пра­вить­ся на покой. За­пись про­ис­ше­ствий дня в моем ма­лень­ком днев­ни­ке неиз­мен­но пред­ше­ство­ва­ла скла­ды­ва­нию одеж­ды.

Ве­чер­ний гимн (по­вто­ря­е­мый в по­стель­ке) неиз­мен­но сле­до­вал за этим. А слад­кий сон дет­ства неиз­мен­но сле­до­вал за ве­чер­ним гим­ном.

В по­сле­ду­ю­щей жизни — увы! — ве­чер­ний гимн за­ме­ни­ли пе­чаль­ные и горь­кие раз­мыш­ле­ния; а слад­кий сои вы­тес­ни­ли тре­вож­ные сно­ви­де­нья, за­став­ляв­шие меня бес­по­кой­но ме­тать­ся по по­душ­ке. Но при­выч­ку скла­ды­вать свою одеж­ду и вести днев­ни­чок я со­хра­ни­ла и в по­сле­ду­ю­щей моей жизни.

Пер­вое — свя­за­ло мою жизнь со счаст­ли­вым дет­ством до ра­зо­ре­ния па­па­ши.

Вто­рое, быв­шее по­лез­ным до сих пор глав­ным об­ра­зом тем, что по­мо­га­ло мне дис­ци­пли­ни­ро­вать греш­ную при­ро­ду, уна­сле­до­ван­ную всеми нами от Адама — неожи­дан­но ока­за­лось важ­ным для скром­ных моих ин­те­ре­сов со­вер­шен­но в дру­гом от­но­ше­нии. Оно поз­во­ли­ло мне, бед­ной, ис­пол­нить при­хоть од­но­го бо­га­то­го члена нашей семьи. Мне по­счаст­ли­ви­лось быть по­лез­ной (в свет­ском зна­че­нии этого слова) ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну Блэку.

В те­че­ние неко­то­ро­го вре­ме­ни я не имела ни­ка­ких ве­стей от этой бла­го­ден­ству­ю­щей ветви нашей фа­ми­лии. Когда мы оди­но­ки и бедны, о нас неред­ко за­бы­ва­ют. Мне при­хо­дит­ся жить сей­час, из со­об­ра­же­ний эко­но­мии, в ма­лень­ком го­род­ке, где име­ет­ся из­бран­ный круг по­чтен­ных ан­глий­ских дру­зей и где на­ли­цо два пре­иму­ще­ства: про­те­стант­ский пас­тор и де­ше­вый рынок.

В этот уеди­нен­ный уго­лок дошло вдруг до меня пись­мо из Ан­глии. О моем ни­чтож­ном су­ще­ство­ва­нии неожи­дан­но вспом­нил ми­стер Фр­эн­клин Блэк. Бо­га­тый род­ствен­ник (о, как я хо­те­ла бы до­ба­вить: ду­хов­но бо­га­тый!) пишет, даже не пы­та­ясь скрыть этого, что я ему нужна. Ему при­ш­ла в го­ло­ву фан­та­зия опять вос­кре­сить скан­даль­ную ис­то­рию Лун­но­го камня, и я долж­на по­мочь ему в этом, на­пи­сав рас­сказ обо всем, чему была сви­де­тель­ни­цей в доме тетки моей Ве­рин­дер в Лон­доне. Мне пред­ла­га­ют де­неж­ное воз­на­граж­де­ние — со свой­ствен­ным бо­га­тым людям от­сут­стви­ем чут­ко­сти. Я долж­на опять раз­бе­ре­дить раны, ко­то­рые едва за­тя­ну­ло время; я долж­на про­бу­дить самые му­чи­тель­ные вос­по­ми­на­ния и, сде­лав это, счи­тать себя воз­на­граж­ден­ною новым тер­за­ни­ем — в виде чека ми­сте­ра Фр­эн­кли­на.

Плоть слаба. Мне при­ш­лось долго бо­роть­ся за то, чтобы хри­сти­ан­ское сми­ре­ние по­бе­ди­ло во мне гре­хов­ную гор­дость, а са­мо­от­ре­че­ние за­ста­ви­ло со­гла­сить­ся на чек.

Без при­выч­ки к днев­ни­ку, со­мне­ва­юсь, — поз­воль­те мне вы­ра­зить это в самых гру­бых сло­вах, — могла ли бы я чест­но за­ра­бо­тать эти день­ги; но с моим днев­ни­ком бед­ная тру­же­ни­ца (про­ща­ю­щая ми­сте­ру Блэку его оскорб­ле­ние) за­слу­жи­ва­ет обе­щан­ную плату. Ничто не ускольз­ну­ло от меня в то время, когда я го­сти­ла у до­ро­гой те­туш­ки Ве­рин­дер. Все за­пи­сы­ва­лось, бла­го­да­ря дав­ниш­ней при­выч­ке моей, изо дня в день, и все до мель­чай­шей по­дроб­но­сти будет рас­ска­за­но здесь. Свя­щен­ное ува­же­ние к ис­тине (слава богу!) стоит выше ува­же­ния к людям. Ми­стер Блэк легко может изъ­ять те места, ко­то­рые по­ка­жут­ся ему недо­ста­точ­но лест­ны­ми в от­но­ше­нии одной особы, — он купил мое время; но даже его щед­рость не может ку­пить мою со­весть!

(При­пис­ка Фр­эн­кли­на Блэка: «Мисс Клак может быть со­вер­шен­но спо­кой­на. В ее ру­ко­пи­си ни­че­го не при­бав­ле­но, не убав­ле­но и не из­ме­не­но, так же, как и в дру­гих ру­ко­пи­сях».) Днев­ник со­об­ща­ет мне, что я слу­чай­но про­хо­ди­ла мимо дома те­туш­ки Ве­рин­дер на Мон­те­гю-сквер в по­не­дель­ник 3 июля 1848 года.

Увидя, что став­ни от­кры­ты, а шторы под­ня­ты, я по­чув­ство­ва­ла, что веж­ли­вость тре­бу­ет по­сту­чать­ся и спро­сить о хо­зя­е­вах. Лицо, от­во­рив­шее дверь, со­об­щи­ло мне, что те­туш­ка и ее дочь (я, право, не могу на­звать ее ку­зи­ной) при­е­ха­ли из де­рев­ни неде­лю тому назад и на­ме­ре­ны остать­ся в Лон­доне на неко­то­рое время. Я тот­час по­ру­чи­ла пе­ре­дать, что не желаю их тре­во­жить, а толь­ко прошу спро­сить, не могу ли быть чем-ни­будь по­лез­на.

Лицо, от­во­рив­шее дверь, с дерз­ким мол­ча­ни­ем вы­слу­ша­ло мое по­ру­че­ние и оста­ви­ло меня сто­ять в пе­ред­ней. Это дочь од­но­го нече­сти­во­го ста­ри­ка по имени Бет­те­редж, ко­то­ро­го долго, че­ре­с­чур долго, тер­пят в се­мей­стве моей тетки. Я села в пе­ред­ней ждать от­ве­та и, все­гда имея при себе в сумке несколь­ко ре­ли­ги­оз­ных трак­та­тов, вы­бра­ла один, как нель­зя более под­хо­дя­щий для особы, от­во­рив­шей дверь. Пе­ред­няя была гряз­на, стул жест­кий, по бла­жен­ное со­зна­ние, что я плачу доб­ром за зло, по­ста­ви­ло меня выше всех таких ни­чтож­ных ме­ло­чей. Трак­тат этот при­над­ле­жал к целой серии бро­шюр, на­пи­сан­ных для мо­ло­дых жен­щин, на тему о гре­хов­но­сти на­ря­дов. Слог был на­бож­ный и очень про­стой, за­гла­вие: «Сло­веч­ко с вами о лен­тах к ва­ше­му чеп­чи­ку».

— Ми­ле­ди крайне обя­за­на и про­сит вас ко вто­ро­му зав­тра­ку на сле­ду­ю­щий день в два часа.

Не буду рас­про­стра­нять­ся о тоне, каким она пе­ре­да­ла мне это по­ру­че­ние, и об ужас­ной дер­зо­сти ее взгля­да.

Я по­бла­го­да­ри­ла юную греш­ни­цу и ска­за­ла тоном хри­сти­ан­ско­го уча­стия:

— Не сде­ла­е­те ли вы мне одол­же­ние при­нять эту бро­шю­ру?

Она взгля­ну­ла на за­гла­вие:

— Кем это на­пи­са­но, мисс, муж­чи­ной или жен­щи­ной? Если жен­щи­ной, мне, право, не к чему ее чи­тать по дан­но­му во­про­су; а если муж­чи­ной, то прошу пе­ре­дать ему, что он ни­че­го в этом не по­ни­ма­ет. — Она вер­ну­ла мне бро­шю­ру и от­во­ри­ла дверь. Мы долж­ны сеять се­ме­на добра, где можем и как можем. Я по­до­жда­ла, пока дверь за мной за­тво­ри­лась, и су­ну­ла бро­шю­ру в ящик для писем. Когда я про­су­ну­ла дру­гую бро­шю­ру сквозь ре­шет­ку скве­ра, я по­чув­ство­ва­ла, что на душе у меня стало несколь­ко легче, от­вет­ствен­ность за души ближ­них уже не так меня тя­го­ти­ла.

У нас в этот вечер был ми­тинг в «Ма­те­рин­ском по­пе­чи­тель­ном ко­ми­те­те о пре­вра­ще­нии от­цов­ских пан­та­лон в дет­ские». Цель этого пре­вос­ход­но­го бла­го­тво­ри­тель­но­го об­ще­ства (как из­вест­но каж­до­му се­рьез­но­му че­ло­ве­ку) со­сто­ит в том, чтобы вы­ку­пать от­цов­ские пан­та­ло­ны из за­кла­да и не до­пус­кать, чтобы их снова взял неис­пра­ви­мый ро­ди­тель, а пе­ре­ши­вать немед­лен­но для его невин­но­го сына. В то время я была чле­ном этого из­бран­но­го ко­ми­те­та, и я упо­ми­наю здесь об этом об­ще­стве по­то­му, что мой дра­го­цен­ный и чуд­ный друг, ми­стер Год­ф­ри Эбль­у­айт, раз­де­лял наш труд мо­раль­ной и ма­те­ри­аль­ной по­мо­щи. Я ожи­да­ла уви­деть его в ко­ми­те­те в по­не­дель­ник ве­че­ром, о ко­то­ром те­перь пишу, и на­ме­ре­ва­лась со­об­щить ему, когда мы встре­тим­ся, о при­ез­де до­ро­гой те­туш­ки Ве­рин­дер в Лон­дон. К моей край­ней до­са­де, его там не было. Когда я вы­ска­за­ла удив­ле­ние по по­во­ду его от­сут­ствия, все мои сест­ры по ко­ми­те­ту под­ня­ли глаза с пан­та­лон (у нас было много дела в этот вечер) и спро­си­ли с изум­ле­ни­ем, неуже­ли я не слы­ша­ла о том, что слу­чи­лось. Я при­зна­лась в своем неве­де­нии, и тогда мне впер­вые рас­ска­за­ли о про­ис­ше­ствии, ко­то­рое и со­ста­вит, так ска­зать, ис­ход­ную точку на­сто­я­ще­го рас­ска­за. В про­шлую пят­ни­цу два джентль­ме­на, за­ни­ма­ю­щие со­вер­шен­но раз­лич­ное по­ло­же­ние в об­ще­стве, стали жерт­ва­ми оскорб­ле­ния, изу­мив­ше­го весь Лон­дон. Один из этих джентль­ме­нов был ми­стер Сеп­ти­мус Люкер, жи­ву­щий в Лэм­бе­те, дру­гой — ми­стер Год­ф­ри Эбль­у­айт.

Живя сей­час уеди­нен­но, я не имею воз­мож­но­сти пе­ре­не­сти в мой рас­сказ ин­фор­ма­цию об этом оскорб­ле­нии, на­пе­ча­тан­ную тогда в га­зе­тах. В тот мо­мент я была также ли­ше­на бес­цен­но­го пре­иму­ще­ства услы­шать обо всем из вдох­но­вен­ных уст са­мо­го ми­сте­ра Год­ф­ри Эбль­у­ай­та. Все, что я могу сде­лать, — это лишь пред­ста­вить факты в том по­ряд­ке, в каком они были пред­став­ле­ны мне самой в тот по­не­дель­ник ве­че­ром.

Дата со­бы­тия (бла­го­да­ря моим ро­ди­те­лям ни один ка­лен­дарь не может быть более точен на­счет дат, неже­ли я) — пят­ни­ца 30 июня 1848 года.

Рано утром в этот до­сто­па­мят­ный день наш та­лант­ли­вый ми­стер Год­ф­ри пошел ме­нять чек в один из бан­кир­ских домов на Лом­бард-стрит. На­зва­ние фирмы слу­чай­но за­черк­ну­то в моем днев­ни­ке, а мое свя­щен­ное ува­же­ние к ис­тине за­пре­ща­ет мне от­ва­жить­ся на до­гад­ку в деле по­доб­но­го рода. К сча­стью, имя фирмы не имеет ни­ка­ко­го от­но­ше­ния к этому делу. А имеет от­но­ше­ние одно об­сто­я­тель­ство, слу­чив­ше­е­ся, когда ми­стер Год­ф­ри уже по­кон­чил со своим делом. Вы­хо­дя из банка, он встре­тил в две­рях джентль­ме­на, со­вер­шен­но ему незна­ко­мо­го, ко­то­рый слу­чай­но вы­хо­дил из кон­то­ры в одно время с ним. Они об­ме­ня­лись вза­им­ны­ми веж­ли­во­стя­ми на­счет того, кому пер­во­му прой­ти в двери банка. Незна­ко­мец на­сто­ял, чтобы ми­стер Год­ф­ри про­шел пре­жде него; ми­стер Год­ф­ри ска­зал несколь­ко слов бла­го­дар­но­сти; они по­кло­ни­лись и разо­шлись.

Бес­печ­ные люди могут ска­зать: что за ни­чтож­ный и пу­стя­ко­вый слу­чай, рас­ска­зан­ный в неле­по-услов­ной ма­не­ре. О, мои дру­зья и бра­тья во грехе!

Убе­ре­ги­тесь от по­спеш­но­го упо­треб­ле­ния ва­ше­го бед­но­го здра­во­го смыс­ла!

Будь­те бла­го­нрав­нее! Да будет ваша вера, как ваши чулки, и ваши чулки, как ваша вера, — оба без пят­ныш­ка и оба в го­тов­но­сти, чтобы тот­час быть на­тя­ну­ты­ми в ми­ну­ту необ­хо­ди­мо­сти. Но — ты­ся­ча из­ви­не­ний! Я неза­мет­но для себя пе­ре­ш­ла в свой вос­крес­но-школь­ный стиль. В выс­шей сте­пе­ни неумест­но в от­че­те, по­доб­ном моему. Раз­ре­ши­те мне снова вер­нуть­ся к свет­ско­сти, раз­ре­ши­те за­го­во­рить о лег­ко­мыс­лен­ных вещах, ко­то­рые в дан­ном слу­чае, как и во мно­гих дру­гих слу­ча­ях, ведут вас к убий­ствен­ным по­след­стви­ям.

По­яс­нив пред­ва­ри­тель­но, что веж­ли­вый джентль­мен был ми­стер Люкер из Лэм­бе­та, мы те­перь по­сле­ду­ем за ми­сте­ром Год­ф­ри к нему домой в Киль­берн.

Он нашел в пе­ред­ней под­жи­дав­ше­го его бедно оде­то­го, но де­ли­кат­но­го и ин­те­рес­ной на­руж­но­сти маль­чи­ка. Маль­чик дал ему пись­мо, ска­зав лишь, что по­лу­чил его от одной ста­рой леди, ко­то­рой не знал и ко­то­рая не ве­ле­ла ему ждать от­ве­та. По­доб­ные слу­чаи бы­ва­ли не редки в огром­ной прак­ти­ке ми­сте­ра Год­ф­ри, как члена бла­го­тво­ри­тель­ных об­ществ. Он от­пу­стил маль­чи­ка и рас­пе­ча­тал пись­мо.

По­черк был ему со­вер­шен­но незна­ком. В пись­ме его при­гла­ша­ли быть через час в одном доме на Стр­эн­де, по Нор­тум­бер­ленд-стрит, где ему еще ни разу не при­хо­ди­лось бы­вать.

При­гла­ше­ние ис­хо­ди­ло от по­жи­лой леди, со­би­рав­шей­ся сде­лать щед­рое по­жерт­во­ва­ние на бла­го­тво­ри­тель­ные цели, если он удо­вле­тво­ри­тель­но от­ве­тит на неко­то­рые ее во­про­сы. Она на­зва­ла свое имя, при­ба­вив, что крат­ко­вре­мен­ность пре­бы­ва­ния ее в Лон­доне не поз­во­ля­ет ей ото­дви­нуть срок встре­чи со зна­ме­ни­тым фи­лан­тро­пом, к ко­то­ро­му она об­ра­ща­ет­ся. Ор­ди­нар­ные люди могли бы два­жды по­ду­мать, пре­жде чем пойти по при­гла­ше­нию неиз­вест­но­го лица. Но под­лин­ный хри­сти­а­нин ни­ко­гда не ко­леб­лет­ся, если речь идет о доб­ром по­ступ­ке. Ми­стер Год­ф­ри тот­час же снова вышел из дома и на­пра­вил­ся на Нор­тум­бер­ленд-стрит. Че­ло­век до­воль­но по­чтен­ной на­руж­но­сти, хотя немнож­ко тол­стый, от­во­рил ему дверь и, услы­шав имя ми­сте­ра Год­ф­ри, тот­час про­вел его в пу­стую ком­на­ту на внут­рен­ней сто­роне дома, в бель­эта­же. Ми­стер Год­ф­ри за­ме­тил две необык­но­вен­ные вещи, когда вошел в ком­на­ту. Во-пер­вых, сла­бый запах му­ску­са и кам­фа­ры; во-вто­рых, ста­рин­ную во­сточ­ную ру­ко­пись, бо­га­то ил­лю­стри­ро­ван­ную ин­дус­ски­ми фи­гу­ра­ми и де­ви­за­ми, ко­то­рая ле­жа­ла раз­вер­ну­той на столе.

Он за­гля­нул в эту книгу, стоя спи­ной к за­пер­той двери, со­об­щав­шей­ся с пе­ред­ней ком­на­той, как вдруг, без ма­лей­ше­го шума, его сзади схва­ти­ли за шею. Он успел лишь за­ме­тить, что рука, схва­тив­шая его за шею, была голая и смуг­лая, но тут глаза его были креп­ко за­вя­за­ны, рот за­ткнут кля­пом, а сам он бро­шен на пол (как ему по­ка­за­лось) двумя лю­дь­ми. Тре­тий об­ша­рил его кар­ма­ны и обыс­кал его без це­ре­мо­ний с ног до го­ло­вы.

Все это на­си­лие со­вер­ша­лось в мерт­вом мол­ча­нии. Когда оно было кон­че­но, неви­ди­мые зло­деи об­ме­ня­лись несколь­ки­ми сло­ва­ми на языке, ко­то­ро­го ми­стер Год­ф­ри не понял, но таким тоном, ко­то­рый ясно вы­ра­жал (для его про­све­щен­но­го слуха) об­ма­ну­тое ожи­да­ние и ярость. Его вдруг при­под­ня­ли с пола, по­са­ди­ли на стул и свя­за­ли по рукам и по ногам. Через ми­ну­ту он по­чув­ство­вал струю воз­ду­ха из от­кры­той двери, при­слу­шал­ся и убе­дил­ся, что остал­ся опять один в ком­на­те.

Про­шло неко­то­рое время, и ми­стер Год­ф­ри услы­шал шум, по­хо­жий на ше­лест жен­ско­го пла­тья. Он при­бли­жал­ся со сто­ро­ны лест­ни­цы и вдруг пре­кра­тил­ся.

Жен­ский крик про­ре­зал эту ат­мо­сфе­ру пре­ступ­ле­ния. Муж­ской голос снизу вос­клик­нул: «Хелло!» Муж­ские шаги по­слы­ша­лись на лест­ни­це. Ми­стер Год­ф­ри по­чув­ство­вал, как чьи-то хри­сти­ан­ские паль­цы раз­вя­зы­ва­ют его и вы­ни­ма­ют изо рта его кляп. Он с удив­ле­ни­ем уви­дел двух при­лич­но­го вида незна­ком­цев и слабо вос­клик­нул:

— Что все это зна­чит?

Незна­ком­цы по­чтен­ной на­руж­но­сти огля­ну­лись во­круг и от­ве­ти­ли:

— Точь-в-точь такой же во­прос мы на­ме­ре­ва­лись за­дать вам.

По­сле­до­ва­ло неиз­беж­ное объ­яс­не­ние. Нет! Будем скру­пу­лез­но точ­ны­ми: по­сле­до­ва­ли ста­кан воды и фла­кон с со­ля­ми, чтобы при­ве­сти в по­ря­док нервы ми­сте­ра Год­ф­ри. Объ­яс­не­ние по­сле­до­ва­ло за этим.

Из рас­ска­за хо­зя­и­на и хо­зяй­ки дома (людей, поль­зу­ю­щих­ся хо­ро­шей ре­пу­та­ци­ей среди со­се­дей) вы­яс­ни­лось, что их пер­вый и вто­рой этажи были на­ня­ты на­ка­нуне на неде­лю джентль­ме­ном по­чтен­ной на­руж­но­сти, тем самым, ко­то­рый от­во­рил дверь на стук ми­сте­ра Год­ф­ри. Джентль­мен за­пла­тил за целую неде­лю впе­ред, ска­зав, что ком­на­ты эти на­доб­ны для трех во­сточ­ных вель­мож, его дру­зей, по­се­тив­ших Ан­глию впер­вые. Утром, в день на­не­се­ния оскорб­ле­ния, два во­сточ­ных незна­ком­ца, в со­про­вож­де­нии их по­чтен­но­го ан­глий­ско­го друга, пе­ре­еха­ли на эту квар­ти­ру. Тре­тье­го ожи­да­ли к ним вско­ре, а по­кла­жа (очень боль­шая, как уве­ря­ли) долж­на была при­быть к ним из та­мож­ни по­поз­же, в тот же день. Минут за де­сять до при­хо­да ми­сте­ра Год­ф­ри явил­ся тре­тий незна­ко­мец. Не про­изо­шло ни­че­го необык­но­вен­но­го, на­сколь­ко это было из­вест­но хо­зя­и­ну и хо­зяй­ке, ко­то­рые на­хо­ди­лись внизу до тех пор, пока, пять минут назад, три ино­стран­ца в со­про­вож­де­нии их ан­глий­ско­го друга все вме­сте вышли из дома и спо­кой­но от­пра­ви­лись пеш­ком по на­прав­ле­нию к Стр­эн­ду. Хо­зяй­ка вспом­ни­ла, что к ним при­хо­дил по­се­ти­тель, и так как она не ви­де­ла, чтобы он вышел из дома, ей по­ка­за­лось стран­ным, по­че­му этого гос­по­ди­на оста­ви­ли на­вер­ху од­но­го. По­со­ве­то­вав­шись с мужем, она нашла нуж­ным удо­сто­ве­рить­ся, не слу­чи­лось ли че­го-ни­будь.

Ре­зуль­тат я уже опи­са­ла выше; на том и кон­чи­лось объ­яс­не­ние хо­зя­и­на и хо­зяй­ки.

В ком­на­те был про­из­ве­ден обыск. Вещи до­ро­го­го ми­сте­ра Год­ф­ри были раз­бро­са­ны во все сто­ро­ны. Когда их со­бра­ли, все ока­за­лось, од­на­ко, на­ли­цо; часы, це­поч­ка, ко­ше­лек, ключи, но­со­вой пла­ток, за­пис­ная книж­ка; все бу­ма­ги, на­хо­див­ши­е­ся при нем, были вни­ма­тель­но пе­ре­бра­ны и остав­ле­ны в со­вер­шен­ной це­ло­сти. Из иму­ще­ства хо­зя­ев дома также не было уне­се­но ни ма­лей­шей ве­щи­цы. Во­сточ­ные вель­мо­жи взяли с собой толь­ко свою ил­лю­стри­ро­ван­ную ру­ко­пись и ни­че­го более.

Что все это озна­ча­ло? Если су­дить с мир­ской точки зре­ния, это, по-ви­ди­мо­му, зна­чи­ло, что ми­стер Год­ф­ри стал, в силу недо­ра­зу­ме­ния, жерт­вою ка­ких-то неиз­вест­ных людей. Ка­кой-то тем­ный за­го­вор имел здесь место, и наш воз­люб­лен­ный невин­ный друг по­пал­ся в сети пре­ступ­ни­ков.

С точки же зре­ния ду­хов­ной, если хри­сти­а­нин, герой сотни че­ло­ве­ко­лю­би­вых побед, по­па­да­ет в ло­вуш­ку, рас­став­лен­ную для него по ошиб­ке, — о, какое это предо­сте­ре­же­ние для осталь­ных из нас быть непре­стан­но на­че­ку! Как быст­ро могут наши соб­ствен­ные тем­ные стра­сти ока­зать­ся во­сточ­ны­ми вель­мо­жа­ми, схва­ты­ва­ю­щи­ми нас вне­зап­но!

Мы долж­ны те­перь оста­вить ми­сте­ра Год­ф­ри на Нор­тум­бер­ленд-стрит и по­сле­до­вать несколь­ко позже уже в дру­гой дом, за ми­сте­ром Лю­ке­ром.

По вы­хо­де из банка ми­стер Люкер по­се­тил раз­лич­ные части Лон­до­на по своим делам. Вер­нув­шись домой, он нашел ожи­дав­шее его пись­мо, ко­то­рое, как ему ска­за­ли, недав­но оста­вил ка­кой-то маль­чик. И тут, как в пись­ме ми­сте­ра Год­ф­ри, по­черк был незна­ком; упо­ми­на­лось имя од­но­го из ино­го­род­них кли­ен­тов ми­сте­ра Лю­ке­ра. Кор­ре­спон­дент со­об­щал (пись­мо было на­пи­са­но от тре­тье­го лица, ве­ро­ят­но, по­мощ­ни­ком), что он был неожи­дан­но вы­зван в Лон­дон, оста­но­вил­ся на пло­ща­ди Аль­фре­да, Тот­тен­х­эм-Корт-род, и же­ла­ет немед­лен­но по­ви­дать ми­сте­ра Лю­ке­ра по по­во­ду одной по­куп­ки, ко­то­рую он со­би­ра­ет­ся сде­лать. Джентль­мен этот был вос­тор­жен­ный со­би­ра­тель во­сточ­ных древ­но­стей и много лет был щед­рым кли­ен­том ми­сте­ра Лю­ке­ра в Лэм­бе­те.

Ми­стер Люкер тот­час взял кэб и по­ехал к сво­е­му щед­ро­му кли­ен­ту.

Ре­ши­тель­но все, что слу­чи­лось с ми­сте­ром Год­ф­ри на Нор­тум­бер­ленд-стрит, по­вто­ри­лось и с ми­сте­ром Лю­ке­ром на пло­ща­ди Аль­фре­да. Опять че­ло­век по­чтен­ной на­руж­но­сти от­во­рил дверь и про­вел гостя в зад­нюю го­сти­ную. Опять на столе ока­за­лась ил­лю­стри­ро­ван­ная ру­ко­пись. Вни­ма­ние Лю­ке­ра было по­гло­ще­но со­вер­шен­но так же, как вни­ма­ние ми­сте­ра Год­ф­ри, этим чуд­ным про­из­ве­де­ни­ем ин­дус­ско­го ис­кус­ства. Он также вдруг по­чув­ство­вал смуг­лую голую руку на своей шее, ему также были за­вя­за­ны глаза и в рот сунут кляп.

Он также был бро­шен на­земь и обыс­кан с ног до го­ло­вы. По­сле­до­вав­ший затем про­ме­жу­ток был длин­нее, чем в слу­чае с ми­сте­ром Год­ф­ри, но и он окон­чил­ся, как пер­вый, тем, что хо­зя­е­ва дома, по­до­зре­вая что-то нелад­ное, пошли на­верх по­смот­реть, что слу­чи­лось. Имен­но такое объ­яс­не­ние, какое хо­зя­ин дома на Нор­тум­бер­ленд-стрит дал ми­сте­ру Год­ф­ри, дал и хо­зя­ин дома на пло­ща­ди Аль­фре­да ми­сте­ру Лю­ке­ру. Оба были об­ма­ну­ты под оди­на­ко­во бла­го­вид­ным пред­ло­гом и туго на­би­тым ко­шель­ком незна­ком­ца по­чтен­ной на­руж­но­сти, ко­то­рый будто бы дей­ство­вал для своих за­гра­нич­ных дру­зей.

Един­ствен­ная раз­ни­ца была в том, что когда раз­бро­сан­ные вещи из кар­ма­нов ми­сте­ра Лю­ке­ра были со­бра­ны с пола, его часы и ко­ше­лек ока­за­лись целы, но (ему не так по­вез­ло, как ми­сте­ру Год­ф­ри) одна из бумаг уне­се­на. Бу­ма­га эта была кви­тан­ци­ей от очень цен­ной вещи, ко­то­рую ми­стер Люкер отдал в тот день на хра­не­ние своим бан­ки­рам. Од­на­ко же до­ку­мент этот был бес­по­ле­зен для вора, по­сколь­ку дра­го­цен­ная вещь долж­на была быть воз­вра­ще­на лишь са­мо­му вла­дель­цу. Как толь­ко ми­стер Люкер при­шел в себя, он по­спе­шил в банк, на тот слу­чай, если воры, обо­крав­шие его, по неве­де­нию явят­ся туда с этою кви­тан­ци­ей. Но в банке никто их не видел ни в тот день, ни впо­след­ствии. Их тол­стый ан­глий­ский друг, по мне­нию бан­ки­ра, разо­брал­ся в кви­тан­ции пре­жде, чем они ре­ши­лись вос­поль­зо­вать­ся ею, и предо­сте­рег их во­вре­мя.

Оба по­стра­дав­ших за­яви­ли об этом деле в по­ли­цию, что вы­зва­ло тща­тель­ные рас­сле­до­ва­ния, про­из­ве­ден­ные с боль­шой энер­ги­ей. По­ли­цей­ские вла­сти при­шли к вы­во­ду, что гра­би­те­ля­ми за­ду­ма­но было по­хи­ще­ние на ос­но­ва­нии по­лу­чен­ных недо­ста­точ­ных све­де­ний. Они явно не были уве­ре­ны в том, про­из­вел или не про­из­вел ми­стер Люкер сдачу своей дра­го­цен­но­сти, а бед­ный бла­го­вос­пи­тан­ный ми­стер Год­ф­ри по­стра­дал от­то­го, что слу­чай­но за­го­во­рил с ним.

При­бавь­те к этому, что от­сут­ствие ми­сте­ра Год­ф­ри на нашем ми­тин­ге в по­не­дель­ник было вы­зва­но необ­хо­ди­мо­стью для него при­сут­ство­вать в этот день на со­ве­ща­нии по­ли­цей­ских вла­стей, — и вы по­лу­чи­те все тре­бу­е­мые объ­яс­не­ния, а я смогу пе­рей­ти к скром­но­му рас­ска­зу о пе­ре­жи­том мною лично на Мон­те­гю-сквер.

Я ак­ку­рат­но яви­лась во втор­ник к зав­тра­ку.

Доб­рей­шая те­туш­ка Ве­рин­дер при­ня­ла меня со своей обыч­ной лю­без­но­стью.

Но вско­ре же я за­ме­ти­ла, что в семье не все бла­го­по­луч­но. Те­туш­ка бро­си­ла несколь­ко тре­вож­ных взгля­дов на дочь. Вся­кий раз, как я гляжу на Рэ­чель, я не могу не удив­лять­ся, каким об­ра­зом такая ни­чтож­ная де­вуш­ка может быть до­че­рью таких за­ме­ча­тель­ных ро­ди­те­лей, как сэр Джон и леди Ве­рин­дер.

Те­перь же она не толь­ко разо­ча­ро­ва­ла, она прямо шо­ки­ро­ва­ла меня. В ее раз­го­во­ре и об­ра­ще­нии за­мет­но было от­сут­ствие вся­кой бла­го­вос­пи­тан­ной вы­держ­ки, очень непри­ят­ное на мой взгляд. Она была одер­жи­ма ка­ким-то ли­хо­ра­доч­ным вол­не­ни­ем, за­став­ляв­шим ее гром­ко хо­хо­тать и быть гре­хов­но-ка­приз­ной и раз­бор­чи­вой в ку­ша­ньях и на­пит­ках за зав­тра­ком. Мне очень было жаль ее бед­ную мать, даже пре­жде, чем ис­тин­ное по­ло­же­ние вещей сде­ла­лось мне из­вест­ным.

По окон­ча­нии зав­тра­ка те­туш­ка ска­за­ла:

— Помни, что док­тор пред­пи­сал, Рэ­чель, чтобы ты тихо по­си­де­ла за книж­кой после еды.

— Я пойду в биб­лио­те­ку, мама, — от­ве­ти­ла она. — Но если Год­ф­ри при­е­дет, ве­ли­те мне ска­зать. Я уми­раю от же­ла­ния узнать по­дроб­нее о его при­клю­че­нии на Нор­тум­бер­ленд-стрит.

Она по­це­ло­ва­ла мать в лоб и по­смот­ре­ла в мою сто­ро­ну.

— Про­щай­те, Клак! — про­из­нес­ла она небреж­но.

Ее дер­зость не вы­зва­ла во мне гнев­ных чувств. Я толь­ко сде­ла­ла осо­бую за­руб­ку в па­мя­ти, чтобы по­мо­лить­ся за нее. Когда мы оста­лись одни, те­туш­ка рас­ска­за­ла мне ужас­ную ис­то­рию об ин­дий­ском ал­ма­зе, ко­то­рую, как с ра­до­стью я узна­ла, мне нет ни­ка­кой на­доб­но­сти здесь пе­ре­ска­зы­вать. Она не скры­ва­ла от меня, что пред­по­чла бы со­хра­нить ее в тайне. Но те­перь, когда все слуги узна­ли о про­па­же ал­ма­за и когда неко­то­рые об­сто­я­тель­ства по­па­ли даже в га­зе­ты и по­сто­рон­ние люди рас­суж­да­ют о том, есть ли ка­кая-ни­будь связь между слу­чив­шим­ся в по­ме­стье леди Ве­рин­дер и про­ис­ше­стви­я­ми на Нор­тум­бер­ленд-стрит и на пло­ща­ди Аль­фре­да, — уже нет смыс­ла скрыт­ни­чать, и пол­ная от­кро­вен­ность ста­но­вит­ся не толь­ко доб­ро­де­те­лью, но и необ­хо­ди­мо­стью.

Мно­гие, услы­шав то, что я услы­ша­ла, были бы, ве­ро­ят­но, крайне изум­ле­ны.

Но я, зная, что ха­рак­тер Рэ­чель с дет­ства не под­вер­гал­ся ис­прав­ле­нию, была под­го­тов­ле­на ко всему, что те­туш­ка могла мне ска­зать о своей до­че­ри. Могло быть еще хуже и окон­чить­ся убий­ством, а я все-та­ки ска­за­ла бы себе:

«Есте­ствен­ный ре­зуль­тат! О боже, боже, — есте­ствен­ный ре­зуль­тат!» Меня по­ко­ро­би­ли лишь меры, какие при­ня­ла те­туш­ка в дан­ном слу­чае. Вот уж тут сле­до­ва­ло бы дей­ство­вать пас­то­ру, а леди Ве­рин­дер счи­та­ла, что надо об­ра­тить­ся к врачу. Свою мо­ло­дость моя бед­ная те­туш­ка про­ве­ла в без­бож­ном доме сво­е­го отца. Опять есте­ствен­ный ре­зуль­тат! О боже, боже, — опять есте­ствен­ный ре­зуль­тат!

— Док­то­ра пред­пи­са­ли Рэ­чель дви­же­ние и раз­вле­че­ния и на­стой­чи­во убеж­да­ли меня от­вле­кать ее мысли от про­шло­го, — ска­за­ла леди Ве­рин­дер. — Я при­ла­гаю все силы, чтобы ис­пол­нить эти пред­пи­са­ния. Но стран­ное при­клю­че­ние с Год­ф­ри слу­чи­лось в самое неудач­ное время. Рэ­чель сразу встре­во­жи­лась и взвол­но­ва­лась, как толь­ко услы­ша­ла об этом. Она не да­ва­ла мне покоя до тех пор, пока я не на­пи­са­ла и не при­гла­си­ла моего пле­мян­ни­ка Эбль­у­ай­та при­е­хать к нам. Она про­яви­ла ин­те­рес и к дру­го­му че­ло­ве­ку, с ко­то­рым так же грубо по­сту­пи­ли, — к ми­сте­ру Лю­ке­ру, или как его? Хотя, ра­зу­ме­ет­ся, это уже со­вер­шен­но по­сто­рон­ний для нее че­ло­век.

— Ваше зна­ние света, милая те­туш­ка, го­раз­до выше моего, — от­ве­ти­ла я недо­вер­чи­во. — Но долж­на же быть при­чи­на для та­ко­го стран­но­го по­ве­де­ния Рэ­чель. Она скры­ва­ет гре­хов­ную тайну от вас и от всех. Нет ли че­го-ни­будь та­ко­го в этих недав­них про­ис­ше­стви­ях, что угро­жа­ет от­кры­тию ее тайны?

— От­кры­тию? — пе­ре­спро­си­ла те­туш­ка. — Что вы хо­ти­те этим ска­зать?

От­кры­тию через Лю­ке­ра? От­кры­тию через моего пле­мян­ни­ка?

Едва эти слова со­рва­лись с ее губ, как вме­ша­лось само про­ви­де­ние. Слуга от­крыл двери и до­ло­жил о ми­сте­ре Год­ф­ри Эбль­у­ай­те.


Глава 2


Ми­стер Год­ф­ри явил­ся вслед за до­кла­дом, — имен­но так, как ми­стер Год­ф­ри де­ла­ет все, — в самое над­ле­жа­щее время. Он вошел не на­столь­ко быст­ро, чтобы ис­пу­гать вас. И не на­столь­ко мед­лен­но, чтобы до­ста­вить вам двой­ное неудоб­ство ожи­да­ния у от­кры­той двери.

— Сту­пай к мисс Ве­рин­дер, — об­ра­ти­лась те­туш­ка к слуге, — и скажи ей, что ми­стер Эбль­у­айт здесь.

Мы обе осве­до­ми­лись о его здо­ро­вье. Мы обе вме­сте спро­си­ли, опра­вил­ся ли он после страш­но­го при­клю­че­ния на про­шлой неде­ле. С со­вер­шен­ней­шим так-том успел он от­ве­тить нам обеим в одну и ту же ми­ну­ту. Леди Ве­рин­дер он от­ве­тил, а мне до­ста­лась его оча­ро­ва­тель­ная улыб­ка.

— Чем за­слу­жил я все это со­чув­ствие? — вос­клик­нул он с бес­ко­неч­ной неж­но­стью. — Милая те­туш­ка! Милая мисс Клак! Меня лишь при­ня­ли за ко­го-то дру­го­го; мне лишь за­вя­за­ли глаза; меня лишь едва не за­ду­ши­ли; меня лишь бро­си­ли на спину на очень тон­кий ковер, по­кры­вав­ший ка­кой-то осо­бен­но жест­кий пол. Ведь могло быть го­раз­до хуже! Я мог быть убит, меня могли обо­красть. Чего я ли­шил­ся? Ни­че­го, кроме Нерв­ной Силы, ко­то­рую закон не при­зна­ет соб­ствен­но­стью, так что, в стро­гом смыс­ле, я не ли­шил­ся ни­че­го.

Если б я мог по­сту­пить по-сво­е­му, я умол­чал бы об этом при­клю­че­нии. Мне непри­ят­на вся эта су­ма­то­ха и глас­ность. Но ми­стер Люкер раз­гла­сил свои обиды, и, как есте­ствен­ное след­ствие, были раз­гла­ше­ны, в свою оче­редь, и мои обиды. Я сде­лал­ся соб­ствен­но­стью газет, так что крот­ко­му чи­та­те­лю скоро на­до­ест этот пред­мет. Мне са­мо­му он на­до­ел. Дай бог, чтобы крот­кий чи­та­тель ско­рее по­сле­до­вал моему при­ме­ру! Как здо­ро­вье милой Рэ­чель? Все ли еще на­сла­жда­ет­ся она лон­дон­ски­ми раз­вле­че­ни­я­ми? Очень рад слы­шать это.

Мисс Клак, мне нужно ваше снис­хож­де­ние. Я ужас­но за­пу­стил свои дела по ко­ми­те­ту и своих лю­без­ных дам. Но я на­де­юсь за­гля­нуть на сле­ду­ю­щей неде­ле в об­ще­ство ма­те­рин­ско­го по­пе­чи­тель­ства. Много ли вы успе­ли сде­лать в по­не­дель­ник? Имеет ли ко­ми­тет ка­кие-ни­будь на­деж­ды на­счет бу­ду­ще­го? Много ли у нас за­па­се­но пан­та­лон?

Нель­зя было усто­ять про­тив небес­ной кро­то­сти его улыб­ки. Глу­би­на его бар­ха­ти­сто­го го­ло­са уси­ли­ва­ла его оча­ро­ва­ние и по­вы­ша­ла мой ин­те­рес к де­ло­во­му во­про­су, с ко­то­рым он об­ра­тил­ся ко мне. У нас было за­па­се­но слиш­ком много пан­та­лон; мы были со­вер­шен­но за­ва­ле­ны ими. Я толь­ко что хо­те­ла об этом ска­зать, как дверь опять от­во­ри­лась, и ве­я­ние мир­ской тре­во­ги во­рва­лось в ком­на­ту в лице мисс Ве­рин­дер.

Она под­бе­жа­ла к ми­сте­ру Год­ф­ри с непри­лич­ной быст­ро­той, с ужас­но рас­тре­пан­ны­ми во­ло­са­ми и непри­стой­но рас­крас­нев­шим­ся лицом.

— Как я рада ви­деть вас, Год­ф­ри! — об­ра­ти­лась она к нему тем от­кры­то-при­я­тель­ским тоном, с каким один мо­ло­дой че­ло­век об­ра­ща­ет­ся к дру­го­му. — Как жаль, что вы не за­хва­ти­ли с собой ми­сте­ра Лю­ке­ра! Вы и он, — пока длит­ся наша по­след­няя сен­са­ция, — сей­час самые ин­те­рес­ные люди во всем Лон­доне. Это боль­но го­во­рить, это неесте­ствен­но, от этого ин­стинк­тив­но со­дро­га­ет­ся упо­ря­до­чен­ная на­ту­ра, по­доб­ная мисс Клак. Все равно. Рас­ска­жи­те мне сей­час пол­но­стью ис­то­рию на Нор­тум­бер­ленд-стрит. Я знаю, что га­зе­ты кое о чем не упо­мя­ну­ли.

Даже милый ми­стер Год­ф­ри уна­сле­до­вал пад­шую на­ту­ру, до­став­шу­ю­ся нам всем от Адама, — весь­ма ни­чтож­ную долю че­ло­ве­че­ско­го на­след­ства, но — увы!

— все же уна­сле­до­вал. При­зна­юсь, мне тяжко было ви­деть, как он взял руку Рэ­чель в обе свои руки и тихо при­ло­жил ее к левой сто­роне сво­е­го жи­ле­та.

Это было пря­мым по­ощ­ре­ни­ем ее без­удерж­ной ма­не­ре раз­го­во­ра и ее дерз­ко­му на­ме­ку на меня.

— Дра­жай­шая Рэ­чель, — про­мол­вил он тем самым го­ло­сом, ко­то­рый по­тряс меня, когда он го­во­рил о наших на­деж­дах и наших пан­та­ло­нах, — га­зе­ты рас­ска­за­ли вам все — и рас­ска­за­ли го­раз­до лучше, чем мог бы я.

— Год­ф­ри счи­та­ет, что мы при­пи­сы­ва­ем слиш­ком много зна­че­ния этому делу, — за­ме­ти­ла те­туш­ка. — Он толь­ко сей­час го­во­рил нам, что ему не хо­чет­ся рас­ска­зы­вать об этом.

— По­че­му?

Она за­да­ла этот во­прос, вне­зап­но сверк­нув гла­за­ми и уста­вив­шись прямо в лицо ми­сте­ру Год­ф­ри.

— Рэ­чель, ми­лоч­ка, — за­про­те­сто­ва­ла я мягко, — ис­тин­ное ве­ли­чие и ис­тин­ное му­же­ство все­гда скром­ны!

— Вы доб­рый малый, Год­ф­ри, — про­дол­жа­ла она, но об­ра­щая на меня ни ма­лей­ше­го вни­ма­ния, — но я уве­ре­на, что в вас нет ни­ка­ко­го ве­ли­чия; я не верю, чтобы вы об­ла­да­ли ка­ким-ли­бо осо­бым му­же­ством; и я твер­до убеж­де­на, что у вас есть лич­ная при­чи­на не го­во­рить о вашем при­клю­че­нии на Нор­тум­бер­ленд-стрит. И я на­ме­ре­ва­юсь узнать эту при­чи­ну.

— При­чи­на очень про­стая, и при­знать­ся в ней очень легко, — от­ве­тил он с ве­ли­чай­шим к ней снис­хож­де­ни­ем, — мне на­до­е­ло го­во­рить об этом.

— Вам на­до­е­ло? Милый Год­ф­ри, я сде­лаю вам за­ме­ча­ние.

— Какое?

— Вы про­во­ди­те че­ре­с­чур много вре­ме­ни в жен­ском об­ще­стве. Вы усво­и­ли там две пре­сквер­ные при­выч­ки: се­рьез­но раз­го­ва­ри­вать о пу­стя­ках и лгать из од­но­го удо­воль­ствия го­во­рить ложь. Вы не мо­же­те го­во­рить прямо с ва­ши­ми обо­жа­тель­ни­ца­ми. Но я на­ме­ре­ва­юсь за­ста­вить вас со мною го­во­рить прямо.

По­ди­те сюда и сядь­те. Я горю нетер­пе­ни­ем за­бро­сать вас пря­мы­ми во­про­са­ми и на­де­юсь за­ста­вить вас дать мне пря­мые от­ве­ты.

Она пря­мо-та­ки по­та­щи­ла его через всю ком­на­ту к стулу у окна, где свет падал бы на его лицо. Мне тя­же­ла необ­хо­ди­мость опи­сы­вать по­доб­ные речи и по­ступ­ки. Но между чеком ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка, с одной сто­ро­ны, и свя­той по­треб­но­стью в прав­де с дру­гой, — что в силах я сде­лать? Я взгля­ну­ла на те­туш­ку. Она си­де­ла непо­движ­но, по-ви­ди­мо­му от­нюдь не рас­по­ло­жен­ная вме­ши­вать­ся. Ни­ко­гда рань­ше не ви­де­ла я ее в таком оце­пе­не­нии. Это была, быть может, ре­ак­ция после бес­по­кой­но­го вре­ме­ни, про­ве­ден­но­го в де­ревне.

Между тем Рэ­чель села у окна с ми­сте­ром Год­ф­ри. Она при­ня­лась за во­про­сы, ко­то­ры­ми гро­зи­ла ему, так же мало об­ра­щая вни­ма­ния на свою мать и на меня, как если бы нас вовсе не было в ком­на­те.

— По­ли­ция ни­че­го не от­кры­ла, Год­ф­ри?

— Ре­ши­тель­но ни­че­го.

— Это дей­стви­тель­но прав­да, что три че­ло­ве­ка, рас­ста­вив­шие вам ло­вуш­ку, были те самые, ко­то­рые потом рас­ста­ви­ли ло­вуш­ку ми­сте­ру Лю­ке­ру?

— Не может быть ни­ка­ко­го со­мне­ния в этом, милая Рэ­чель.

— И ни ма­лей­ше­го следа этих людей не было най­де­но?

— Ни ма­лей­ше­го.

— Ду­ма­ют — не прав­да ли? — что это те самые три ин­ду­са, ко­то­рые при­хо­ди­ли к нам в де­ревне?

— Кое-кто ду­ма­ет так.

— А вы это ду­ма­е­те?

— До­ро­гая моя, они за­вя­за­ли мне глаза, пре­жде чем я успел уви­деть их лица. Я ре­ши­тель­но ни­че­го не знаю об этом. Как могу я вы­ска­зы­вать ка­кое-ни­будь мне­ние?

Она, не сму­ща­ясь, про­дол­жа­ла свои во­про­сы.

— Я хочу узнать что-ни­будь о ми­сте­ре Лю­ке­ре, Год­ф­ри.

— Опять мне не везет, Рэ­чель. Никто не знает о ми­сте­ре Лю­ке­ре менее моего.

— Вы не ви­де­лись с ним рань­ше, до встре­чи в банке?

— Ни­ко­гда.

— А позд­нее вы его ви­де­ли?

— Да. Нас до­пра­ши­ва­ли, и вме­сте, и по­оди­ноч­ке, в по­ли­ции.

— У ми­сте­ра Лю­ке­ра, ка­жет­ся, от­ня­ли рас­пис­ку, ко­то­рую он по­лу­чил от сво­е­го бан­ки­ра. Что это за рас­пис­ка?

— На ка­кую-то дра­го­цен­ность, ко­то­рую он отдал на хра­не­ние в банк.

— Так и было ска­за­но в га­зе­тах. Но если этого до­ста­точ­но для чи­та­те­лей во­об­ще, то мне этого мало. В рас­пис­ке бан­ки­ра было, ве­ро­ят­но, ука­за­но, что это за дра­го­цен­ность?

— Я слы­шал, Рэ­чель, что в рас­пис­ке ни­че­го не было ука­за­но.

Дра­го­цен­ность, при­над­ле­жа­щая ми­сте­ру Лю­ке­ру, за­пе­ча­тан­ная его пе­ча­тью и от­дан­ная в банк на хра­не­ние, с тем чтобы быть вы­дан­ной об­рат­но толь­ко од­но­му ему, — вот ее форма, и вот все, что я знаю об этом.

Рэ­чель по­мол­ча­ла с ми­ну­ту, взгля­ну­ла на мать и вздох­ну­ла. Потом опять пе­ре­ве­ла глаза на ми­сте­ра Год­ф­ри и про­дол­жа­ла:

— Наши част­ные дела, ка­жет­ся, по­па­ли в га­зе­ты?

— С при­скор­би­ем дол­жен со­знать­ся, что это так.

— И кое-ка­кие празд­ные люди, со­вер­шен­но чужие нам, ста­ра­ют­ся уста­но­вить связь между тем, что слу­чи­лось в нашем доме в Йорк­ши­ре, и тем, что про­изо­шло после этого здесь, в Лон­доне?

— Боюсь, что лю­бо­пыт­ство пуб­ли­ки на­прав­ле­но имен­но в эту сто­ро­ну.

— Люди, утвер­жда­ю­щие, что трое неиз­вест­ных, оскор­бив­ших вас и ми­сте­ра Лю­ке­ра, это те же ин­ду­сы, го­во­рят также, что и дра­го­цен­ность…

Тут Рэ­чель оста­но­ви­лась. Она де­ла­лась по­сте­пен­но все блед­нее и блед­нее.

Необык­но­вен­но чер­ные во­ло­сы ее сде­ла­ли эту блед­ность, по кон­трасту, такой страш­ной, что мы все ду­ма­ли, она упа­дет в об­мо­рок в ту ми­ну­ту, когда оста­но­ви­лась на се­ре­дине сво­е­го во­про­са. Милый ми­стер Год­ф­ри сде­лал вто­рую по­пыт­ку встать со стула. Те­туш­ка умо­ля­ла ее не го­во­рить более. Я по­спе­ши­ла на по­мощь те­туш­ке со скром­ным за­ло­гом мира в виде склян­ки с ню­ха­тель­ной солью.

— Год­ф­ри, оста­вай­тесь на своем месте. Мама, нет ни ма­лей­шей при­чи­ны пу­гать­ся за меня. Клак, вы уми­ра­е­те от же­ла­ния услы­шать конец, — я не упаду в об­мо­рок спе­ци­аль­но для того, чтобы сде­лать вам одол­же­ние.

Та­ко­вы были под­лин­ные ее слова, я за­пи­са­ла их в днев­ни­ке тот­час, как вер­ну­лась домой.

Она опять об­ра­ти­лась к ми­сте­ру Год­ф­ри. С упор­ством, на ко­то­рое страш­но было смот­реть, она опять вер­ну­лась к пре­рван­ной фразе, на ко­то­рой оста­но­ви­лась, и до­кон­чи­ла ее:

— Ска­жи­те мне прямо, Год­ф­ри, го­во­рит ли кто-ни­будь, что дра­го­цен­ность ми­сте­ра Лю­ке­ра — Лун­ный ка­мень?

Едва лишь упо­ми­на­ние об ал­ма­зе со­рва­лось с ее губ, я уви­де­ла пе­ре­ме­ну в моем чуд­ном друге. Лицо его по­тем­не­ло. Его по­ки­ну­ла при­су­щая ему мяг­кость в об­ра­ще­нии, со­став­ляв­шая одну из глав­ных его пре­ле­стей. Ответ его был пре­ис­пол­нен бла­го­род­но­го него­до­ва­ния.

— Они го­во­рят это! — вос­клик­нул он. — Есть люди, не оста­нав­ли­ва­ю­щи­е­ся перед тем, чтобы об­ви­нить ми­сте­ра Лю­ке­ра в об­мане во имя ка­ких-то част­ных лич­ных ин­те­ре­сов. Он снова и снова тор­же­ствен­но кля­нет­ся в ответ на кле­ве­ту, что ни­ко­гда в жизни даже и не слы­шал о Лун­ном камне. А эти низ­кие люди от­ве­ча­ют, — без тени ка­ких-ли­бо до­ка­за­тельств, — что у него есть при­чи­ны быть скрыт­ным. Мы от­ка­зы­ва­ем­ся ве­рить его клят­ве! Стыд и позор!

Пока он го­во­рил, Рэ­чель гля­де­ла на него как-то стран­но, — не бе­русь опи­сать, до чего стран­но. Когда он кон­чил, она ска­за­ла:

— Если при­нять во вни­ма­ние, что ми­стер Люкер едва вам зна­ком, вы что-то уж очень го­ря­чо ра­ту­е­те за его ин­те­ре­сы, Год­ф­ри.

Мой та­лант­ли­вый друг дал ей один из самых ис­тин­но-еван­гель­ских от­ве­тов, какие я ко­гда-ли­бо в жизни слы­ша­ла:

— На­де­юсь, Рэ­чель, я го­ря­чо ратую за ин­те­ре­сы каж­до­го при­тес­ня­е­мо­го че­ло­ве­ка.

Тон, каким были ска­за­ны эти слова, мог бы рас­то­пить ка­мень. Но — о, дру­зья мои! — что такое твер­дость камня? Ничто перед твер­до­стью необ­ра­щен­но­го серд­ца че­ло­ве­че­ско­го! Она фырк­ну­ла. Я крас­нею, вспо­ми­ная это: фырк­ну­ла ему в лицо.

— При­бе­ре­ги­те ваши бла­го­род­ные фразы для жен­ско­го ко­ми­те­та, Год­ф­ри. Я убеж­де­на, что скан­дал, кос­нув­ший­ся Лю­ке­ра, не по­ща­дил и вас.

Даже оце­пе­не­ние те­туш­ки про­шло при этих сло­вах.

— Рэ­чель, до­ро­гая, — всту­пи­лась она, — вы не име­е­те права так го­во­рить!

— Я не имею в виду ни­че­го пло­хо­го, мама, я го­во­рю это с доб­ры­ми на­ме­ре­ни­я­ми. По­тер­пи­те еще ми­нут­ку, и вы уви­ди­те.

Она опять взгля­ну­ла на ми­сте­ра Год­ф­ри с вы­ра­же­ни­ем, по­хо­жим на вне­зап­ную жа­лость. Она зашла так да­ле­ко, так несов­ме­сти­мо с жен­ским до­сто­ин­ством, что поз­во­ли­ла себе взять его за руку.

— Я уве­ре­на, что до­га­ды­ва­юсь о при­чине ва­ше­го неже­ла­ния го­во­рить на эту тему с моей ма­те­рью и со мной. Несчаст­ная слу­чай­ность со­еди­ни­ла ваше имя в гла­зах людей с име­нем ми­сте­ра Лю­ке­ра. Вы рас­ска­за­ли мне о скан­даль­ных слу­хах, ко­то­рые ходят про него. Ска­жи­те мне, какие скан­даль­ные слухи ходят про вас?

Даже в эту ми­ну­ту милый ми­стер Год­ф­ри, все­гда го­то­вый от­ве­чать доб­ром на зло, по­пы­тал­ся по­ща­дить ее.

— Не спра­ши­вай­те меня! — ска­зал он. — Лучше по­за­бу­дем об этом, Рэ­чель, право же, лучше!

— Я хочу это знать! — вскри­ча­ла она ярост­но, во всю мощь сво­е­го го­ло­са.

— От­веть­те ей, Год­ф­ри, — вме­ша­лась те­туш­ка, — ничто так не по­вре­дит ей сей­час, как ваше мол­ча­ние.

Кра­си­вые глаза ми­сте­ра Год­ф­ри на­пол­ни­лись сле­за­ми. Он устре­мил на нее по­след­ний умо­ля­ю­щий взгляд и про­из­нес на­ко­нец ро­ко­вые слова:

— Если вы хо­ти­те знать, Рэ­чель, слух идет, что Лун­ный ка­мень в за­кла­де у ми­сте­ра Лю­ке­ра и что я — тот че­ло­век, кто за­ло­жил его.

Она вско­чи­ла на ноги со сто­ном. Она по­пе­ре­мен­но гля­де­ла то на те­туш­ку, то на ми­сте­ра Год­ф­ри с таким безум­ным видом, что я, право же, по­ду­ма­ла: уж не сошла ли она с ума?

— Не го­во­ри­те со мной! Не до­тра­ги­вай­тесь до меня! — вос­клик­ну­ла она, от­ша­ты­ва­ясь от нас всех, слов­но за­гнан­ный зверь, в даль­ний угол ком­на­ты. — Это моя вина! Я долж­на ис­пра­вить ее! Я при­нес­ла в жерт­ву себя — это мое право. Но ви­деть, как гиб­нет невин­ный че­ло­век, хра­нить тайну, раз­ру­шая ему жизнь? О гос­по­ди! Это слиш­ком ужас­но! Я не могу этого вы­не­сти!

Те­туш­ка при­под­ня­лась со стула и вдруг снова села. Она оклик­ну­ла меня сла­бым го­ло­сом, ука­зав на фла­кон в своей ра­бо­чей кор­зин­ке.

— Ско­рей, — шеп­ну­ла она, — шесть ка­пель с водой. Чтобы Рэ­чель не за­ме­ти­ла!

При дру­гих об­сто­я­тель­ствах я нашла бы это стран­ным. Но сей­час не было вре­ме­ни ду­мать, — нужно было дать ле­кар­ство. Милый ми­стер Год­ф­ри бес­со­зна­тель­но помог мне скрыть это от Рэ­чель, го­во­ря ей на дру­гом конце ком­на­ты сдер­жан­ным го­ло­сом:

— Право же, право же, вы пре­уве­ли­чи­ва­е­те, — услы­ша­ла я его слова. — Моя ре­пу­та­ция слиш­ком без­упреч­на, для того чтоб ее могла по­гу­бить такая ми­мо­лет­ная кле­ве­та. Все это по­за­бу­дет­ся через неде­лю. Пе­ре­ста­нем го­во­рить об этом.

Она оста­лась со­вер­шен­но нечув­стви­тель­на даже к та­ко­му ве­ли­ко­ду­шию. Она вела себя все хуже и хуже.

— Я долж­на и хочу пре­сечь эту кле­ве­ту, — ска­за­ла она. — Мама, по­слу­шай­те, что я скажу. Мисс Клак, по­слу­шай­те, что я скажу. Я знаю руку, взяв­шую Лун­ный ка­мень. Я знаю, — она сде­ла­ла силь­ное уда­ре­ние на этих сло­вах; она топ­ну­ла ногою в яро­сти, овла­дев­шей ею, — я знаю, что Год­ф­ри Эбль­у­айт неви­но­вен ! Ве­ди­те меня к судье, Год­ф­ри! Ве­ди­те меня к судье, и я при­сяг­ну в этом!

Те­туш­ка схва­ти­ла меня за руку и шеп­ну­ла:

— За­го­ро­ди­те меня от них ми­ну­ты на две. Не до­пус­кай­те, чтобы Рэ­чель уви­де­ла меня.

Си­не­ва­тый от­те­нок, про­сту­пив­ший на лице ее, ужас­нул меня. Она уви­де­ла, что я ис­пу­га­лась.

— Капли по­пра­вят дело ми­ну­ты через две, — шеп­ну­ла она и, за­крыв глаза, стала ждать их дей­ствия.

По­ку­да это про­дол­жа­лось, я слы­ша­ла, как милый ми­стер Год­ф­ри крот­ко воз­ра­жал:

— Ваше имя не долж­но быть свя­за­но с та­ки­ми де­ла­ми. Ваша ре­пу­та­ция, воз­люб­лен­ная Рэ­чель, слиш­ком чиста и слиш­ком свя­щен­на для того, чтобы с нею можно было шу­тить!

— Моя ре­пу­та­ция! — Она раз­ра­зи­лась хо­хо­том. — Меня об­ви­ня­ют, Год­ф­ри, так же как и вас. Луч­ший сыщик в Ан­глии убеж­ден, что я укра­ла свой соб­ствен­ный алмаз. Спро­си­те его мне­ние, и он вам ска­жет, что я за­ло­жи­ла Лун­ный ка­мень в упла­ту своих сек­рет­ных дол­гов!

Она за­мол­ча­ла, пе­ре­бе­жа­ла в ком­на­ту и упала на ко­ле­ни у ног ма­те­ри.

— О, мама! мама! мама! Я, долж­но быть, су­ма­сшед­шая, не прав­да ли? Не от­крыть ис­ти­ны даже те­перь !

Она была так воз­буж­де­на, что не за­ме­ти­ла со­сто­я­ния своей ма­те­ри. Она опять вско­чи­ла на ноги и в одно мгно­ве­ние очу­ти­лась возле ми­сте­ра Год­ф­ри.

— Я не поз­во­лю, чтобы вас, не поз­во­лю, чтобы ка­ко­го-ни­будь невин­но­го че­ло­ве­ка об­ви­ни­ли и обес­че­сти­ли по моей вине. Если вы не хо­ти­те по­ве­сти меня к судье, на­пи­ши­те сей­час за­яв­ле­ние о вашей неви­нов­но­сти, и я под­пи­шу его. Сде­лай­те, что я го­во­рю вам, Год­ф­ри, или я на­пе­ча­таю об этом в га­зе­тах, вы­бе­гу и стану кри­чать об этом на ули­цах!

Мы не ста­нем уве­рять, что слова эти были вну­ше­ны угры­зе­ни­я­ми со­ве­сти, — мы ска­жем, что они были вну­ше­ны ис­те­ри­кой. Снис­хо­ди­тель­ный ми­стер Год­ф­ри успо­ко­ил ее, взяв лист бу­ма­ги и на­пи­сав за­яв­ле­ние. Она под­пи­са­ла его с ли­хо­ра­доч­ной то­роп­ли­во­стью.

— По­ка­зы­вай­те это везде, не ду­май­те обо мне, — ска­за­ла она, по­да­вая ему бу­ма­гу. — Боюсь, Год­ф­ри, что в мыс­лях моих я не была к вам до сих пор спра­вед­ли­ва. Вы не такой эго­ист, вы го­раз­до доб­рее, чем я ду­ма­ла.

При­хо­ди­те к нам, когда смо­же­те, и я по­ста­ра­юсь за­гла­дить ту неспра­вед­ли­вость, с ко­то­рой обо­шлась с вами.

Она по­да­ла ему руку. Увы! Как жалка наша пад­шая на­ту­ра! Увы! Ми­стер Год­ф­ри — он не толь­ко за­был­ся до такой сте­пе­ни, что по­це­ло­вал ее руку, — он от­ве­тил ей крот­ким тоном, ко­то­рый сам по себе, при дан­ных об­сто­я­тель­ствах, был гре­хов­ным:

— Я приду, до­ро­гая, с усло­ви­ем, чтобы мы боль­ше не го­во­ри­ли об этом нена­вист­ном пред­ме­те.

Пре­жде чем кто-ни­будь из нас успел ска­зать еще слово, раз­дал­ся гром­кий стук в дверь. Я вы­гля­ну­ла в окно и уви­де­ла Мир­ское, Плоть и Дья­во­ла, ожи­дав­ших перед домом в виде ка­ре­ты и ло­ша­дей, на­пуд­рен­но­го лакея и трех жен­щин, оде­тых до такой сте­пе­ни смело, что еще ни разу в моей жизни не до­во­ди­лось мне ви­деть что-ли­бо по­доб­ное.

Рэ­чель вздрог­ну­ла и при­ш­ла в себя. Она при­бли­зи­лась к своей ма­те­ри.

— За мной за­еха­ли взять меня на цве­точ­ную вы­став­ку, — ска­за­ла она. — Одно сло­веч­ко, мама, пре­жде чем я пойду. Я не огор­чи­ла вас?

Капли про­из­ве­ли свое дей­ствие. Цвет лица бед­ной моей тетки при­нял свой есте­ствен­ный от­те­нок.

— Нет, нет, душа моя, — ска­за­ла она, — по­ез­жай со сво­и­ми дру­зья­ми и по­ве­се­лись.

Дочь на­кло­ни­лась к ней и по­це­ло­ва­ла ее.

Я сто­я­ла возле двери, когда Рэ­чель вы­хо­ди­ла из ком­на­ты. Новая пе­ре­ме­на — она была в сле­зах. Я с ин­те­ре­сом на­блю­да­ла за мгно­вен­ным смяг­че­ни­ем этого оже­сто­чен­но­го серд­ца. Я склон­на уже была ска­зать ей несколь­ко се­рьез­ных слов. Увы! Моя сим­па­тия, вы­зван­ная доб­ры­ми на­ме­ре­ни­я­ми, толь­ко оскор­би­ла ее. «С какой стати вы жа­ле­е­те меня? — спро­си­ла она горь­ким ше­по­том. — Разве вы не ви­ди­те, что я счаст­ли­ва? Я еду на цве­точ­ную вы­став­ку, Клак; и у меня самая кра­си­вая шляп­ка во всем Лон­доне». Она за­вер­ши­ла эту на­смеш­ку надо мной воз­душ­ным по­це­лу­ем в мой адрес и вы­бе­жа­ла из ком­на­ты.

Вер­нув­шись к те­туш­ке, я за­ме­ти­ла, что милый ми­стер Год­ф­ри тихо ищет что-то по всем углам ком­на­ты. Пре­жде чем я успе­ла пред­ло­жить ему по­мощь, он уже нашел то, что искал. Он вер­нул­ся к своей тетке и ко мне с за­яв­ле­ни­ем о его неви­нов­но­сти в одной руке и с ко­ро­боч­кой сер­ных спи­чек в дру­гой.

— До­ро­гая тетя, ма­лень­кий за­го­вор, — ска­зал он. — До­ро­гая мисс Клак, бла­го­че­сти­вый обман, из­ви­ни­тель­ный даже с точки зре­ния вашей вы­со­кой нрав­ствен­ной пря­мо­ты! Прошу вас, оставь­те Рэ­чель в убеж­де­нии, что я при­ни­маю ве­ли­ко­душ­ное са­мо­по­жерт­во­ва­ние, с каким она под­пи­са­ла эту бу­ма­гу.

И прошу вас, будь­те сви­де­тель­ни­ца­ми, что я уни­что­жил эту бу­ма­гу в вашем при­сут­ствии, пре­жде чем выйти из этого дома!

Он зажег спич­ку и сжег бу­ма­гу на та­рел­ке, сто­яв­шей на столе.

— Ма­лень­кая непри­ят­ность, слу­чив­ша­я­ся со мной, — сущий пу­стяк, — несрав­ни­мо важ­нее со­хра­нить это чи­стое имя от мир­ской за­ра­зы. Вот!

Без­обид­ная ма­лень­кая кучка золы, и наша милая впе­чат­ли­тель­ная Рэ­чель ни­ко­гда не узна­ет о том, что мы сде­ла­ли. Ка­ко­вы ваши чув­ства сей­час?

Дра­го­цен­ные дру­зья мои, ка­ко­вы сей­час ваши чув­ства? Что до меня, бед­но­го, — у меня сей­час так же легко на душе, как у ма­лень­ко­го маль­чи­ка.

Он за­си­ял своей пре­лест­ной улыб­кой; он про­тя­нул одну руку те­туш­ке, а дру­гую мне. Я была слиш­ком по­тря­се­на его бла­го­род­ным по­ве­де­ни­ем, чтобы за­го­во­рить. Я за­жму­ри­ла глаза, под­нес­ла его руку в ка­ком-то ми­сти­че­ском са­мо­заб­ве­нии к своим губам. Он про­шеп­тал мяг­кое воз­ра­же­ние. О, вос­торг!

Чи­стый, незем­ной вос­торг этой ми­ну­ты! Я села, сама не знаю, на что, со­вер­шен­но забыв обо всем в эк­заль­та­ции своих чувств. Когда я опять от­кры­ла глаза, я точно спу­сти­лась с неба на землю. В ком­на­те не было ни­ко­го, кроме те­туш­ки. Он ушел.

Хо­те­ла бы я по­ста­вить здесь точку, за­кон­чив рас­сказ на бла­го­род­ном по­ступ­ке ми­сте­ра Год­ф­ри. К несча­стью, оста­ет­ся еще мно­гое, очень мно­гое, о чем фи­нан­со­вое дав­ле­ние ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка вы­нуж­да­ет меня пи­сать.

Остав­шись одна с леди Ве­рин­дер, я, есте­ствен­но, за­го­во­ри­ла о ее здо­ро­вье, де­ли­кат­но упо­мя­нув, что меня уди­ви­ли ее ста­ра­ния скрыть от до­че­ри свой при­па­док и при­ня­тые ле­кар­ства. Ответ моей тетки чрез­вы­чай­но меня уди­вил.

— Дру­зил­ла, — ска­за­ла она (если я еще не упо­мя­ну­ла, что мое хри­сти­ан­ское имя Дру­зил­ла, то поз­воль­те со­об­щить об этом те­перь), — вы кос­ну­лись — без вся­ко­го умыс­ла, я в этом уве­ре­на, — тя­же­ло­го пред­ме­та.

Я тот­час под­ня­лась с места. Де­ли­кат­ность оста­ви­ла мне лишь один выход: спер­ва из­ви­нить­ся, а потом уйти. Леди Ве­рин­дер оста­но­ви­ла меня и на­сто­я­ла, чтобы я опять села.

— Вы слу­чай­но узна­ли тайну, ко­то­рую я до­ве­ри­ла толь­ко своей сест­ре, мис­сис Эбль­у­айт, и сво­е­му стряп­че­му, ми­сте­ру Бреф­фу, и ни­ко­му дру­го­му. Я могу по­ло­жить­ся на их скром­ность и уве­ре­на, что, когда я рас­ска­жу вам все об­сто­я­тель­ства, смогу по­ло­жить­ся и на вас. Сво­бо­ден ли у вас се­го­дняш­ний день или вы обе­ща­ли где-ни­будь быть се­год­ня, Дру­зил­ла?

Из­лишне го­во­рить, что я тот­час от­да­ла все свое время в пол­ное рас­по­ря­же­ние те­туш­ки.

— Если так, остань­тесь со мною еще на часок, — ска­за­ла она. — Я вам со­об­щу кое-что, и думаю, что вы вы­слу­ша­е­те это с огор­че­ни­ем. А потом я по­про­шу вас ока­зать мне услу­гу, если толь­ко вы не про­тив.

Бес­по­лез­но го­во­рить, что я от­нюдь не была про­тив и чрез­вы­чай­но же­ла­ла ей по­мочь.

— По­до­ждем­те ми­сте­ра Бреф­фа, он дол­жен при­е­хать в пять часов. И вы смо­же­те быть одною из сви­де­тель­ниц, Дру­зил­ла, когда я под­пи­шу мое за­ве­ща­ние.

Ее за­ве­ща­ние! Я вспом­ни­ла о кап­лях в ее ра­бо­чем ящике. Я вспом­ни­ла о си­не­ва­том от­тен­ке ее лица. Свет не от мира сего, — свет, про­ро­че­ски за­си­яв­ший из невы­ры­той еще мо­ги­лы, осве­тил мои мысли. Тайна моей те­туш­ки пе­ре­ста­ла быть для меня тай­ною.


Глава 3


Ува­же­ние к бед­ной леди Ве­рин­дер не поз­во­ли­ло мне даже и на­мек­нуть ей, что я уга­да­ла пе­чаль­ную ис­ти­ну, пре­жде чем она рас­кры­ла рот. Я молча ждала, пока она взду­ма­ет за­го­во­рить.

— Уже несколь­ко вре­ме­ни, как я се­рьез­но боль­на, Дру­зил­ла, — на­ча­ла те­туш­ка, — и, стран­но ска­зать, я сама об этом не по­до­зре­ва­ла.

Я по­ду­ма­ла о ты­ся­чах и ты­ся­чах по­ги­ба­ю­щих су­ществ, ко­то­рые в эту ми­ну­ту боль­ны ду­хов­но, сами не по­до­зре­вая об этом. И я очень бо­я­лась, что моя бед­ная те­туш­ка может быть в их числе.

— Да, до­ро­гая, — про­из­нес­ла я груст­но, — да.

— Вы зна­е­те, что я при­вез­ла Рэ­чель в Лон­дон, чтобы по­со­ве­то­вать­ся с док­то­ра­ми, — про­дол­жа­ла она. — Я сочла нуж­ным об­ра­тить­ся к двум док­то­рам.

— Да, до­ро­гая, — опять по­вто­ри­ла я, — да.

— Один из двух док­то­ров, — про­дол­жа­ла те­туш­ка, — был мне незна­ком.

Дру­гой был ста­рый друг моего мужа и все­гда при­ни­мал во мне ис­крен­нее уча­стие ради моего мужа. Про­пи­сав ле­кар­ства Рэ­чель, он ска­зал, что хотел бы по­го­во­рить со мною на­едине. Я, ра­зу­ме­ет­ся, ду­ма­ла, что он даст ка­кие-ни­будь осо­бые на­став­ле­ния для моей до­че­ри. К удив­ле­нию моему, он с се­рьез­ным видом взял меня за руку и ска­зал: «Я гляжу на вас, леди Ве­рин­дер, с уча­сти­ем не толь­ко друга, но и ме­ди­ка. Я боюсь, что совет врача го­раз­до нуж­нее вам, чем вашей до­че­ри». Он задал мне несколь­ко во­про­сов, ко­то­рым я не при­да­ва­ла ни­ка­ко­го зна­че­ния, пока но за­ме­ти­ла, что мои от­ве­ты огор­ча­ют его. Кон­чи­лось тем, что он усло­вил­ся при­е­хать ко мне со своим дру­гом, также док­то­ром, на сле­ду­ю­щий день, в такой час, когда Рэ­чель не будет дома. Ре­зуль­та­ты этого ви­зи­та очень лас­ко­во и осто­рож­но со­об­ще­ны мне. Осмотр по­ка­зал обоим вра­чам, что по­те­ря­но было много дра­го­цен­но­го вре­ме­ни, ко­то­рое уже нель­зя вер­нуть, и что бо­лезнь моя стала уже недо­ступ­на их ис­кус­ству. Более чем два года я стра­даю бо­лез­нью серд­ца, ко­то­рая, не про­яв­ляя симп­то­мов, спо­соб­ных на­пу­гать меня, ма­ло-по­ма­лу ги­бель­но раз­ру­ша­ла мое здо­ро­вье. Я могу про­жить еще несколь­ко ме­ся­цев или уме­реть рань­ше, в те­че­ние се­го­дняш­не­го дня, — на этот счет док­то­ра не могут, или не ре­ша­ют­ся, ска­зать ни­че­го опре­де­лен­но­го. Не стану утвер­ждать, моя милая, что я не пе­ре­жи­ва­ла тя­же­лых минут, узнав о своем на­сто­я­щем по­ло­же­нии. Но сей­час я уже по­ко­ри­лась своей уча­сти и всеми си­ла­ми ста­ра­юсь при­ве­сти в по­ря­док свои мир­ские дела. Я бес­по­ко­юсь лишь об одном, — чтобы Рэ­чель не узна­ла прав­ды. Если она ее узна­ет, она тот­час при­пи­шет мою бо­лезнь бес­по­кой­ству по по­во­ду ал­ма­за и ста­нет горь­ко упре­кать себя, бед­няж­ка, за то, в чем сама не ви­но­ва­та. Оба врача со­глас­ны, что бо­лезнь на­ча­лась года два, если не три тому назад. Я уве­ре­на, что вы со­хра­ни­те мою тайну, Дру­зил­ла, — я вижу ис­крен­нюю го­ресть и со­чув­ствие на вашем лице.

Го­ресть и со­чув­ствие! О, не этих язы­че­ских чувств сле­до­ва­ло ожи­дать от ан­гли­чан­ки, глу­бо­ко пре­дан­ной хри­сти­ан­ской вере!

Те­туш­ка и не во­об­ра­жа­ла, какой тре­пет на­бож­ной при­зна­тель­но­сти про­бе­жал по моим жилам, когда она при­бли­зи­лась к концу сво­е­го пе­чаль­но­го рас­ска­за.

Что за по­при­ще для по­лез­ной де­я­тель­но­сти от­кры­ва­лось предо мною!

Воз­люб­лен­ная моя род­ствен­ни­ца и по­ги­ба­ю­щая ближ­няя сто­я­ла на краю ве­ли­кой пе­ре­ме­ны, со­вер­шен­но не при­го­то­вив­шись, и бла­гость про­ви­де­ния за­ста­ви­ла ее от­крыть свое по­ло­же­ние мне ! Как я могу опи­сать ра­дость, с какою я тот­час вспом­ни­ла, что дра­го­цен­ных дру­зей среди цер­ков­ных пас­ты­рей, на ко­то­рых могла бы в этом деле по­ло­жить­ся, я на­счи­ты­ваю не еди­ни­цы, а де­сят­ки! Я за­клю­чи­ла те­туш­ку в свои объ­я­тия, — из­бы­ток пе­ре­пол­няв­шей меня неж­но­сти не мог те­перь удо­вле­тво­рить­ся ничем мень­шим, неже­ли объ­я­тие.

— О, — про­из­нес­ла я на­бож­но, — какой невы­ра­зи­мый ин­те­рес вну­ша­е­те вы мне! О, какую поль­зу на­ме­ре­на я при­не­сти вам, пре­жде чем мы с вами рас­ста­нем­ся, ду­шеч­ка!

Под­го­то­вив ее дву­мя-тре­мя се­рьез­ны­ми сло­ва­ми, я пред­ло­жи­ла ей выбор между дра­го­цен­ны­ми ду­хов­ны­ми пас­ты­ря­ми, ко­то­рые все за­ни­ма­лись делом ми­ло­сер­дия с утра до ве­че­ра в этих окрест­но­стях и оди­на­ко­во бли­ста­ли неис­то­щи­мым крас­но­ре­чи­ем, и оди­на­ко­во го­то­вы были пу­стить в ход свои да­ро­ва­ния по од­но­му моему слову. Увы! Я не встре­ти­ла долж­но­го от­кли­ка. На лице бед­ной леди Ве­рин­дер вы­ра­зи­лись недо­уме­ние и испуг, и она от­ве­ча­ла на все, что я могла ска­зать ей, чисто мир­ски­ми воз­ра­же­ни­я­ми: что она слиш­ком слаба фи­зи­че­ски для встреч с по­сто­рон­ни­ми лю­дь­ми. Я усту­пи­ла — ра­зу­ме­ет­ся, на пер­вое время. Огром­ная опыт­ность чтицы и про­по­вед­ни­цы под­ска­за­ла мне, что это был слу­чай, когда еще тре­бо­ва­лась под­го­тов­ка путем со­от­вет­ству­ю­ще­го чте­ния.

У меня была ма­лень­кая биб­лио­теч­ка, це­ли­ком под­хо­дя­щая к дан­но­му слу­чаю, рас­счи­тан­ная на то, чтобы про­бу­дить, убе­дить, под­го­то­вить, про­све­тить и под­кре­пить те­туш­ку.

— Вы не от­ка­же­тесь про­чи­тать, до­ро­гая моя, не прав­да ли? — ска­за­ла я самым умиль­ным тоном, — не от­ка­же­тесь про­чи­тать, если я при­не­су вам мои соб­ствен­ные дра­го­цен­ные книги? Листы за­гну­ты в над­ле­жа­щих ме­стах, те­туш­ка.

А ка­ран­да­шом сде­ла­ны от­мет­ки там, где вы долж­ны оста­но­вить­ся и спро­сить себя: «При­ме­ни­мо ли это ко мне?»

Даже такая про­стая прось­ба — столь силь­но нече­сти­вое вли­я­ние света! — как будто ис­пу­га­ла те­туш­ку. Она от­ве­ти­ла, бро­сив на меня взгляд удив­ле­ния, ко­то­рый было и по­учи­тель­но и вме­сте с тем страш­но ви­деть:

— Я сде­лаю, что могу, Дру­зил­ла, чтобы до­ста­вить вам удо­воль­ствие.

Нель­зя было те­рять ни ми­ну­ты. Часы на ка­мине по­ка­за­ли мне, что я едва успею сбе­гать домой, за­па­стись пер­вой се­ри­ей из­бран­ных книг (ска­жем, всего лишь дю­жи­ной) и вер­нуть­ся во­вре­мя, — чтобы за­стать стряп­че­го и рас­пи­сать­ся как сви­де­тель­ни­ца на за­ве­ща­нии леди Ве­рин­дер. Дав слово непре­мен­но вер­нуть­ся к пяти часам, я по­спе­ши­ла по моему бла­го­тво­ри­тель­но­му делу.

Когда дело идет о соб­ствен­ных моих ин­те­ре­сах, я сми­рен­но до­воль­ству­юсь ом­ни­бу­сом. Вы по­лу­чи­те пол­ное пред­став­ле­ние о моей пре­дан­но­сти ин­те­ре­сам те­туш­ки, если узна­е­те, что в дан­ном слу­чае я ра­зо­ри­лась на кэб.

При­е­хав домой, я вы­бра­ла и по­кры­ла от­мет­ка­ми первую серию для чте­ния и вер­ну­лась на Мон­те­гю-сквер с дю­жи­ной книг в до­рож­ном мешке, по­доб­ных ко­то­рым не сы­щешь в ли­те­ра­ту­ре ни­ка­кой дру­гой ев­ро­пей­ской стра­ны. Я за­пла­ти­ла ку­че­ру толь­ко то, что ему сле­до­ва­ло. Он взял день­ги с ру­га­тель­ством, а я немед­лен­но про­тя­ну­ла ему один из моих трак­та­тов. Если бы я при­ста­ви­ла ему ко лбу пи­сто­лет, этот него­дяй не об­на­ру­жил бы боль­ше­го ис­пу­га. Он вско­чил на козлы и с нече­сти­вы­ми вос­кли­ца­ни­я­ми недо­воль­ства уска­кал во весь опор. И со­вер­шен­но на­прас­но, — могу вам ска­зать это с ра­до­стью: я-та­ки успе­ла по­се­ять доб­рые се­ме­на, во­пре­ки его соб­ствен­ной воле, бро­сив вто­рой трак­тат в окно его кэба.

К моему ве­ли­ко­му об­лег­че­нию, дверь от­во­ри­ла не слу­жан­ка в чеп­чи­ке с лен­та­ми, а лакей, до­ло­жив­ший мне, что при­е­хал док­тор и все еще сидит, за­пер­шись, с леди Ве­рин­дер. Ми­стер Брефф, стряп­чий, также при­е­хал с ми­ну­ту назад и ждет в биб­лио­те­ке. Меня про­ве­ли в биб­лио­те­ку и про­си­ли обо­ждать.

Брефф, ка­за­лось, был удив­лен, уви­дев меня. Он се­мей­ный стряп­чий, и мы не раз встре­ча­лись с ним в доме леди Ве­рин­дер. Я с огор­че­ни­ем долж­на ска­зать, что он по­ста­рел и по­се­дел, за­ни­ма­ясь мир­ски­ми де­ла­ми. В де­ло­вые свои часы этот че­ло­век был из­бран­ным про­ро­ком За­ко­на и Ма­мо­ны, а в сво­бод­ные часы оди­на­ко­во был спо­со­бен про­честь роман и разо­рвать бро­шю­ру.

— Вы при­е­ха­ли сюда на жи­тель­ство, мисс Клак? — спро­сил он, взгля­нув на мой мешок.

От­крыть ему то, что ле­жа­ло в моем дра­го­цен­ном мешке, зна­чи­ло бы про­сто вы­звать поток нече­сти­вых слов. Я уни­зи­ла себя до его уров­ня и при­зна­лась, по ка­ко­му делу при­е­ха­ла сюда.

— Те­туш­ка со­об­щи­ла мне, что со­би­ра­ет­ся под­пи­сы­вать свое за­ве­ща­ние, — от­ве­ти­ла я. — Она была так добра, что про­си­ла меня быть одною из сви­де­тель­ниц.

— А! Ну, что ж, мисс Клак, вы вполне го­ди­тесь в сви­де­тель­ни­цы. Го­да­ми вы давно уже со­вер­шен­но­лет­няя, и вы не име­е­те ни ма­лей­ше­го де­неж­но­го ин­те­ре­са в за­ве­ща­нии леди Ве­рин­дер.

Ни ма­лей­ше­го де­неж­но­го ин­те­ре­са в за­ве­ща­нии леди Ве­рин­дер! О, с какою при­зна­тель­но­стью услы­ша­ла я это! Если бы те­туш­ка, об­ла­дая ты­ся­ча­ми, вспом­ни­ла и бед­ную меня, для ко­то­рой даже пять тысяч зна­чат очень много, и если бы мое имя по­яви­лось в за­ве­ща­нии в связи с ма­лень­ким на­след­ством, — мои враги могли бы еще усо­мнить­ся в при­чине, за­ста­вив­шей меня при­вез­ти с собою из­бран­ные со­кро­ви­ща моей биб­лио­те­ки и ис­то­щить мои ни­чтож­ные сред­ства на ра­зо­ри­тель­ный наем кэба. Но те­перь в этом не мог со­мне­вать­ся даже самый же­сто­кий по­но­си­тель. Го­раз­до лучше, что про­изо­шло имен­но так!

О, на­вер­ное, на­вер­ное, го­раз­до лучше!

Я была ото­рва­на от этих уте­ши­тель­ных раз­мыш­ле­ний го­ло­сом ми­сте­ра Бреф­фа. Мое мол­ча­ние, ис­пол­нен­ное раз­ду­мья, по-ви­ди­мо­му, тя­го­ти­ло этого су­ет­но­го че­ло­ве­ка и при­нуж­да­ло его, так ска­зать, об­ра­щать­ся ко мне про­тив его соб­ствен­ной воли.

— Ну, мисс Клак, ка­ко­вы по­след­ние но­во­сти в ваших бла­го­тво­ри­тель­ных круж­ках? Как по­жи­ва­ет ваш при­я­тель ми­стер Год­ф­ри Эбль­у­айт после таски, за­дан­ной ему мо­шен­ни­ка­ми на Нор­тум­бер­ленд-стрит? Хо­ро­шень­кую ис­то­рию рас­ска­зы­ва­ют в моем клубе об этом бла­го­че­сти­вом джентль­мене!

Я смол­ча­ла на тон, каким этот че­ло­век за­явил мне, что я со­вер­шен­но­лет­няя и не имею ни­ка­ко­го де­неж­но­го ин­те­ре­са в за­ве­ща­нии те­туш­ки. Но тон, каким на­мек­нул он на ми­ло­го ми­сте­ра Год­ф­ри, вывел меня из тер­пе­ния. Счи­тая себя обя­зан­ной, после всего, что слу­чи­лось в моем при­сут­ствии в этот день, утвер­ждать неви­нов­ность моего чуд­но­го друга, кто бы и где бы ни стал со­мне­вать­ся в ней, — я по­чув­ство­ва­ла необ­хо­ди­мость вклю­чить в ис­пол­не­ние этого спра­вед­ли­во­го на­ме­ре­ния яз­ви­тель­ный укор ми­сте­ру Бреф­фу.

— Я не вра­ща­юсь в свете, — ска­за­ла я, — и не поль­зу­юсь пре­иму­ще­ством, сэр, быть чле­ном ва­ше­го клуба. Но я слу­чай­но узна­ла ис­то­рию, на ко­то­рую вы на­ме­ка­е­те, и знаю также, что более гнус­ной лжи, чем эта ис­то­рия, не было вы­ду­ма­но ни­ко­гда.

— Да, да, мисс Клак, — вы ве­ри­те ва­ше­му другу. Это до­воль­но есте­ствен­но. Но ми­сте­ру Год­ф­ри Эбль­у­ай­ту не так легко будет убе­дить весь свет, как ко­ми­тет дам-бла­го­тво­ри­тель­ниц, — факты го­во­рят про­тив него. Он был в доме, когда про­пал алмаз, он пер­вый уехал из этого дома в Лон­дон.

Это очень некра­си­вые об­сто­я­тель­ства, су­да­ры­ня, если взгля­нуть на них с точки зре­ния по­след­них со­бы­тий.

Я знаю, что мне сле­до­ва­ло оста­но­вить его, пре­жде чем он будет про­дол­жать даль­ше. Мне сле­до­ва­ло ска­зать ему, что он го­во­рит, не имея пред­став­ле­ния о сви­де­тель­стве неви­нов­но­сти ми­сте­ра Год­ф­ри, вы­дан­ном ему един­ствен­ным лицом, чье право тут неоспо­ри­мо, по­сколь­ку свя­за­но с по­ло­жи­тель­ным зна­ни­ем ис­ти­ны. Увы! Ис­ку­ше­ние до­ве­сти са­мо­го юри­ста до необ­хо­ди­мо­го со­зна­ния своей не право­ты было силь­нее. Я спро­си­ла у него с видом пол­ной невин­но­сти, что он под­ра­зу­ме­ва­ет под «по­след­ни­ми со­бы­ти­я­ми».

— Под по­след­ни­ми со­бы­ти­я­ми, мисс Клак, я под­ра­зу­ме­ваю те со­бы­тия, в ко­то­рых за­ме­ша­ны ин­ду­сы, — начал ми­стер Брефф, все более и более беря верх надо мною, по мере того как он про­дол­жал. — Что де­ла­ют ин­ду­сы, как толь­ко их вы­пус­ка­ют из фри­зин­голл­ской тюрь­мы? Они прямо от­прав­ля­ют­ся в Лон­дон и на­чи­на­ют при­сталь­но на­блю­дать за ми­сте­ром Лю­ке­ром. Что го­во­рит ми­стер Люкер, когда про­сит за­щи­ты у по­ли­ции? Он при­зна­ет­ся, что по­до­зре­ва­ет од­но­го ино­стран­но­го ра­бот­ни­ка в своем ма­га­зине в со­общ­ни­че­стве с ин­ду­са­ми.

Может ли быть более ясное до­ка­за­тель­ство, что мо­шен­ни­ки нашли со­общ­ни­ка между лю­дь­ми, слу­жа­щи­ми у ми­сте­ра Лю­ке­ра? Очень хо­ро­шо. Что сле­ду­ет затем?

Ми­стер Люкер бо­ит­ся — и весь­ма ос­но­ва­тель­но — за без­опас­ность дра­го­цен­ной вещи, ко­то­рую он взял в залог. Он дает ее тайно (под общим на­зва­ни­ем, не упо­мя­нув, какая это вещь) на со­хра­не­ние бан­ки­ру. Уди­ви­тель­но хитро с его сто­ро­ны, по ин­ду­сы тоже уди­ви­тель­но хитры с своей сто­ро­ны. Они по­до­зре­ва­ют, что «дра­го­цен­ная вещь» пе­ре­не­се­на с од­но­го места на дру­гое, и они из­би­ра­ют необык­но­вен­но сме­лый и удач­ный спо­соб, чтобы про­ве­рить свои по­до­зре­ния. Кого они хва­та­ют и обыс­ки­ва­ют? Не толь­ко ми­сте­ра Лю­ке­ра, — что было бы до­воль­но по­нят­но, — но и ми­сте­ра Год­ф­ри Эбль­у­ай­та также. По­че­му?

Объ­яс­не­ние Эбль­у­ай­та со­сто­ит в том, что ин­ду­сы будто бы дей­ство­ва­ли по сле­по­му по­до­зре­нию, увидя его слу­чай­но раз­го­ва­ри­ва­ю­щим с ми­сте­ром Лю­ке­ром.

Аб­сурд! Пол­дю­жи­ны дру­гих людей го­во­ри­ло с ми­сте­ром Лю­ке­ром в это утро.

По­че­му же ин­ду­сы не про­сле­ди­ли этих людей до их дома и не за­ма­ни­ли их в ло­вуш­ку? Нет, нет! Про­стой вывод, какой можно сде­лать из этого, со­сто­ит в том, что ми­стер Эбль­у­айт имеет ка­кое-то осо­бое от­но­ше­ние к «дра­го­цен­ной вещи», так же как и ми­стер Люкер, и что ин­ду­сы не знали на­вер­ное, у кого имен­но из них была эта дра­го­цен­ность, так что им боль­ше ни­че­го не оста­ва­лось, как обыс­кать того и дру­го­го. Так го­во­рит об­ще­ствен­ное мне­ние, мисс Клак, и опро­верг­нуть об­ще­ствен­ное мне­ние в дан­ном слу­чае не так-то легко!

Он про­из­нес эти по­след­ние слова с такой са­мо­уве­рен­но­стью, что, — при­зна­юсь к стыду моему, — я не могла усто­ять от же­ла­ния за­ста­вить его зайти еще даль­ше, пре­жде чем по­ра­зить его ис­ти­ной.

— Не бе­русь спо­рить с таким ис­кус­ным юри­стом, — ска­за­ла я, — но спра­вед­ли­во ли будет, сэр, в от­но­ше­нии ми­сте­ра Эбль­у­ай­та пре­не­бречь мне­ни­ем зна­ме­ни­то­го лон­дон­ско­го сы­щи­ка, ко­то­рый про­из­во­дил след­ствие?

Сыщик Кафф не по­до­зре­ва­ет ре­ши­тель­но ни­ко­го, кроме мисс Ве­рин­дер.

— Вы хо­ти­те ска­зать мне, мисс Клак, что вы со­глас­ны с сы­щи­ком?

— Я не осуж­даю ни­ко­го, сэр, и не вы­ра­жаю ни­ка­ко­го мне­ния.

— А я делаю и то, и дру­гое, су­да­ры­ня. Я счи­таю, что сыщик был со­вер­шен­но не прав, и вы­ра­жаю свое мне­ние, со­сто­я­щее в том, что если бы он знал ха­рак­тер Рэ­чель так, как знаю я, он по­до­зре­вал бы в доме каж­до­го, пре­жде чем стал по­до­зре­вать ее. Я со­гла­сен, что она имеет свои недо­стат­ки, — она скрыт­на, са­мо­воль­на, стран­на, при­чуд­ли­ва и со­всем не по­хо­жа на дру­гих де­ву­шек ее лет. Но она твер­да, как сталь, ве­ли­ко­душ­на и бла­го­род­на даже сверх меры. Если б самые явные улики на свете ука­зы­ва­ли на одно, и ни­че­го, кроме чест­но­го слова Рэ­чель, не ука­зы­ва­ло бы на дру­гое, я отдал бы пред­по­чте­ние ее слову перед ули­ка­ми, несмот­ря на то, что я стряп­чий! Это силь­но ска­за­но, мисс Клак, но я думаю то, что го­во­рю.

— Не угод­но ли вам по­яс­нить зна­че­ние ваших слов, ми­стер Брефф, так, чтобы я была уве­ре­на, что по­ни­маю вас. Пред­по­ло­жи­те, что вы нашли мисс Ве­рин­дер, со­вер­шен­но непо­нят­но за­ин­те­ре­со­ван­ной тем, что слу­чи­лось с ми­сте­ром Эбль­у­ай­том и ми­сте­ром Лю­ке­ром. Пред­по­ло­жи­те, что она за­да­ла самые стран­ные во­про­сы об ужас­ной кле­ве­те на ми­сте­ра Эбль­у­ай­та и об­на­ру­жи­ла самое непре­одо­ли­мое вол­не­ние, когда узна­ла, какой обо­рот при­ни­ма­ет эта кле­ве­та.

— Пред­по­ла­гай­те, что хо­ти­те, мисс Клак, это не по­ко­леб­лет моего до­ве­рия к мисс Ве­рин­дер ни на волос.

— Вы, зна­чит, счи­та­е­те, что на нее можно ре­ши­тель­но по­ло­жить­ся?

— Ре­ши­тель­но.

— Так поз­воль­те же мне со­об­щить вам, ми­стер Брефф, что ми­стер Год­ф­ри Эбль­у­айт был в этом доме два часа назад и что его со­вер­шен­ная неви­нов­ность во всем, что ка­са­ет­ся ис­чез­но­ве­ния Лун­но­го камня, была про­воз­гла­ше­на самой мисс Ве­рин­дер в самых силь­ных вы­ра­же­ни­ях, какие я ко­гда-ли­бо слы­ша­ла от мо­ло­дой де­вуш­ки.

Я на­сла­ди­лась тор­же­ством, — боюсь, что это было тор­же­ство гре­хов­ное, — видя, как со­вер­шен­но по­дав­лен и по­ра­жен моими про­сты­ми сло­ва­ми ми­стер Брефф. Он вско­чил и молча вы­та­ра­щил на меня глаза. Я невоз­му­ти­мо оста­лась на своем месте и рас­ска­за­ла ему всю сцену имен­но так, как она про­изо­шла.

— Что вы те­перь ска­же­те о ми­сте­ре Эбль­у­ай­те? — спро­си­ла я с чрез­вы­чай­ной кро­то­стью по окон­ча­нии рас­ска­за.

— Если Рэ­чель за­сви­де­тель­ство­ва­ла его неви­нов­ность, мисс Клак, я без ко­ле­ба­ния скажу, что верю в его неви­нов­ность так же твер­до, как ве­ри­те вы.

Меня, как и мно­гих дру­гих, об­ма­ну­ли внеш­ние факты, и я за­гла­жу это как и где могу, пуб­лич­но опро­вер­гая кле­ве­ту, пре­сле­ду­ю­щую ва­ше­го друга, по­всю­ду, где я ее услы­шу. А пока поз­воль­те мне по­здра­вить вас с тем ма­стер­ством, с каким вы от­кры­ли пол­ный огонь вашей ба­та­реи в ту ми­ну­ту, когда я менее всего это ожи­дал. Вы сде­ла­ли бы много за­ме­ча­тель­но­го в моей про­фес­сии, если б ро­ди­лись муж­чи­ной.

С этими сло­ва­ми он от­вер­нул­ся от меня и стал раз­дра­жен­но хо­дить взад и впе­ред по ком­на­те.

Я ви­де­ла ясно, что новый свет, в ко­то­ром я пред­ста­ви­ла ему этот пред­мет, чрез­вы­чай­но уди­вил и встре­во­жил его. От­дель­ные слова, сры­вав­ши­е­ся с его губ, по мере того как он все более и более по­гру­жал­ся в свои мысли, объ­яс­ни­ли мне, с какой ужас­ной точки зре­ния смот­рел он до сих пор на тайну про­па­жи Лун­но­го камня. Он не стес­нял­ся по­до­зре­вать ми­ло­го ми­сте­ра Год­ф­ри в гнус­ном по­хи­ще­нии ал­ма­за и при­пи­сы­вать по­ве­де­ние Рэ­чель ве­ли­ко­душ­но­му же­ла­нию скрыть его пре­ступ­ле­ние. По соб­ствен­но­му сви­де­тель­ству мисс Ве­рин­дер — ав­то­ри­те­та неопро­вер­жи­мо­го, как вам из­вест­но, по мне­нию ми­сте­ра Бреф­фа, — это объ­яс­не­ние те­перь ока­за­лось со­вер­шен­но оши­боч­ным.

Недо­уме­ние, в ко­то­рое впал этот вы­со­кий юри­ди­че­ский ав­то­ри­тет, было так силь­но, что он со­вер­шен­но не в силах был скрыть его от меня.

— Вот так казус! — услы­ша­ла я, как он про­бор­мо­тал, оста­но­вив­шись в своей про­гул­ке у окна и ба­ра­ба­ня паль­ца­ми по стек­лу, — это никак не под­хо­дит под объ­яс­не­ние, это пре­вос­хо­дит вся­кое пред­по­ло­же­ние!

В его сло­вах не за­клю­ча­лось ни­че­го, тре­бо­вав­ше­го от­ве­та с моей сто­ро­ны, — и все ж я от­ве­ти­ла ему.

— Про­сти­те, если я пре­рву ваши раз­мыш­ле­ния, — ска­за­ла я ни­че­го не по­до­зре­вав­ше­му ми­сте­ру Бреф­фу. — Но ведь можно же сде­лать одно пред­по­ло­же­ние, до сих пор еще не при­хо­див­шее вам в го­ло­ву?

— Может быть, мисс Клак. При­зна­юсь, я та­ко­во­го не знаю.

— Пре­жде чем я имела сча­стье, сэр, убе­дить вас в неви­нов­но­сти ми­сте­ра Эбль­у­ай­та, вы упо­мя­ну­ли как один из по­во­дов по­до­зре­вать его тот факт, что он был в доме во время про­па­жи ал­ма­за. Поз­воль­те мне на­пом­нить вам, что ми­стер Фр­эн­клин Блэк был также в доме во время про­па­жи ал­ма­за.

Ста­рый греш­ник ото­шел от окна, сел на стул как раз про­тив меня и при­сталь­но по­смот­рел на меня с жест­кой и злоб­ной улыб­кой.

— Из вас вышел бы не такой хо­ро­ший стряп­чий, мисс Клак, как я пред­по­ла­гал, — за­ме­тил он за­дум­чи­во, — вы не уме­е­те оста­но­вить­ся во­вре­мя.

— Боюсь, что не по­ни­маю вашей мысли, ми­стер Брефф, — скром­но от­ве­ти­ла я.

— Так но по­до­ба­ет ду­мать, мисс Клак, право, не по­до­ба­ет. Фр­эн­клин Блэк мой лю­би­мец, вам это хо­ро­шо из­вест­но. Но это ни­че­го не зна­чит. Я взгля­ну на дело с вашей точки зре­ния, пре­жде чем вы успе­е­те на­пу­стить­ся на меня.

Вы со­вер­шен­но правы, су­да­ры­ня. Я по­до­зре­вал ми­сте­ра Эбль­у­ай­та по при­чи­нам, ко­то­рые дают право по­до­зре­вать также и ми­сте­ра Блэка. Очень хо­ро­шо, будем также по­до­зре­вать и его. До­пу­стим, что по сво­е­му ха­рак­те­ру он спо­со­бен украсть Лун­ный ка­мень. Един­ствен­ный во­прос со­сто­ит в том, был ли для пего ка­кой-ли­бо ин­те­рес в этом.

— Долги ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка, — за­ме­ти­ла я, — из­вест­ны всему се­мей­ству.

— А долги ми­сте­ра Год­ф­ри Эбль­у­ай­та еще не дошли до такой сте­пе­ни.

Со­вер­шен­но спра­вед­ли­во. Но тут встре­ча­ют­ся два за­труд­не­ния, ме­ша­ю­щие вашей тео­рии, мисс Клак. Я управ­ляю де­ла­ми Фр­эн­кли­на Блэка и прошу поз­во­ле­ния за­ме­тить вам, что боль­шин­ство его кре­ди­то­ров (зная, что отец его бо­га­тый че­ло­век) до­воль­ству­ет­ся на­бав­ле­ни­ем про­цен­тов на его долги и спо­кой­но ждет воз­вра­та своих денег. Это пер­вое, до­воль­но силь­ное за­труд­не­ние. Су­ще­ству­ет и вто­рое, еще более силь­ное. Я знаю от самой леди Ве­рин­дер, что дочь ее была го­то­ва выйти замуж за Фр­эн­кли­на Блэка, пре­жде чем этот гнус­ный ин­дий­ский алмаз исчез из их дома. Она то по­да­ва­ла ему на­деж­ду, то от­тал­ки­ва­ла его с ко­кет­ством мо­ло­дой де­вуш­ки. Но она при­зна­лась своей ма­те­ри, что любит ку­зе­на Фр­эн­кли­на, а мать до­ве­ри­ла ку­зе­ну Фр­эн­кли­ну эту тайну. Вот в каком по­ло­же­нии на­хо­дил­ся он, мисс Клак, — с кре­ди­то­ра­ми, со­глас­ны­ми ждать, и с же­нить­бой на бо­га­той на­след­ни­це в пер­спек­ти­ве.

Счи­тай­те его него­дя­ем, сколь­ко вам угод­но, но ска­жи­те мне, сде­лай­те ми­лость, на что ему было брать Лун­ный ка­мень?

— Че­ло­ве­че­ское серд­це неис­по­ве­ди­мо, — от­ве­ти­ла я, — кто может из­ве­дать его глу­би­ны?

— Дру­ги­ми сло­ва­ми, су­да­ры­ня, хотя он не имел ни ма­лей­шей при­чи­ны красть алмаз, он все-та­ки его украл по своей раз­вра­щен­ной на­ту­ре? Очень хо­ро­шо.

По­ло­жим, что он украл. За каким же чер­том…

— Из­ви­ни­те, ми­стер Брефф. Если вы бу­де­те по­ми­нать таким об­ра­зом черта, я вы­нуж­де­на буду уда­лить­ся из ком­на­ты.

— Из­ви­ни­те меня, мисс Клак, впредь буду осто­рож­нее в вы­ра­же­ни­ях. Я толь­ко хотел спро­сить вот о чем. По­че­му — пред­по­ло­жим, что он украл алмаз, — по­че­му Фр­эн­клин Блэк де­ла­ет себя самой за­мет­ной пер­со­ной в доме, боль­ше всех ста­ра­ясь отыс­кать его? Вы мо­же­те от­ве­тить, что он хитро пы­тал­ся от­влечь по­до­зре­ния от себя. А я от­ве­чу, что ему не нужно было от­вле­кать по­до­зре­ний, по­то­му что никто его и не по­до­зре­вал. Сна­ча­ла он кра­дет Лун­ный ка­мень, — без вся­ких ос­но­ва­ний, лишь в силу при­род­ной ис­пор­чен­но­сти, — а потом иг­ра­ет первую роль в отыс­ка­нии про­пав­ше­го ал­ма­за, роль, со­вер­шен­но ему не нуж­ную и смер­тель­но оскор­бив­шую мо­ло­дую де­ви­цу, ко­то­рая если бы не это, вышла бы за него замуж. Вот неле­пое утвер­жде­ние, к ко­то­ро­му вы неиз­беж­но при­де­те, если бу­де­те стре­мить­ся свя­зать ис­чез­но­ве­ние Лун­но­го камня с Фр­эн­кли­ном Бл­эком. Нет, нет, мисс Клак! После на­ше­го с вами се­го­дняш­не­го об­ме­на мыс­ля­ми ре­ши­тель­но можно стать в тупик. Неви­нов­ность Рэ­чель, — как из­вест­но ее ма­те­ри и мне, — вне вся­ко­го со­мне­ния.

Неви­нов­ность ми­сте­ра Эбль­у­ай­та неопро­вер­жи­ма, — иначе Рэ­чель ни­ко­гда бы не за­сви­де­тель­ство­ва­ла ее. Неви­нов­ность Фр­эн­кли­на Блэка, как вы сей­час ви­де­ли, бес­спор­но до­ка­зы­ва­ет сама себя. С одной сто­ро­ны, мы все нрав­ствен­но уве­ре­ны во всем этом. С дру­гой сто­ро­ны, мы также уве­ре­ны, что кто-то при­вез Лун­ный ка­мень в Лон­дон и что алмаз тайно на­хо­дит­ся в эту ми­ну­ту или у ми­сте­ра Лю­ке­ра, или у его бан­ки­ра. Какая поль­за в моей опыт­но­сти, какая поль­за в опыт­но­сти чьей бы то ни было в по­доб­ном деле?

Оно сби­ва­ет с толку меня, оно сби­ва­ет с толку вас, оно сби­ва­ет с толку нас всех.

Нет, не всех. Оно не сбило с толку сы­щи­ка Каффа. Я уже хо­те­ла упо­мя­нуть об этом со всей воз­мож­ной кро­то­стью и со всем необ­хо­ди­мым про­те­стом про­тив пред­по­ло­же­ния, будто я желаю на­бро­сить тень на Рэ­чель, — как вошел слуга ска­зать, что док­то­ра уеха­ли и что те­туш­ка ждет нас.

Это пре­кра­ти­ло наш спор. Ми­стер Брефф со­брал свои бу­ма­ги, несколь­ко утом­лен­ный раз­го­во­ром; я взяла свой мешок с дра­го­цен­ны­ми из­да­ни­я­ми, чув­ствуя, что могла бы го­во­рить еще несколь­ко часов. И оба мы молча пошли в ком­на­ту леди Ве­рин­дер.

Глава 4

Це­ре­мо­ния под­пи­си за­ве­ща­ния ока­за­лась го­раз­до ко­ро­че, чем я ожи­да­ла. По моему мне­нию, все было сде­ла­но с непри­лич­ной ско­ро­стью. По­сла­ли за Са­мю­элем, ла­ке­ем, ко­то­рый дол­жен был быть вто­рым сви­де­те­лем, и тот­час же по­да­ли перо те­туш­ке. Я чув­ство­ва­ла силь­ное по­буж­де­ние ска­зать несколь­ко при­ли­че­ству­ю­щих слу­чаю слов, но об­ра­ще­ние ми­сте­ра Бреф­фа убе­ди­ло меня, что будет бла­го­ра­зум­нее от этого воз­дер­жать­ся, пока он на­хо­дит­ся в ком­на­те. Не про­шло и двух минут, как все было кон­че­но, и Са­мю­эль (не вос­поль­зо­вав­шись тем, что я могла бы ска­зать) опять ушел вниз.

Сло­жив за­ве­ща­ние, ми­стер Брефф взгля­нул на меня, по-ви­ди­мо­му спра­ши­вая себя, на­ме­ре­на я или нет оста­вить его на­едине с те­туш­кой. Но мне нужно было вы­пол­нить свою вы­со­кую мис­сию, и мешок с дра­го­цен­ны­ми из­да­ни­я­ми лежал у меня на ко­ле­нях. Стряп­чий точно так же мог рас­счи­ты­вать сдви­нуть своим взгля­дом с места Собор свя­то­го Павла, как сдви­нуть с места меня. У него есть одно до­сто­ин­ство (при­об­ре­тен­ное, без со­мне­ния, бла­го­да­ря свет­ско­му вос­пи­та­нию), ко­то­рое я не имею же­ла­ния опро­вер­гать. Он очень зорко видит все. Я, ка­жет­ся, про­из­ве­ла на него почти такое же впе­чат­ле­ние, какое про­из­ве­ла на из­воз­чи­ка. Он так же про­бор­мо­тал ка­кие-то нече­сти­вые слова и по­спеш­но ушел, оста­вив меня по­бе­ди­тель­ни­цей.

Как толь­ко мы оста­лись одни, те­туш­ка при­лег­ла на диван, а потом на­мек­ну­ла с неко­то­рым за­ме­ша­тель­ством на свое за­ве­ща­ние.

— Я на­де­юсь, что вы не со­чте­те себя за­бы­тою, Дру­зил­ла, — ска­за­ла она. — Я на­ме­ре­на от­дать вам ваше ма­лень­кое на­след­ство лично, милая моя.

Вон он, зо­ло­той слу­чай! Я тот­час вос­поль­зо­ва­лась им. Дру­ги­ми сло­ва­ми, я тот­час рас­кры­ла свой мешок и вы­ну­ла трак­тат, ле­жав­ший свер­ху. Он ока­зал­ся одним из из­да­ний — толь­ко два­дцать пятым — зна­ме­ни­то­го ано­ним­но­го со­чи­не­ния (ду­ма­ют, что его пи­са­ла дра­го­цен­ная мисс Бел­ло­ус), под за­гла­ви­ем «До­маш­ний змей». Цель этой книги, с ко­то­рой, может быть, мир­ской чи­та­тель незна­ком, — по­ка­зать, как злой дух под­сте­ре­га­ет нас во всех, с виду невин­ных, по­ступ­ках нашей по­все­днев­ной жизни. Главы, наи­бо­лее при­спо­соб­лен­ные к жен­ско­му чте­нию, на­зы­ва­ют­ся: «Са­та­на в го­лов­ной щетке», «Са­та­на за зер­ка­лом», «Са­та­на под чай­ным сто­лом», «Са­та­на, гля­дя­щий из окна» и т.д.

— По­да­ри­те ваше вни­ма­ние, милая те­туш­ка, этой дра­го­цен­ной книге, — вот луч­ший дар, ко­то­ро­го я у вас прошу.

С этими сло­ва­ми я по­да­ла ей книгу, рас­кры­тую на за­ме­ча­тель­ном месте:

«Са­та­на между по­душ­ка­ми ди­ва­на».

Бед­ная леди Ве­рин­дер, лег­ко­мыс­лен­но при­сло­нив­ша­я­ся к по­душ­кам сво­е­го ди­ва­на, взгля­ну­ла на книгу и воз­вра­ти­ла ее мне, сму­тив­шись еще боль­ше преж­не­го.

— Боюсь, Дру­зил­ла, — ска­за­ла она, — что надо вы­ждать, пока мне ста­нет лучше, пре­жде чем я смогу это про­честь. Док­тор ска­зал: «Не де­лай­те ни­че­го, леди Ве­рин­дер, что могло бы вы­звать у вас ум­ствен­ное утом­ле­ние или уско­рить би­е­ние пуль­са».

Мне ни­че­го не оста­ва­лась, как усту­пить, но лишь на одну ми­ну­ту. Вся­кое от­кры­тое уве­ре­ние, что дело мое го­раз­до важ­нее дела вра­чей, за­ста­ви­ло бы док­то­ра воз­дей­ство­вать на че­ло­ве­че­скую сла­бость своей па­ци­ент­ки угро­зою бро­сить ее ле­чить. К сча­стью, есть много спо­со­бов сеять доб­рые се­ме­на, и мало кто знает эти спо­со­бы лучше меня.

— Вы, может быть, по­чув­ству­е­те себя лучше, ду­шеч­ка, часа через два, — ска­за­ла я, — или вы мо­же­те проснуть­ся зав­тра утром с ощу­ще­ни­ем, что вам че­го-то не хва­та­ет, и тогда эта про­стая книга может за­ме­нить вам недо­ста­ю­щее. Вы поз­во­ли­те оста­вить ее здесь, те­туш­ка? Док­тор ни­че­го не смо­жет ска­зать про­тив этого!

Я за­су­ну­ла книгу под по­душ­ку ди­ва­на возле ее но­со­во­го плат­ка и скля­ноч­ки с ню­ха­тель­ным спир­том. Каж­дый раз, как рука ее ста­нет отыс­ки­вать то или дру­гое, она до­тро­нет­ся и до книги, и кто знает, рано или позд­но книга может увлечь ее. Рас­по­ря­див­шись таким об­ра­зом, я сочла бла­го­ра­зум­ным уйти.

— Поз­воль­те мне оста­вить вас от­дох­нуть, милая те­туш­ка, до зав­тра!

Го­во­ря так, я слу­чай­но взгля­ну­ла на окно, — там сто­я­ло мно­же­ство цве­тов в ящи­ках и горш­ках. Леди Ве­рин­дер до безу­мия лю­би­ла эти тлен­ные со­кро­ви­ща и имела при­выч­ку вста­вать время от вре­ме­ни, лю­бо­вать­ся на них и ню­хать.

Новая мысль мельк­ну­ла у меня в го­ло­ве.

— О! Могу ли я со­рвать цве­ток? — ска­за­ла я и, не воз­буж­дая по­до­зре­ния, по­до­шла к окну.

Но вме­сто того чтобы сры­вать цветы, я при­ба­ви­ла к ним еще один, а имен­но — дру­гую книгу из сво­е­го мешка, ко­то­рую я оста­ви­ла, как сюр­приз те­туш­ке, между ге­ра­нью и ро­за­ми. Счаст­ли­вая мысль по­сле­до­ва­ла за этим:

«По­че­му бы не сде­лать того же для нее, бед­няж­ки, в каж­дой дру­гой ком­на­те, куда она вой­дет?» Я немед­лен­но про­сти­лась с нею и, про­хо­дя через пе­ред­нюю, про­кра­лась в биб­лио­те­ку. Са­мю­эль, по­дой­дя к двери, чтобы вы­пу­стить меня, и пред­по­ло­жив, что я уже ушла, вер­нул­ся к себе вниз. На столе в биб­лио­те­ке ле­жа­ли две «ин­те­рес­ные книги», ре­ко­мен­до­ван­ные нече­сти­вым док­то­ром. Я немед­лен­но спря­та­ла их с глаз долой под сво­и­ми двумя дра­го­цен­ны­ми кни­га­ми.

В сто­ло­вой я уви­де­ла лю­би­мую ка­на­рей­ку те­туш­ки, пев­шую в клет­ке. Те­туш­ка имела при­выч­ку все­гда кор­мить эту птич­ку из соб­ствен­ных рук. На столе, сто­яв­шем под клет­кою, было рас­сы­па­но семя. Я по­ло­жи­ла книгу в се­ме­на. В го­сти­ной мне выпал более счаст­ли­вый слу­чай опо­рож­нить свой мешок. Лю­би­мые му­зы­каль­ные пьесы те­туш­ки ле­жа­ли на фор­те­пи­а­но. Я за­су­ну­ла две книги между но­та­ми. Еще одну книгу я по­ло­жи­ла в даль­ней го­сти­ной под неокон­чен­ным вы­ши­ва­ни­ем: я знала, что это ра­бо­та леди Ве­рин­дер. Тре­тья ма­лень­кая ком­нат­ка на­хо­ди­лась возле даль­ней го­сти­ной, и была от­де­ле­на от нее пор­тье­ра­ми, а не две­рью. Про­стой ста­рин­ный веер те­туш­ки лежал на ка­мине. Я рас­кры­ла де­вя­тую книгу на одном весь­ма по­лез­ном месте, а веер по­ло­жи­ла вме­сто за­клад­ки. Тут воз­ник во­прос, не про­брать­ся ли мне еще выше, в спаль­ню, — рискуя, без со­мне­ния, под­верг­нуть­ся оскорб­ле­нию, если особа в чеп­чи­ке с лен­та­ми на­хо­дит­ся в это время на верх­нем этаже и уви­дит меня. Но — о боже! — что ж из этого? Неуже­ли бед­ной хри­сти­ан­ке страш­ны оскорб­ле­ния?

Я от­пра­ви­лась на­верх, го­то­вая вы­не­сти все. Везде было тихо и пусто — ка­жет­ся, это был час чае­пи­тия при­слу­ги. Пер­вою ком­на­той была спаль­ня те­туш­ки. Ми­ни­а­тюр­ный порт­рет до­ро­го­го по­кой­но­го дя­дюш­ки, сэра Джона, висел на стене про­тив по­сте­ли. Он как будто улы­бал­ся мне, как будто го­во­рил:

«Дру­зил­ла, по­ло­жи сюда книгу». По обе сто­ро­ны по­сте­ли те­туш­ки сто­я­ли сто­ли­ки. Она стра­да­ла бес­сон­ни­цей, и по ночам ей нужны были (или ка­за­лось, что нужны) раз­лич­ные пред­ме­ты. Я по­ло­жи­ла одну книгу возле сер­ных спи­чек с одной сто­ро­ны и еще одну книгу под ко­ро­боч­ку с шо­ко­лад­ны­ми ле­пеш­ка­ми — с дру­гой. По­на­до­бит­ся ли ей огонь или по­на­до­бит­ся ей ле­пе­шеч­ка, дра­го­цен­ная книга бро­сит­ся ей в глаза или по­па­дет­ся под руку и в каж­дом слу­чае будет го­во­рить с без­молв­ным крас­но­ре­чи­ем: «Из­ве­дай меня! Из­ве­дай меня!» Толь­ко одна еще книга оста­ва­лась те­перь на дне мешка, и толь­ко одна ком­на­та, в ко­то­рой я еще не бы­ва­ла — ван­ная, при­мы­кав­шая к спальне. Я за­гля­ну­ла туда, и свя­щен­ный внут­рен­ний голос, ни­ко­гда не об­ма­ны­ва­ю­щий, шеп­нул мне: «Ты по­ло­жи­ла ее по­всю­ду, Дру­зил­ла, по­ло­жи те­перь и в ван­ной, и дело твое будет сде­ла­но». Я за­ме­ти­ла утрен­ний халат, бро­шен­ный на стул. В этом ха­ла­те был кар­ман, и туда я всу­ну­ла по­след­нюю книгу. Можно ли вы­ра­зить сло­ва­ми сла­дост­ное со­зна­ние ис­пол­нен­но­го долга, охва­тив­шее меня, когда я вы­скольз­ну­ла из дому, не за­ме­чен­ная никем, и очу­ти­лась на улице с пу­стым меш­ком под мыш­кой? У меня было так легко на серд­це, как будто я опять стала ре­бен­ком. Опять стала ре­бен­ком!

Когда я просну­лась на сле­ду­ю­щее утро, — о, какою мо­ло­дою по­чув­ство­ва­ла я себя! Я могла бы при­ба­вить: какой мо­ло­дой ка­за­лась я, будь я спо­соб­на рас­про­стра­нять­ся о моем тлен­ном теле. Но я неспо­соб­на — и не при­бав­лю ни­че­го.

Когда при­бли­зи­лось время зав­тра­ка — не ради че­ло­ве­че­ских по­треб­но­стей, но ради сви­да­ния с милой те­туш­кой, — я на­де­ла шляпу, чтоб от­пра­вить­ся на Мон­те­гю-сквер. Толь­ко-толь­ко я при­го­то­ви­лась, как слу­жан­ка квар­ти­ры, где я тогда жила, за­гля­ну­ла в дверь и ска­за­ла:

— Слуга от леди Ве­рин­дер к мисс Клак.

Я за­ни­ма­ла ниж­ний этаж во время сво­е­го пре­бы­ва­ния в Лон­доне. Го­сти­ная моя была очень мала, очень низка и очень скуд­но меб­ли­ро­ва­на, но зато как опрят­на! Я за­гля­ну­ла в ко­ри­дор, по­смот­реть, кто из при­слу­ги леди Ве­рин­дер при­шел за мной. Это был мо­ло­дой лакей Са­мю­эль — веж­ли­вый, ру­мя­ный муж­чи­на, со смет­ли­вым вы­ра­же­ни­ем лица и с очень услуж­ли­вы­ми ма­не­ра­ми. Я все­гда чув­ство­ва­ла ду­хов­ное рас­по­ло­же­ние к Са­мю­э­лю и же­ла­ние ска­зать ему несколь­ко по­учи­тель­ных слов. На этот раз я при­гла­си­ла его в го­сти­ную. Он вошел с боль­шим сверт­ком под мыш­кой. Он по­ло­жил его на стол с таким видом, слов­но бо­ял­ся этого сверт­ка.

— Ми­ле­ди при­ка­за­ла вам кла­нять­ся, мисс, и ска­зать, что вы най­де­те тут пись­мо.

Ис­пол­нив по­ру­че­ние, ру­мя­ный мо­ло­дой лакей уди­вил меня тем, что как будто хотел тот­час по­вер­нуть­ся и убе­жать.

Я удер­жа­ла его, чтобы за­дать ему несколь­ко лас­ко­вых во­про­сов. Смогу ли я уви­деть те­туш­ку, если зайду на Мон­те­гю-сквер? Нет, она уеха­ла ка­тать­ся.

Мисс Рэ­чель по­еха­ла с нею, и ми­стер Эбль­у­айт тоже сел с ними в ко­ляс­ку.

Зная, как силь­но милый ми­стер Год­ф­ри за­пу­стил свои бла­го­тво­ри­тель­ные за­ня­тия, я нашла стран­ным такое празд­ное ка­та­ние. За­дер­жав Са­мю­э­ля уже в две­рях, я за­да­ла еще несколь­ко лас­ко­вых во­про­сов. Мисс Рэ­чель едет се­год­ня на бал, а ми­стер Эбль­у­айт усло­вил­ся при­быть к ве­чер­не­му кофе и уехать с нею. На зав­тра объ­яв­лен утрен­ний кон­церт, и Са­мю­э­лю при­ка­за­но взять несколь­ко би­ле­тов, в том числе и для ми­сте­ра Эбль­у­ай­та.

— Боюсь, что все би­ле­ты будут про­да­ны, мисс, — ска­зал этот невин­ный юноша, — если я не по­бе­гу за ними сей­час.

Он про­го­во­рил эти слова на бегу, и я опять очу­ти­лась одна, с тре­вож­ны­ми мыс­ля­ми, за­ни­мав­ши­ми меня.

В этот вечер у нас долж­но было со­сто­ять­ся спеш­ное за­се­да­ние «Ко­ми­те­та ма­те­рин­ско­го по­пе­чи­тель­ства о пре­вра­ще­нии от­цов­ских пан­та­лон в дет­ские», со­зван­ное спе­ци­аль­но для того, чтобы по­лу­чить совет и по­мощь от ми­сте­ра Год­ф­ри. И вме­сто того чтобы под­дер­жать ко­ми­тет, за­ва­лен­ный целой гру­дой пан­та­лон, ко­то­рые со­вер­шен­но по­да­ви­ли нашу ма­лень­кую об­щи­ну, он усло­вил­ся пить по­сле­обе­ден­ный кофе на Мон­те­гю-сквер, а потом ехать на бал! На зав­траш­ний день было на­зна­че­но празд­не­ство «Об­ще­ства над­зо­ра бри­тан­ских дам над вос­крес­ны­ми обо­жа­те­ля­ми слу­жа­нок». Вме­сто того чтобы при­сут­ство­вать на нем и быть душой этого с тру­дом бо­рю­ще­го­ся за свое су­ще­ство­ва­ние об­ще­ства, он дал слово су­ет­ным людям ехать вме­сте с ними на утрен­ний кон­церт! Я спро­си­ла себя: «Что это зна­чит?» Увы! Это озна­ча­ло, что наш хри­сти­ан­ский герой пред­стал пе­ре­до мною в со­вер­шен­но новом свете и в мыс­лях моих дол­жен был встать рядом с са­мы­ми ужас­ны­ми ве­ро­от­ступ­ни­ка­ми наших дней.

Вер­нем­ся, од­на­ко, к ис­то­рии на­сто­я­ще­го дня. Остав­шись одна в ком­на­те, я, есте­ствен­но, об­ра­ти­ла вни­ма­ние на свер­ток, вы­зы­вав­ший, по-ви­ди­мо­му, ка­кой-то стран­ный ужас у ру­мя­но­го мо­ло­до­го лакея. Не при­сла­ла ли мне те­туш­ка обе­щан­но­го на­след­ства, и не явит­ся ли оно в виде из­но­шен­но­го пла­тья, по­тер­тых се­реб­ря­ных ложек, вы­шед­ших из моды вещиц или че­го-ни­будь в этом роде? При­го­то­вив­шись сми­рен­но при­нять все и не сер­дить­ся ни на что, я рас­кры­ла свер­ток. И что же пред­ста­ви­лось гла­зам моим: две­на­дцать дра­го­цен­ных из­да­ний, ко­то­рые я раз­бро­са­ла на­ка­нуне по дому, все воз­вра­ще­ны мне, по при­ка­за­нию док­то­ра! Как же было не дро­жать юному Са­мю­э­лю, когда он при­нес свер­ток ко мне в ком­на­ту! Как ему было не бе­жать, когда он ис­пол­нил такое гнус­ное по­ру­че­ние! В своем пись­ме бед­няж­ка те­туш­ка ко­рот­ко со­об­ща­ла о том, что она не смела ослу­шать­ся сво­е­го док­то­ра. Что же те­перь де­лать?

При моем вос­пи­та­нии и моих пра­ви­лах у меня не оста­ва­лось ни ма­лей­ше­го со­мне­ния на этот счет. Ру­ко­вод­ству­ясь своей со­ве­стью и под­ви­за­ясь на поль­зу ближ­не­го сво­е­го, ис­тин­ная хри­сти­ан­ка ни­ко­гда не па­да­ет духом. Ни об­ще­ствен­ное вли­я­ние, ни вли­я­ние от­дель­ных лиц не ока­зы­ва­ют на нас ни ма­лей­ше­го дей­ствия, когда мы уже при­сту­пи­ли к ис­пол­не­нию своей мис­сии.

В деле моей за­блуд­шей тетки форма, ко­то­рую долж­на была при­нять моя на­бож­ная на­стой­чи­вость, была для меня до­воль­но ясна.

Ввиду яв­но­го неже­ла­ния леди Ве­рин­дер, ее не уда­лось под­го­то­вить к бу­ду­щей жизни при по­мо­щи кле­ри­каль­ных дру­зей. Не уда­лось ее под­го­то­вить и при по­мо­щи книг — из-за нече­сти­во­го упор­ства док­то­ра. Пусть так! Что же оста­ва­лось де­лать? Под­го­то­вить ее по­сред­ством писем. Дру­ги­ми сло­ва­ми, так как книги были ото­сла­ны, то вы­бран­ные места из них, пе­ре­пи­сан­ные раз­ны­ми по­чер­ка­ми и ад­ре­со­ван­ные в виде писем те­туш­ке, долж­ны были по­сы­лать­ся по почте, а неко­то­рые раз­бра­сы­вать­ся в доме по тому плану, ко­то­рый я при­ня­ла на­ка­нуне. Как пись­ма — они не воз­бу­дят по­до­зре­ния, как пись­ма — они будут рас­пе­ча­та­ны и, может быть, про­чте­ны. Неко­то­рые из них я на­пи­са­ла сама:

«Милая те­туш­ка, могу ли я про­сить вас об­ра­тить вни­ма­ние на эти несколь­ко строк?» и пр.

«Милая те­туш­ка, читая вчера, я слу­чай­но на­па­ла на сле­ду­ю­щее место…» и пр.

Дру­гие пись­ма были на­пи­са­ны для меня моими неоце­ни­мы­ми со­труд­ни­ка­ми, чле­на­ми об­ще­ства ма­те­рин­ско­го по­пе­чи­тель­ства.

«Ми­ло­сти­вая го­су­да­ры­ня, про­сти­те за уча­стие, при­ни­ма­е­мое в вас ис­тин­ным, хотя сми­рен­ным дру­гом…»

«Ми­ло­сти­вая го­су­да­ры­ня, может ли се­рьез­ная особа по­бес­по­ко­ить вас несколь­ки­ми уте­ши­тель­ны­ми сло­ва­ми?»

Путем та­ко­го рода веж­ли­вых просьб нам уда­лось пре­под­не­сти все эти дра­го­цен­ные места в такой форме, в ко­то­рой их не смог за­по­до­зрить даже самый про­ни­ца­тель­ный из нече­сти­вых док­то­ров. Пре­жде чем сгу­сти­лись ве­чер­ние тени, я на­пи­са­ла две­на­дцать по­учи­тель­ных писем к те­туш­ке вме­сто две­на­дца­ти по­учи­тель­ных книг. Я немед­лен­но рас­по­ря­ди­лась, чтобы шесть писем были по­сла­ны по почте, а шесть я спря­та­ла в кар­ман, для того чтобы самой раз­бро­сать их по дому на сле­ду­ю­щий день. Вско­ре после двух часов я опять всту­пи­ла на поле бла­го­че­сти­вой борь­бы, об­ра­тив­шись к Са­мю­э­лю с лас­ко­вы­ми рас­спро­са­ми у две­рей дома леди Ве­рин­дер. Те­туш­ка про­ве­ла дур­ную ночь. Она опять на­хо­ди­лась в той ком­на­те, где я под­пи­са­лась сви­де­тель­ни­цей на ее за­ве­ща­нии, ле­жа­ла на ди­ване и ста­ра­лась за­снуть. Я ска­за­ла, что по­до­жду в биб­лио­те­ке, в на­деж­де уви­деть ее по­позд­нее. В моем пла­мен­ном усер­дии раз­бро­сать ско­рей пись­ма мне и в го­ло­ву не при­шло раз­уз­нать о Рэ­чель. В доме было тихо, и про­шел час, когда дол­жен был на­чать­ся кон­церт.

Уве­рен­ная, что и она, как и все об­ще­ство ис­ка­те­лей удо­воль­ствия (вклю­чая — увы! — и ми­сте­ра Год­ф­ри) была на кон­цер­те, я с жаром по­свя­ти­ла себя моему доб­ро­му делу, между тем как время и удоб­ный слу­чай на­хо­ди­лись еще в пол­ном моем рас­по­ря­же­нии.

Утрен­няя кор­ре­спон­ден­ция те­туш­ки, вклю­чая шесть по­учи­тель­ных писем, ко­то­рые я по­сла­ла по почте, ле­жа­ла еще нерас­пе­ча­тан­ною на столе в биб­лио­те­ке. Она, оче­вид­но, чув­ство­ва­ла себя не в со­сто­я­нии за­нять­ся таким мно­же­ством писем, — и, может быть, ее ис­пу­га­ло бы еще боль­шее их ко­ли­че­ство, если б она позд­нее вошла в биб­лио­те­ку. Я по­ло­жи­ла по­это­му одно из вто­рой ше­стер­ки писем от­дель­но, чтобы при­влечь ее лю­бо­пыт­ство имен­но тем, что оно будет ле­жать особо от осталь­ных. Вто­рое пись­мо я с на­ме­ре­ни­ем по­ло­жи­ла на пол в сто­ло­вой. Пер­вый, кто вой­дет после меня из при­слу­ги, по­ду­ма­ет, что его об­ро­ни­ла сама те­туш­ка, и по­ста­ра­ет­ся воз­вра­тить его ей.

За­вер­шив свой посев в ниж­нем этаже, я легко по­бе­жа­ла на­верх, чтобы раз­бро­сать свои бла­го­де­я­ния на полу в бель­эта­же.

Войдя в го­сти­ную, я услы­ша­ла мно­го­крат­ный стук в дверь с улицы — тихий, то­роп­ли­вый и на­стой­чи­вый. Пре­жде чем я успе­ла про­скольз­нуть об­рат­но в биб­лио­те­ку (в ко­то­рой долж­на была на­хо­дить­ся), про­вор­ный мо­ло­дой лакей ока­зал­ся уже в пе­ред­ней и от­во­рил дверь. Я не при­да­ла этому боль­шо­го зна­че­ния. Со­сто­я­ние здо­ро­вья те­туш­ки не поз­во­ля­ло при­ни­мать го­стей. Но, к моему ужасу и изум­ле­нию, тот, кто по­сту­чал­ся тихо и осто­рож­но, ока­зал­ся ис­клю­че­ни­ем из об­ще­го пра­ви­ла. Голос Са­мю­э­ля (оче­вид­но, в ответ на во­про­сы, ко­то­рых я не слы­ша­ла) про­из­нес очень ясно:

— По­жа­луй­те на­верх, сэр.

Через ми­ну­ту я услы­шал шаги — шаги муж­ские, при­бли­жав­ши­е­ся к бель­эта­жу.

Кто мог быть этот из­бран­ный гость? Не успел воз­ник­нуть этот во­прос, как при­шел в го­ло­ву и ответ. Кто же это мог быть, кроме док­то­ра?

Будь это любой дру­гой по­се­ти­тель, я поз­во­ли­ла бы за­стать меня в го­сти­ной. Ни­че­го необык­но­вен­но­го не было бы в том, что мне на­ску­чи­ло ждать в биб­лио­те­ке и что я под­ня­лась на­верх для пе­ре­ме­ны места. Но ува­же­ние к самой себе по­ме­ша­ло мне встре­тить­ся с че­ло­ве­ком, ко­то­рый оскор­бил меня, ото­слав об­рат­но мои книги. Я про­скольз­ну­ла в тре­тью ма­лень­кую ком­нат­ку, ко­то­рая, как я упо­ми­на­ла, при­мы­ка­ла к даль­ней го­сти­ной, и опу­сти­ла пор­тье­ры, за­кры­вав­шие про­лет двери. Стоит мне пе­ре­ждать ми­ну­ты две, и про­изой­дет то, что обык­но­вен­но бы­ва­ет в таких слу­ча­ях: док­то­ра про­ве­дут в ком­на­ту к его па­ци­ент­ке.

Но про­шло две ми­ну­ты и даже более. Я слы­ша­ла, как гость тре­вож­но ходил взад и впе­ред. Я слы­ша­ла также, как он го­во­рил сам с собой. Мне даже по­ка­за­лось, что я узна­ла его голос. Не ошиб­лась ли я? Неуже­ли это не док­тор, а кто-то дру­гой? Ми­стер Брефф, на­при­мер? Нет, без­оши­боч­ный ин­стинкт под­ска­зы­вал мне, что это не ми­стер Брефф. Но кто бы это ни был, он все про­дол­жал раз­го­ва­ри­вать с собою. Я чуть-чуть раз­дви­ну­ла пор­тье­ры и стала при­слу­ши­вать­ся.

Слова, ко­то­рые я услы­ша­ла, были: «Я сде­лаю это се­год­ня!» А голос, ко­то­рый про­из­нес их, при­над­ле­жал ми­сте­ру Год­ф­ри Эбль­у­ай­ту.


Глава 5


Рука моя опу­сти­ла пор­тье­ру. Но не пред­по­ла­гай­те, — о! не пред­по­ла­гай­те, — что меня ужас­ну­ла мысль о край­ней труд­но­сти моего по­ло­же­ния. Так ве­ли­ко было сест­рин­ское мое уча­стие к ми­сте­ру Год­ф­ри, что я даже не оста­но­ви­лась на мысли, по­че­му он не на кон­цер­те. Нет! Я ду­ма­ла толь­ко о сло­вах — об изу­ми­тель­ных сло­вах, со­рвав­ших­ся с его губ. Он сде­ла­ет это се­год­ня! Он ска­зал тоном от­ча­ян­ной ре­ши­мо­сти, что сде­ла­ет это се­год­ня. Что же, что же такое он сде­ла­ет? Что-ни­будь еще более недо­стой­ное, чем то, что уже сде­лал? Не от­ре­чет­ся ли он от веры? Не бро­сит ли наш ма­те­рин­ский ко­ми­тет?

Неуже­ли мы в по­след­ний раз ви­де­ли его ан­гель­скую улыб­ку в зале ко­ми­те­та?

Неуже­ли мы в по­след­ний раз слы­ша­ли его бес­по­доб­ное крас­но­ре­чие в Экс­тер-Хол­ле? Я была так взвол­но­ва­на при одной мысли об ужас­ных воз­мож­но­стях для та­ко­го че­ло­ве­ка, как он, что, ка­жет­ся, го­то­ва была вы­бе­жать из сво­е­го убе­жи­ща и за­кли­нать его име­нем всех дам­ских ко­ми­те­тов в Лон­доне объ­яс­нить­ся, — когда вдруг услы­ша­ла дру­гой голос. Он про­ник сквозь пор­тье­ру, он был гро­мок, он был смел, в нем вовсе не было жен­ско­го оча­ро­ва­ния. Это был голос Рэ­чель Ве­рин­дер!

— По­че­му вы при­шли сюда, Год­ф­ри? — спро­си­ла она. — По­че­му вы не в биб­лио­те­ке?

Он тихо за­сме­ял­ся и от­ве­тил:

— В биб­лио­те­ке сидит мисс Клак.

— Клак в биб­лио­те­ке?!

Она тот­час опу­сти­лась на диван.

— Вы со­вер­шен­но правы, Год­ф­ри, нам лучше остать­ся здесь.

Ми­ну­ту назад я была как в го­ряч­ке и не знала, что мне де­лать. Те­перь я стала хо­лод­на, как лед, и не ис­пы­ты­ва­ла боль­ше ни­ка­ких со­мне­ний.

По­ка­зать­ся им после того, что я услы­ша­ла, было невоз­мож­но. Скрыть­ся, кроме как в камин, было ре­ши­тель­но неку­да. Мне пред­сто­я­ло му­че­ни­че­ство. Я осто­рож­но раз­дви­ну­ла пор­тье­ры так, чтобы можно было ви­деть и слы­шать их. А потом пошла на му­че­ни­че­ство по при­ме­ру пер­вых хри­сти­ан.

— Не са­ди­тесь на диван, — про­дол­жа­ла мо­ло­дая де­вуш­ка. — Возь­ми­те стул, Год­ф­ри. Я люблю, чтобы тот, с кем я го­во­рю, сидел про­тив меня.

Он сел на бли­жай­ший стул. Стул был ни­зень­кий и слиш­ком мал для вы­со­ко­го роста Год­ф­ри. Я еще ни­ко­гда не ви­де­ла его ног в таком невы­год­ном для них по­ло­же­нии.

— Ну, — про­дол­жа­ла она, — что же вы им ска­за­ли?

— Имен­но то, милая Рэ­чель, что вы ска­за­ли мне.

— Что мама не со­всем здо­ро­ва се­год­ня и что мне не хо­чет­ся остав­лять ее из-за кон­цер­та?

— Имен­но так. Они очень жа­ле­ли, что ли­ши­лись ва­ше­го об­ще­ства на кон­цер­те, но по­ня­ли ваш отказ. Все они шлют вам при­вет и вы­ра­жа­ют на­деж­ду, что нездо­ро­вье леди Ве­рин­дер скоро прой­дет.

— Вы не счи­та­е­те его се­рьез­ным, Год­ф­ри?

— Ни­чуть! Я со­вер­шен­но уве­рен, что через несколь­ко дней она со­вер­шен­но по­пра­вит­ся.

— Я тоже так думаю. Сна­ча­ла я немнож­ко ис­пу­га­лась, но те­перь успо­ко­и­лась. Вы были очень добры, что из­ви­ни­лись за меня перед лю­дь­ми, почти вам незна­ко­мы­ми. Но по­че­му вы сами не по­еха­ли с ними на кон­церт?

Жалко, что вы не по­слу­ша­е­те эту му­зы­ку.

— Не го­во­ри­те так, Рэ­чель! Если б вы толь­ко знали, на­сколь­ко я счаст­ли­вее здесь с вами!

Он сло­жил руки и взгля­нул на нее. В том по­ло­же­нии, какое он за­ни­мал на стуле, он дол­жен был, сде­лав это, по­вер­нуть­ся в мою сто­ро­ну. Можно ли пе­ре­дать сло­ва­ми, как мне сде­ла­лось про­тив­но, когда я уви­де­ла то самое па­те­ти­че­ское вы­ра­же­ние на его лице, какое оча­ро­ва­ло меня, когда он ра­то­вал за мил­ли­о­ны своих неиму­щих бра­тьев на три­буне Экс­тер-Хол­ла!

— От дур­ной при­выч­ки бы­ва­ет труд­но от­де­лать­ся, Год­ф­ри. Но по­ста­рай­тесь от­де­лать­ся от при­выч­ки го­во­рить лю­без­но­сти, — по­ста­рай­тесь, чтобы сде­лать мне удо­воль­ствие!

— Я ни­ко­гда в жизни не го­во­рил лю­без­но­стей вам, Рэ­чель. Счаст­ли­вая лю­бовь может ино­гда при­бе­гать к языку лести, я с этим со­гла­сен, по без­на­деж­ная лю­бовь, моя до­ро­гая, все­гда го­во­рит прав­ду.

Он при­дви­нул по­бли­же свой стул и при сло­вах «без­на­деж­ная лю­бовь» взял ее за руку. На­сту­пи­ло ми­нут­ное мол­ча­ние. Он, вол­но­вав­ший всех, без со­мне­ния, взвол­но­вал и ее. Мне ка­жет­ся, я на­ча­ла по­ни­мать слова, вы­рвав­ши­е­ся у него, когда он был один в го­сти­ной: «Я сде­лаю это се­год­ня».

Увы! Даже во­пло­щен­ная скром­ность не могла бы не до­га­дать­ся, что имен­но делал он те­перь.

— Разве вы по­за­бы­ли, Год­ф­ри, о чем мы усло­ви­лись, когда вы го­во­ри­ли со мною в де­ревне? Мы усло­ви­лись, что будем ку­зе­на­ми и толь­ко.

— Я на­ру­шаю это усло­вие каж­дый раз, как вижу вас, Рэ­чель.

— Ну, так не надо со мною ви­деть­ся.

— Это было бы со­вер­шен­но бес­по­лез­но! Я на­ру­шаю это усло­вие каж­дый раз, как думаю о вас. О, Рэ­чель! Вы так лас­ко­во ска­за­ли мне на днях, что я по­вы­сил­ся в вашем мне­нии. Безу­мие ли это с моей сто­ро­ны — ос­но­вы­вать на­деж­ды на этих до­ро­гих сло­вах? Безу­мие ли это — меч­тать, не на­сту­пит ли ко­гда-ни­будь день, когда ваше серд­це хоть немно­го смяг­чит­ся ко мне? Не го­во­ри­те, что ото безу­мие! Оставь­те меня в моем за­блуж­де­нии, до­ро­гая моя!

Хотя бы мечту дол­жен я ле­ле­ять для успо­ко­е­ния сво­е­го, если у меня нет ни­че­го дру­го­го!

Голос его дро­жал, и он под­нес к гла­зам белый но­со­вой пла­ток. Опять Экс­тер-Холл! Для пол­но­ты сход­ства недо­ста­ва­ло лишь зри­те­лей, воз­гла­сов и ста­ка­на воды.

Даже ее за­кос­не­лая на­ту­ра была тро­ну­та. Я ви­де­ла, как она ближе скло­ни­лась к нему. Я услы­ша­ла нотку но­во­го ин­те­ре­са в сле­ду­ю­щих ее сло­вах:

— Уве­ре­ны ли вы, Год­ф­ри, что лю­би­те меня до такой сте­пе­ни?

— Уве­рен ли! Вы зна­е­те, каков я был, Рэ­чель? Поз­воль­те мне ска­зать вам, каков я те­перь. Я по­те­рял ин­те­рес ко всему на свете, кроме вас. Со мною про­изо­шло пре­вра­ще­ние, ко­то­ро­го я и сам не могу объ­яс­нить. По­ве­ри­те ли, бла­го­тво­ри­тель­ные дела сде­ла­лись неснос­ной обу­зой для меня, и когда я сей­час вижу дам­ский ко­ми­тет, я хотел бы сбе­жать от него на край света.

Если в ле­то­пи­сях ве­ро­от­ступ­ни­че­ства име­ет­ся что-ни­будь рав­но­силь­ное этому уве­ре­нию, могу толь­ко ска­зать, что я этого не чи­та­ла. Я по­ду­ма­ла об об­ще­стве «Ма­те­рин­ско­го по­пе­чи­тель­ства о пре­вра­ще­нии от­цов­ских пан­та­лон в дет­ские». Я по­ду­ма­ла об об­ще­стве «Над­зо­ра над вос­крес­ны­ми обо­жа­те­ля­ми». Я по­ду­ма­ла о дру­гих об­ще­ствах, слиш­ком мно­го­чис­лен­ных, чтобы упо­ми­нать здесь о них, опи­рав­ших­ся на силу этого че­ло­ве­ка, как на несо­кру­ши­мый столп.

Спра­вед­ли­вость тре­бу­ет при­ба­вить, что при этом я не упу­сти­ла ни еди­но­го слова из по­сле­ду­ю­ще­го их раз­го­во­ра. Рэ­чель за­го­во­ри­ла пер­вая.

— Вы дали мне услы­шать вашу ис­по­ведь, — ска­за­ла она. — Хо­те­ла бы я знать, вы­ле­чат ли вас от вашей несчаст­ной при­вя­зан­но­сти мои при­зна­ния, если я тоже сде­лаю их вам?

Он вздрог­нул. При­зна­юсь, вздрог­ну­ла и я. Он по­ду­мал, и я также по­ду­ма­ла, что она хочет от­крыть тайну Лун­но­го камня.

— Мо­же­те ли вы по­ве­рить, глядя на меня, — про­дол­жа­ла она, — что перед вами самая несчаст­ная де­вуш­ка на свете? Это прав­да, Год­ф­ри. Может ли быть боль­шее несча­стье, чем со­зна­ние, что ты по­те­рял ува­же­ние к себе? Вот та­ко­ва те­перь моя жизнь!

— Милая Рэ­чель, это невоз­мож­но, чтобы вы имели хоть ка­кую-ни­будь при­чи­ну го­во­рить о себе таким об­ра­зом!

— От­ку­да вы зна­е­те, что у меня нет этой при­чи­ны?

— Мо­же­те ли вы об этом спра­ши­вать? Я знаю это по­то­му, что знаю вас.

Ваше мол­ча­ние, моя до­ро­гая, ни­сколь­ко не уни­зи­ло вас во мне­нии ваших ис­тин­ных дру­зей. Ис­чез­но­ве­ние дра­го­цен­но­го по­дар­ка, сде­лан­но­го вам в день рож­де­ния, может по­ка­зать­ся стран­ным; ваша непо­нят­ная связь с этим про­ис­ше­стви­ем может по­ка­зать­ся еще стран­нее…

— Вы го­во­ри­те о Лун­ном камне, Год­ф­ри?

— Я думал, что вы на­ме­ка­е­те на него…

— Я вовсе не на­ме­ка­ла на него. Я могу слу­шать о про­па­же Лун­но­го камня, кто бы ни го­во­рил о нем, ни­сколь­ко не теряя ува­же­ния к самой себе. Если ис­то­рия ал­ма­за ко­гда-ни­будь вый­дет на­ру­жу, ста­нет ясно, что я взяла на себя ужас­ную от­вет­ствен­ность, ста­нет ясно, что я взя­лась хра­нить ужас­ную тайну, — но также ста­нет ясно, что я сама не ви­но­ва­та ни в чем! Вы не так меня по­ня­ли, Год­ф­ри. Мне надо было вы­ска­зать­ся яснее. Чего бы это ни сто­и­ло, я вы­ска­жусь те­перь яснее. По­ло­жим, что вы не влюб­ле­ны в меня.

По­ло­жим, что вы влюб­ле­ны в ка­кую-ни­будь дру­гую жен­щи­ну…

— Да?

— До­пу­стим, вы узна­ли, что эта жен­щи­на со­вер­шен­но недо­стой­на вас.

По­ло­жим, вы со­вер­шен­но убе­ди­лись, что для вас будет уни­зи­тель­но ду­мать о ней. По­ло­жим, что от одной мысли о браке с по­доб­ной жен­щи­ной лицо ваше вспых­ну­ло бы от стыда.

— Да?

— И по­ло­жим, что, несмот­ря на все это, вы не мо­же­те вы­рвать ее из ва­ше­го серд­ца. По­ло­жим, что чув­ство, ко­то­рое она вы­зва­ла в вас (в то время, когда вы ве­ри­ли ей), непре­одо­ли­мо. По­ло­жим, что лю­бовь, ко­то­рую это пре­зрен­ное су­ще­ство вну­ши­ло вам… О, где мне найти слова, чтобы вы­ска­зать это? Как могу я за­ста­вить муж­чи­ну по­нять, что это чув­ство од­но­вре­мен­но ужа­са­ет и оча­ро­вы­ва­ет меня? Это и свет моей жизни, Год­ф­ри, и яд, уби­ва­ю­щий меня, в одно и то же время! Уй­ди­те! Долж­но быть, я с ума сошла, го­во­ря так. Нет! Не по­ки­дай­те меня сей­час, не уно­си­те оши­боч­но­го впе­чат­ле­ния. Я долж­на ска­зать все, что могу, в свою соб­ствен­ную за­щи­ту. Пом­ни­те одно: он не знает и ни­ко­гда не узна­ет того, о чем я вам ска­за­ла. Я ни­ко­гда его не увижу, — мне все равно, что бы ни слу­чи­лось, я ни­ко­гда, ни­ко­гда не увижу его! Не спра­ши­вай­те меня боль­ше ни о чем. Пе­ре­ме­ним пред­мет раз­го­во­ра.

По­ни­ма­е­те ли вы на­столь­ко в ме­ди­цине, Год­ф­ри, чтобы ска­зать мне, по­че­му я ис­пы­ты­ваю такое чув­ство, будто за­ды­ха­юсь от недо­стат­ка воз­ду­ха? Не су­ще­ству­ет ли такой ис­те­ри­ки, ко­то­рая вы­ра­жа­ет­ся в по­то­ках слов, а не в по­то­ках слез? На­вер­ное, есть. Да не все ли равно! Вы те­перь легко пе­ре­не­се­те вся­кое огор­че­ние, какое я ко­гда-ли­бо при­чи­ни­ла вам. Я уро­ни­ла себя в ваших гла­зах, не так ли? Не об­ра­щай­те боль­ше вни­ма­ния на меня. Не жа­лей­те меня. Ради бога, уй­ди­те!

Она вдруг по­вер­ну­лась и с силой уда­ри­ла ру­ка­ми по спин­ке от­то­ман­ки.

Го­ло­ва ее опу­сти­лась на по­душ­ки, и она за­ры­да­ла. Пре­жде чем я успе­ла опом­нить­ся, меня по­ра­зил ужа­сом со­вер­шен­но неожи­дан­ный по­сту­пок со сто­ро­ны ми­сте­ра Год­ф­ри. Воз­мож­но ли по­ве­рить, — он упал перед ней на ко­ле­на, на оба ко­ле­на! Может ли скром­ность моя поз­во­лить мне упо­мя­нуть, что он обнял ее рукой? Могу ли я со­знать­ся, что про­тив воли своей по­чув­ство­ва­ла вос­торг, когда он вер­нул ее к жизни двумя сло­ва­ми:

— Бла­го­род­ное со­зда­ние!

Он не ска­зал ни­че­го боль­ше. Но это он ска­зал с тем по­ры­вом, ко­то­рый до­ста­вил ему славу пуб­лич­но­го ора­то­ра. Она си­де­ла — или по­ра­жен­ная или оча­ро­ван­ная, не знаю, право, — не пы­та­ясь даже от­толк­нуть его руки гуда, где им сле­до­ва­ло на­хо­дить­ся. А я, с моими по­ня­ти­я­ми о при­ли­чии, была со­вер­шен­но сбита с толку. Я была в такой му­чи­тель­ной неиз­вест­но­сти: пред­пи­сы­вал ли мне долг за­жму­рить­ся или за­ткнуть уши, что не сде­ла­ла ни того, ни дру­го­го. Тот факт, что я спо­соб­на была над­ле­жа­щим об­ра­зом дер­жать пор­тье­ру для того, чтобы можно было ви­деть и слы­шать, я при­пи­сы­ваю един­ствен­но ду­шив­шей меня ис­те­ри­ке. Даже док­то­ра со­гла­ша­ют­ся, что когда ис­те­ри­ка душит вас, надо креп­ко дер­жать­ся за что-ни­будь.

— Да, — ска­зал он, при­бе­гая к чарам сво­е­го небес­но­го го­ло­са и об­ра­ще­ния, — вы бла­го­род­ней­шее со­зда­ние! Жен­щи­на, ко­то­рая может го­во­рить прав­ду ради самой прав­ды, жен­щи­на, ко­то­рая по­жерт­ву­ет своей гор­до­стью ско­рее, чем чест­ным че­ло­ве­ком, лю­бя­щим ее, — это дра­го­цен­ней­шее из всех со­кро­вищ. Если такая жен­щи­на вый­дет замуж, питая к сво­е­му мужу толь­ко одно ува­же­ние — она до­ста­точ­но осчаст­ли­вит его на всю жизнь. Вы го­во­ри­ли, моя до­ро­гая, о месте, какое вы за­ни­ма­е­те в моих гла­зах. Су­ди­те сами о том, ка­ко­во это место, — ведь я умо­ляю вас на ко­ле­нях поз­во­лить мне вы­ле­чить ваше бед­ное уязв­лен­ное сер­деч­ко своей за­бо­той о вас. Рэ­чель, удо­сто­и­те ли вы меня чести, до­ста­ви­те ли вы мне бла­жен­ство, сде­лав­шись моей женой?

Тут я непре­мен­но ре­ши­лась бы за­ткнуть себе уши, если бы Рэ­чель не по­ощ­ри­ла меня дер­жать их от­кры­ты­ми, от­ве­тив ему пер­вы­ми ра­зум­ны­ми сло­ва­ми, какие мне до­ве­лось от нее услы­шать.

— Год­ф­ри! — ска­за­ла она. — Вы, верно, с ума сошли?

— Я ни­ко­гда в жизни не го­во­рил рас­су­ди­тель­нее, моя до­ро­гая, с точки зре­ния вашей и моей поль­зы. Брось­те взгляд в бу­ду­щее. Неуже­ли вы долж­ны по­жерт­во­вать собой ради че­ло­ве­ка, ко­то­рый ни­ко­гда не знал о ваших чув­ствах к нему и ко­то­ро­го вы ре­ши­лись ни­ко­гда более не ви­деть? Не яв­ля­ет­ся ли вашим дол­гом по от­но­ше­нию к себе самой — за­быть эту несчаст­ную при­вя­зан­ность? А разве вам уда­ет­ся найти за­бве­ние в той жизни, ко­то­рую вы сей­час ве­де­те? Вы ис­пы­та­ли эту жизнь, и она уже уто­ми­ла вас. Окру­жи­те себя ин­те­ре­са­ми, более воз­вы­шен­ны­ми, чем эти жал­кие свет­ские раз­вле­че­ния.

Серд­це, лю­бя­щее и ува­жа­ю­щее вас, до­маш­ний кров, спо­кой­ные права и счаст­ли­вые обя­зан­но­сти ко­то­ро­го день за днем будут тихо увле­кать вас за собой, — по­про­буй­те это уте­ше­ние, Рэ­чель! Я не прошу у вас любви, я буду до­во­лен вашей друж­бой и ува­же­ни­ем. Предо­ставь­те осталь­ное, до­вер­чи­во предо­ставь­те осталь­ное пре­дан­но­сти ва­ше­го мужа и вре­ме­ни, ко­то­рое из­ле­чи­ва­ет раны, даже такие глу­бо­кие, как ваши.

Она уже на­чи­на­ла скло­нять­ся к его уве­ща­ни­ям. О, что за вос­пи­та­ние по­лу­чи­ла она! О, как со­всем по-дру­го­му по­сту­пи­ла бы на ее месте я!

— Не ис­ку­шай­те меня, Год­ф­ри! — ска­за­ла она. — Я и без того до­ста­точ­но рас­стро­е­на и несчаст­на. Не де­лай­те меня еще более рас­стро­ен­ной и несчаст­ной.

— Один толь­ко во­прос, Рэ­чель. Не вну­шаю ли я вам от­вра­ще­ния?

— Вы? Вы все­гда мне нра­ви­лись! После того, что вы мне ска­за­ли, я была бы про­сто бес­чув­ствен­ной, если бы не ува­жа­ла вас и не вос­хи­ща­лась вами.

— А много ли най­де­те вы жен, милая Рэ­чель, ко­то­рые бы ува­жа­ли своих мужей и вос­хи­ща­лись ими? Между тем они очень хо­ро­шо живут со сво­и­ми му­жья­ми. Мно­гие ли неве­сты, иду­щие к венцу, могли бы от­крыть стро­гим люд­ским взо­рам свое серд­це? Между тем брак их не бы­ва­ет несчаст­лив, они живут себе по­ти­хонь­ку. Дело в том, что жен­щи­ны ищут в браке при­бе­жи­ща го­раз­до чаще, неже­ли они же­ла­ют со­знать­ся в этом; мало того, они на­хо­дят, что брак оправ­дал их на­деж­ды. Вер­нем­ся снова к ва­ше­му слу­чаю. В ваши лета и с вашей при­вле­ка­тель­но­стью можно ли вам об­речь себя на оди­но­кую жизнь?

По­ло­жи­тесь на мое зна­ние света, — для вас это со­вер­шен­но невоз­мож­но. Это до­пу­сти­мо толь­ко на время. Вы вый­де­те замуж за ко­го-ни­будь дру­го­го спу­стя несколь­ко лет. Или вый­де­те замуж, моя до­ро­гая, за че­ло­ве­ка, ко­то­рый сей­час у ваших ног и ко­то­рый ценит ваше ува­же­ние и вос­хи­ще­ние выше любви вся­кой дру­гой жен­щи­ны на свете.

— Тише, Год­ф­ри! Вы пы­та­е­тесь убе­дить меня в том, о чем рань­ше я ни­ко­гда не ду­ма­ла. Вы ис­ку­ша­е­те меня новой на­деж­дой, когда все дру­гие мои на­деж­ды рух­ну­ли. Опять по­вто­ряю вам, я так сей­час несчаст­на, я дошла до та­ко­го от­ча­я­ния, что, если вы ска­же­те еще хоть слово, я, по­жа­луй, ре­шусь выйти за вас на этих усло­ви­ях. Вос­поль­зуй­тесь этим предо­сте­ре­же­ни­ем и уй­ди­те!

— Я не вста­ну с колен, пока вы не ска­же­те да!

— Если я скажу да, вы рас­ка­е­тесь, и я рас­ка­юсь, когда будет слиш­ком позд­но.

— Оба будем бла­го­слов­лять тот день, до­ро­гая, когда я на­сто­ял, а вы усту­пи­ли.

— Дей­стви­тель­но ли вы так уве­ре­ны, как это го­во­ри­те?

— Су­ди­те сами. Я го­во­рю на ос­но­ва­нии того, что видел в своей соб­ствен­ной семье. Ска­жи­те мне, что вы ду­ма­е­те о нашем фри­зин­голл­ском се­мей­стве? Разве отец мой и мать живут несчаст­ли­во между собой?

— На­про­тив, на­сколь­ко могу су­дить.

— А ведь когда моя мать была де­вуш­кой, Рэ­чель (это не тайна в нашем се­мей­стве), она лю­би­ла, как лю­би­те вы, — она от­да­ла свое серд­це че­ло­ве­ку, ко­то­рый был недо­сто­ин ее. Она вышла за моего отца, ува­жая его, вос­хи­ща­ясь им, но не более. Ре­зуль­тат вы ви­ди­те соб­ствен­ны­ми гла­за­ми. Неуже­ли в этом нет по­ощ­ре­ния для вас и для меня?

— Вы не ста­не­те то­ро­пить меня, Год­ф­ри?

— Вы сами на­зна­чи­те время.

— Вы не ста­не­те тре­бо­вать от меня более того, что будет в моих силах?

— Ангел мой, я толь­ко прошу вас себя самое вру­чить мне.

— Вру­чаю вам себя.

С этими сло­ва­ми она при­ня­ла его пред­ло­же­ние.

По­сле­до­вал новый порыв — порыв нече­сти­во­го вос­тор­га на этот раз. Он при­вле­кал ее все ближе и ближе к себе, так что лицо его уже ка­са­лось ее лица, и тогда… — нет! я, право, не могу ре­шить­ся опи­сы­вать даль­ше этот непри­лич­ный по­сту­пок. Поз­воль­те мне толь­ко ска­зать, что я со­би­ра­лась за­крыть глаза, пре­жде чем это слу­чит­ся, и опоз­да­ла толь­ко на одну се­кун­ду.

Я рас­счи­ты­ва­ла, ви­ди­те ли, что она будет со­про­тив­лять­ся. Она по­ко­ри­лась.

Для вся­кой бла­го­мыс­ля­щей особы моего пола целые тома не могли бы ска­зать ни­че­го более.

Даже я, с моей невин­но­стью в по­доб­ных вещах, на­ча­ла по­до­зре­вать, к чему кло­нит­ся на­сто­я­щее сви­да­ние. Они до такой сте­пе­ни по­ни­ма­ли те­перь друг друга, что я ожи­да­ла, что они тот­час же пой­дут рука об руку вен­чать­ся.

Од­на­ко по­сле­ду­ю­щие слова ми­сте­ра Год­ф­ри на­пом­ни­ли, что сле­до­ва­ло ис­пол­нить еще одну пу­стую фор­маль­ность. Он сел — на этот раз ему это не воз­бра­ня­лось — на диван возле нее.

— Могу я ска­зать вашей милой ма­те­ри? — спро­сил он. — Или вы сде­ла­е­те это сами?

Она от­кло­ни­ла и то и дру­гое.

— Лучше пусть мама ни­че­го но узна­ет об этом до тех пор, пока не по­пра­вит­ся. Я хочу со­хра­нить это в тайне, Год­ф­ри. Сту­пай­те те­перь и вер­ни­тесь ве­че­ром. Мы уже и так слиш­ком за­си­де­лись здесь вдво­ем.

Она вста­ла и в пер­вый раз взгля­ну­ла на ма­лень­кую ком­нат­ку, в ко­то­рой я пре­тер­пе­ва­ла мое му­че­ни­че­ство.

— Кто опу­стил эти пор­тье­ры? — вос­клик­ну­ла она. — В ком­на­те и без того душно, к чему еще ли­шать ее воз­ду­ха?

Она по­до­шла к пор­тье­рам. В ту ми­ну­ту, как она до­тро­ну­лась до них рукой, в ту ми­ну­ту, когда она неиз­беж­но долж­на была об­на­ру­жить меня в ком­на­те, голос ру­мя­но­го мо­ло­до­го лакея на лест­ни­це вдруг оста­но­вил ее и по­ме­шал мне что-ли­бо пред­при­нять. Это, без со­мне­ния, был голос че­ло­ве­ка, крайне пе­ре­пу­ган­но­го.

— Мисс Рэ­чель! — кри­чал он. — Где вы, мисс Рэ­чель?

Она от­ско­чи­ла от пор­тьер и бро­си­лась к двери. Лакей толь­ко что вошел в ком­на­ту. Ру­мя­нец сбе­жал с его лица. Он ска­зал:

— По­жа­луй­те вниз! С ми­ле­ди об­мо­рок, мы никак не можем при­ве­сти ее в чув­ство.

Через ми­ну­ту я оста­лась одна и могла в свою оче­редь неза­мет­но сойти вниз. Ми­стер Год­ф­ри про­шел мимо меня в пе­ред­нюю. Он спе­шил за док­то­ром.

— Сту­пай­те и по­мо­ги­те им! — ска­зал он, ука­зы­вая мне на дверь.

Я за­ста­ла Рэ­чель на ко­ле­нях у ди­ва­на. Го­ло­ва ма­те­ри ле­жа­ла у нее на груди. Од­но­го взгля­да на лицо те­туш­ки (зная то, что знала я) было до­ста­точ­но, чтобы от­крыть мне страш­ную ис­ти­ну. Я оста­ви­ла свои мысли при себе до при­ез­да док­то­ра. Он при­е­хал скоро. Пре­жде всего он вы­слал Рэ­чель из ком­на­ты, а потом ска­зал всем нам, что леди Ве­рин­дер скон­ча­лась.

Се­рьез­ным осо­бам, ин­те­ре­су­ю­щим­ся при­ме­ра­ми за­ко­ре­не­ло­го неве­рия, может быть, ин­те­рес­но услы­шать, что он не вы­ка­зал ни­ка­ких при­зна­ков угры­зе­ния со­ве­сти, когда по­смот­рел на меня .

Немно­го позд­нее я за­гля­ну­ла в сто­ло­вую и биб­лио­те­ку. Те­туш­ка умер­ла, не рас­пе­ча­тав ни од­но­го из моих писем. Меня это так по­тряс­ло, что в ту ми­ну­ту мне и в го­ло­ву не при­шло (я вспом­ни­ла об этом несколь­ко дней спу­стя), что она умер­ла, не оста­вив мне обе­щан­но­го ма­лень­ко­го на­след­ства.


Глава 6


По­сле­до­ва­тель­но из­ла­гая все лично пе­ре­жи­тое, долж­на ска­зать тут, что про­шел целый месяц после смер­ти моей тетки, пре­жде чем я снова встре­ти­лась с Рэ­чель Ве­рин­дер. Я про­ве­ла несколь­ко дней под одной с нею кры­шей. Имен­но в это время и слу­чи­лось нечто важ­ное, от­но­ся­ще­е­ся к ее по­молв­ке с ми­сте­ром Год­ф­ри Эбль­у­ай­том, тре­бу­ю­щее осо­бо­го здесь упо­ми­на­ния. Когда эта по­след­няя из мно­гих се­мей­ных непри­ят­но­стей будет опи­са­на, моя ав­тор­ская обя­зан­ность за­кон­чит­ся, по­то­му что тогда я пе­ре­дам все, что знаю, как непо­сред­ствен­ная (хотя и неволь­ная) сви­де­тель­ни­ца со­бы­тий.

Тело моей тетки было пе­ре­ве­зе­но из Лон­до­на и по­хо­ро­не­но на ма­лень­ком клад­би­ще возле церк­ви в ее соб­ствен­ном парке. Я была при­гла­ше­на на по­хо­ро­ны вме­сте со всеми дру­ги­ми род­ствен­ни­ка­ми. Но мне было невоз­мож­но (с моими ре­ли­ги­оз­ны­ми воз­зре­ни­я­ми) опра­вить­ся рань­ше, чем через несколь­ко дней, от по­тря­се­ния, ко­то­рое эта смерть при­чи­ни­ла мне. Сверх того, я узна­ла, что хо­ро­нить будет фри­зин­голл­ский рек­тор. А так как я ви­де­ла этого кле­ри­каль­но­го от­ще­пен­ца в ка­че­стве парт­не­ра за кар­точ­ным сто­лом леди Ве­рин­дер, со­мне­ва­юсь, хо­ро­шо ли я по­сту­пи­ла бы, при­сут­ствуя на по­хо­ро­нах, — даже если б была в со­сто­я­нии ехать.

После смер­ти леди Ве­рин­дер дочь ее по­сту­пи­ла под опеку зятя по­кой­ной, ми­сте­ра Эбль­у­ай­та-стар­ше­го. По за­ве­ща­нию, он был на­зна­чен опе­ку­ном Рэ­чель до ее за­му­же­ства или со­вер­шен­но­ле­тия. По­ла­гаю, что ми­стер Год­ф­ри уве­до­мил отца о своих новых от­но­ше­ни­ях с ку­зи­ной. Как бы то ни было, через де­сять дней после смер­ти моей тетки по­молв­ка Рэ­чель уже не была тай­ной в се­мей­ном кругу, и для ми­сте­ра Эбль­у­ай­та-стар­ше­го — дру­го­го за­кон­чен­но­го от­ще­пен­ца — стало важно сде­лать свою опе­кун­скую власть как можно более при­ят­ной для бо­га­той мо­ло­дой де­вуш­ки, ко­то­рая вы­хо­ди­ла за его сына.

Сна­ча­ла Рэ­чель на­де­ла­ла ему нема­ло хло­пот с вы­бо­ром места, где ей сле­до­ва­ло жить. Дом на Мон­те­гю-сквер на­по­ми­нал ей о смер­ти ма­те­ри. Дом в Йорк­ши­ре на­по­ми­нал ей о скан­даль­ном деле про­пав­ше­го Лун­но­го камня.

Ре­зи­ден­ция ее опе­ку­на во Фри­зин­гол­ле не на­по­ми­на­ла ни о том, ни о дру­гом, но при­сут­ствие Рэ­чель в этом доме, после недав­ней ее утра­ты, по­ме­ша­ло бы раз­вле­че­нию ее кузин, девиц Эбль­у­айт — и она сама про­си­ла, чтобы ее пе­ре­ста­ли по­се­щать впредь до более бла­го­при­ят­но­го вре­ме­ни. Кон­чи­лось тем, что ста­рик Эбль­у­айт пред­ло­жил ей на­нять меб­ли­ро­ван­ный дом в Брай­тоне. Его жена с боль­ной до­че­рью долж­ны были жить там вме­сте с нею, а он со­би­рал­ся при­е­хать к ним по­поз­же. Они не будут при­ни­мать ни­ка­ко­го об­ще­ства, кроме немно­гих ста­рых дру­зей, а сын его, Год­ф­ри, разъ­ез­жая взад и впе­ред с лон­дон­ским по­ез­дом, все­гда будет к их услу­гам.

Я опи­сы­ваю этот бес­смыс­лен­ный пе­ре­езд с од­но­го места на дру­гое, эту нена­сыт­ную фи­зи­че­скую тре­во­гу и страш­ный ду­шев­ный за­стой ради того ко­неч­но­го ре­зуль­та­та, к ко­то­ро­му они при­ве­ли. Наем дома в Брай­тоне явил­ся таким со­бы­ти­ем, ко­то­рое по воле про­ви­де­ния снова свело меня с Рэ­чель Ве­рин­дер.

Тетка моя Эбль­у­айт — это пол­ная, мол­ча­ли­вая бе­ло­ку­рая жен­щи­на с одной за­ме­ча­тель­ной чер­той ха­рак­те­ра. От­ро­ду она ни­ко­гда ни­че­го сама для себя не де­ла­ла. Она про­жи­ла всю свою жизнь, при­ни­мая чужую по­мощь и за­им­ствуя мне­ния от всех и каж­до­го. Более бес­по­мощ­ной особы, с ду­хов­ной точки зре­ния, я не встре­ча­ла ни­ко­гда, — воз­дей­ство­вать на такой труд­ный ха­рак­тер было ре­ши­тель­но невоз­мож­но. Те­туш­ка Эбль­у­айт ста­нет слу­шать ти­бет­ско­го да­лай-ла­му с тем же вни­ма­ни­ем, с каким слу­ша­ет меня, и будет рас­суж­дать об его воз­зре­ни­ях с такою же го­тов­но­стью, с какой рас­суж­да­ет о моих. Она оста­но­ви­лась в лон­дон­ской го­сти­ни­це и, лежа на ди­ване, осу­ще­стви­ла наем дома в Брай­тоне с по­мо­щью сво­е­го сына. Нуж­ную при­слу­гу разыс­ка­ла, зав­тра­кая утром в по­сте­ли (все в той же го­сти­ни­це); она от­пу­сти­ла свою гор­нич­ную по­гу­лять с усло­ви­ем, чтобы та «до про­гул­ки до­ста­ви­ла себе ма­лень­кое удо­воль­ствие, схо­див за мисс Клак». Придя к ней в один­на­дцать часов, я за­ста­ла ее еще в ка­по­те, спо­кой­но об­ма­хи­вав­шу­ю­ся ве­е­ром.

— Милая Дру­зил­ла, мне нужны слуги. Вы так умны, — по­жа­луй­ста, най­ми­те их для меня.

Я осмот­ре­лась в этой неопрят­ной ком­на­те. Цер­ков­ные ко­ло­ко­ла бла­го­ве­сти­ли к обедне, они вну­ши­ли мне слово дру­же­ско­го уве­ща­ния.

— Ах, те­туш­ка! — ска­за­ла я груст­но. — Разве это до­стой­но хри­сти­ан­ки и ан­гли­чан­ки? Разве наш пе­ре­ход к веч­но­сти дол­жен со­вер­шать­ся таким об­ра­зом?

Те­туш­ка от­ве­ти­ла:

— Я на­ки­ну пла­тье, Дру­зил­ла, если вы бу­де­те так добры и по­мо­же­те мне.

Что можно было ска­зать после этого? Я тво­ри­ла чу­де­са с убий­ца­ми — я ни­ко­гда не про­дви­га­лась, ни на один дюйм с те­туш­кой Эбль­у­айт.

— Где, — спро­си­ла я, — спи­сок слуг, ко­то­рые вам нужны?

Те­туш­ка по­ка­ча­ла го­ло­вой; у нее недо­ста­ва­ло даже энер­гии хра­нить у себя спи­сок.

— Он у Рэ­чель, ду­шеч­ка, — ска­за­ла она, — в той ком­на­те.

Я пошла в ту ком­на­ту и, таким об­ра­зом, опять уви­де­ла Рэ­чель, в пер­вый раз после того, как мы с ней рас­ста­лись на Мон­те­гю-сквер.

В глу­бо­ком тра­у­ре она ка­за­лась ма­лень­кой и ху­день­кой. Если бы я при­да­ва­ла се­рьез­ное зна­че­ние таким тлен­ным без­де­ли­цам, как че­ло­ве­че­ская внеш­ность, я могла бы при­ба­вить, что у нее был та­ко­го рода цвет лица, ко­то­рый, к несча­стью, все­гда те­ря­ет, если не от­те­ня­ет­ся чем-ни­будь белым у шеи. К ве­ли­ко­му моему удив­ле­нию, Рэ­чель вста­ла, когда я вошла в ком­на­ту, и встре­ти­ла меня с про­тя­ну­тою рукою.

— Я рада вас ви­деть, — ска­за­ла она. — Дру­зил­ла, я имела при­выч­ку го­во­рить с вами пре­жде очень су­ма­сброд­но и очень грубо. Прошу у вас про­ще­ния; на­де­юсь, что вы про­сти­те меня.

Долж­но быть, лицо мое об­на­ру­жи­ло изум­ле­ние, ко­то­рое я по­чув­ство­ва­ла при этих сло­вах. Рэ­чель по­крас­не­ла, а потом про­дол­жа­ла свое объ­яс­не­ние:

— При жизни моей бед­ной ма­те­ри ее дру­зья не все­гда были моими дру­зья­ми.

Те­перь, когда я ли­ши­лась ее, серд­це мое об­ра­ща­ет­ся за уте­ше­ни­ем к людям, ко­то­рых она лю­би­ла. Она лю­би­ла вас. По­ста­рай­тесь быть моим дру­гом, Дру­зил­ла, если мо­же­те.

От­клик­нув­шись на ее пре­ду­пре­ди­тель­ность со всем до­ступ­ным мне дру­же­лю­би­ем, я села, по ее прось­бе, возле нее на диван. Мы за­го­во­ри­ли о се­мей­ных делах и пла­нах на бу­ду­щее, — обо всем, за ис­клю­че­ни­ем од­но­го толь­ко плана, ко­то­рый дол­жен был окон­чить­ся сва­дьбой. Как ни ста­ра­лась я по­вер­нуть раз­го­вор в эту сто­ро­ну, она ре­ши­тель­но от­ка­зы­ва­лась по­ни­мать мои на­ме­ки. Глядя на нее те­перь с новым ин­те­ре­сом и при­по­ми­ная, с какою опро­мет­чи­вою быст­ро­той она при­ня­ла пред­ло­же­ние ми­сте­ра Год­ф­ри, я сочла своей свя­щен­ною обя­зан­но­стью го­ря­чо вме­шать­ся и за­ра­нее была уве­ре­на в ис­клю­чи­тель­ном успе­хе. Быст­ро­та дей­ствия тут была, как я по­ла­га­ла, за­ло­гом этого успе­ха. Я тот­час вер­ну­лась к во­про­су о при­слу­ге, нуж­ной для меб­ли­ро­ван­но­го дома.

— Где спи­сок, ду­шеч­ка?

Рэ­чель по­да­ла мне спи­сок.

— Ку­хар­ка, су­до­мой­ка, слу­жан­ка и лакей, — про­чи­та­ла я. — Милая Рэ­чель, эти слуги нужны толь­ко на срок, на тот срок, на ко­то­рый ваш опе­кун нанял этот дом. Нам будет очень труд­но найти чест­ных и спо­соб­ных людей, ко­то­рые со­гла­си­лись бы на­нять­ся на такой ко­рот­кий срок, если мы будем ис­кать их в Лон­доне. Дом в Брай­тоне най­ден?

— Да. Его нанял Год­ф­ри, и люди в этом доме про­си­ли, чтобы он оста­вил их в ка­че­стве при­слу­ги. Он не был уве­рен, го­дят­ся ли они для нас, и вер­нул­ся, не решив ни­че­го.

— А сами вы неопыт­ны в таких вещах, Рэ­чель?

— Не осо­бен­но.

— А те­туш­ка Эбль­у­айт не хочет утру­дить себя?

— Нет. Не осуж­дай­те ее, бед­няж­ку, Дру­зил­ла. Я думаю, что это един­ствен­ная счаст­ли­вая жен­щи­на, с какою я ко­гда-ли­бо встре­ча­лась.

— Есть раз­лич­ные сте­пе­ни сча­стья, дру­жок. Мы долж­ны как-ни­будь по­си­деть и по­го­во­рить с вами об этом. А пока я возь­му на себя за­труд­ни­тель­ный выбор слуг. Пусть ваша те­туш­ка на­пи­шет пись­мо к тем людям в брай­тон­ском доме.

— Она под­пи­шет пись­мо, если я его на­пи­шу за нее, — а это одно и то же.

— Со­вер­шен­но одно и то же. Я возь­му пись­мо и зав­тра поеду в Брай­тон.

— Как вы добры! Мы при­е­дем туда к вам, как толь­ко все будет у вас го­то­во. На­де­юсь, вы оста­не­тесь по­го­стить у меня. Брай­тон очень сей­час ожив­лен, вам, на­вер­ное, там по­нра­вит­ся.

В таких сло­вах мне было сде­ла­но при­гла­ше­ние, и бле­стя­щая пер­спек­ти­ва вме­ша­тель­ства от­кры­лась пе­ре­до мной.

Раз­го­вор про­ис­хо­дил в се­ре­дине неде­ли. В суб­бо­ту дом был для них готов.

В этот крат­кий про­ме­жу­ток я про­ве­ри­ла не толь­ко ха­рак­те­ры, но и ре­ли­ги­оз­ные воз­зре­ния всех слуг, об­ра­щав­ших­ся ко мне, и успе­ла сде­лать выбор, одоб­рен­ный моею со­ве­стью. Я также нашла и на­ве­сти­ла двух се­рьез­ных моих дру­зей, жив­ших в этом го­ро­де, ко­то­рым могла по­ве­рить бла­го­че­сти­вую цель, при­вед­шую меня в Брай­тон. Один из них — ду­хов­ный друг — помог мне за­кре­пить места для на­ше­го ма­лень­ко­го об­ще­ства в той церк­ви, в ко­то­рой он сам слу­жил. Дру­гой друг — неза­муж­няя жен­щи­на, такая же, как и я, — предо­ста­вил в пол­ное мое рас­по­ря­же­ние свою биб­лио­те­ку (всю со­сто­яв­шую из дра­го­цен­ных из­да­ний). Я взяла у нее с пол­дю­жи­ны со­чи­не­ний, ста­ра­тель­но вы­бран­ных для Рэ­чель. Раз­ло­жив их в тех ком­на­тах, ко­то­рые она долж­на была за­нять, я сочла свои при­го­тов­ле­ния за­кон­чен­ны­ми. Незыб­ле­мая твер­ды­ня веры в слу­гах, ко­то­рые будут ей слу­жить, незыб­ле­мая твер­ды­ня веры в пас­то­ре, ко­то­рый будет ей про­по­ве­до­вать, незыб­ле­мая твер­ды­ня веры в кни­гах, ле­жав­ших на ее столе, — таков был трой­ной по­да­рок, ко­то­рый мое усер­дие при­го­то­ви­ло для оси­ро­тев­шей де­вуш­ки. Небес­ное спо­кой­ствие на­пол­ни­ло мою душу в ту суб­бо­ту, когда я си­де­ла у окна, под­жи­дая при­ез­да моих род­ствен­ниц. Су­ет­ная толпа на­ро­да сно­ва­ла взад и впе­ред перед моими гла­за­ми. Ах! Мно­гие ли из них со­зна­ва­ли так, как я, что они без­упреч­но ис­пол­ни­ли свою обя­зан­ность? Ужас­ный во­прос! Не будем оста­нав­ли­вать­ся на нем.

В седь­мом часу при­е­ха­ли пу­те­ше­ствен­ни­ки. К моему ве­ли­ко­му изум­ле­нию, их про­во­жал не ми­стер Год­ф­ри (как я ожи­да­ла), а стряп­чий, ми­стер Брефф.

— Как вы по­жи­ва­е­те, мисс Клак? — ска­зал он. — На этот раз я на­ме­рен остать­ся.

Этот намек на слу­чай, когда я при­ну­ди­ла его от­сту­пить со сво­и­ми де­ла­ми перед моим делом на Мон­те­гю-сквер, убе­дил меня, что ста­рый греш­ник при­е­хал в Брай­тон для ка­кой-то осо­бой цели. Я при­го­то­ви­ла ма­лень­кий рай для моей воз­люб­лен­ной Рэ­чель, и вот уже яв­ля­ет­ся змей-ис­ку­си­тель.

— Год­ф­ри было очень до­сад­но, Дру­зил­ла, что он не мог при­е­хать с нами, — ска­за­ла моя тетка Эбль­у­айт. — Что-то за­дер­жа­ло его в Лон­доне. Ми­стер Брефф вы­звал­ся за­нять его место и остать­ся у нас до по­не­дель­ни­ка. Кста­ти, ми­стер Брефф, мне пред­пи­са­но де­лать мо­ци­он, а мне это со­всем не нра­вит­ся. Вот, — при­ба­ви­ла те­туш­ка Эбль­у­айт, ука­зы­вая из окна на боль­но­го, ко­то­ро­го вез в крес­ле слуга, — вот мой идеал мо­ци­о­на. Если вам нужен воз­дух, вы мо­же­те им поль­зо­вать­ся в крес­ле, а если вам нужна уста­лость, я уве­ре­на, можно до­ста­точ­но устать, глядя на этого слугу.

Рэ­чель молча сто­я­ла у окна, устре­мив взгляд на море.

— Вы уста­ли, дру­жок? — спро­си­ла я.

— Нет. Мне толь­ко немно­го груст­но, — от­ве­ти­ла она. — Когда я жила в Йорк­ши­ре, я часто ви­де­ла море при таком же осве­ще­нии. И я думаю, Дру­зил­ла, о тех днях, ко­то­рые ни­ко­гда не вер­нут­ся.

Ми­стер Брефф остал­ся и к обеду, и на целый вечер. Чем доль­ше я гля­де­ла на него, тем силь­нее убеж­да­лась, что он при­е­хал в Брай­тон с ка­кой-то тай­ной целью. Я ста­ра­тель­но на­блю­да­ла за ним. Он при­нял самый непри­нуж­ден­ный вид и все время бол­тал без­бож­ные пу­стя­ки, — до тех пор, пока не на­ста­ла пора про­стить­ся. Когда он по­жи­мал руку Рэ­чель, я пой­ма­ла его су­ро­вый и про­ни­ца­тель­ный взгляд, оста­но­вив­ший­ся на ней на ми­ну­ту с осо­бым ин­те­ре­сом и вни­ма­ни­ем. Оче­вид­но, цель, ко­то­рую он имел в виду, ка­са­лась ее. Он не ска­зал ни­че­го осо­бен­но­го ни ей и ни­ко­му дру­го­му при рас­ста­ва­нии. Он сам на­про­сил­ся к зав­тра­ку на сле­ду­ю­щий день и ушел но­че­вать в го­сти­ни­цу.

На сле­ду­ю­щее утро не было ни­ка­кой воз­мож­но­сти за­ста­вить те­туш­ку Эбль­у­айт во­вре­мя снять капот, чтоб успеть одеть­ся для церк­ви. Ее боль­ная дочь (по моему мне­нию, не стра­дав­шая ничем, кроме неиз­ле­чи­мой ле­но­сти, уна­сле­до­ван­ной от ма­те­ри) объ­яви­ла, что она на­ме­ре­на весь день про­ве­сти в по­сте­ли. Рэ­чель и я одни пошли в цер­ковь. Ве­ли­ко­леп­ную про­по­ведь ска­зал мой да­ро­ви­тый друг об язы­че­ском рав­но­ду­шии света к ма­лень­ким пре­гре­ше­ни­ям.

Более часа гре­ме­ло его крас­но­ре­чие в свя­щен­ном зда­нии. Я спро­си­ла у Рэ­чель, когда мы вы­хо­ди­ли из церк­ви:

— Нашло ли это путь к ва­ше­му серд­цу, дру­жок?

Она от­ве­ти­ла:

— Нет, у меня толь­ко силь­но раз­бо­ле­лась го­ло­ва.

Такой ответ мог обес­ку­ра­жить мно­гих. Но когда я всту­паю на ду­ше­спа­си­тель­ную стезю, ничто не обес­ку­ра­жи­ва­ет меня.

Мы нашли те­туш­ку Эбль­у­айт и ми­сте­ра Бреф­фа за зав­тра­ком. Когда Рэ­чель, со­слав­шись на го­лов­ную боль, от­ка­за­лась от зав­тра­ка, хит­рый стряп­чий тот­час этим вос­поль­зо­вал­ся.

— Для го­лов­ной боли есть толь­ко одно ле­кар­ство, — ска­зал этот про­тив­ный ста­рик. — Про­гул­ка, мисс Рэ­чель, вы­ле­чит вас. Я к вашим услу­гам; сде­ла­е­те ли вы мне честь при­нять мою руку?

— С ве­ли­чай­шим удо­воль­стви­ем; я сама очень хочу про­гу­лять­ся.

— Уже тре­тий час, — крот­ко за­ме­ти­ла я, — а ве­чер­ня, Рэ­чель, на­чи­на­ет­ся в три.

— Как мо­же­те вы ду­мать, что я снова пойду в цер­ковь, — ска­за­ла она вспыль­чи­во, — с такой го­лов­ной болью!

Ми­стер Брефф ра­бо­леп­но рас­пах­нул перед нею дверь, и через мгно­ве­ние оба вышли из дома. Не знаю, чув­ство­ва­ла ли я ко­гда-ни­будь силь­нее свя­щен­ную обя­зан­ность вме­шать­ся, неже­ли в эту ми­ну­ту. Но что было де­лать? Ни­че­го, как толь­ко вме­шать­ся при пер­вом удоб­ном слу­чае по­позд­нее в тот же день.

Когда я вер­ну­лась с ве­чер­ни и они воз­вра­ти­лись с про­гул­ки, пер­вый же взгляд на стряп­че­го убе­дил меня, что он вы­ска­зал ей все, что со­би­рал­ся ска­зать. Ни­ко­гда рань­ше не ви­де­ла я Рэ­чель такой мол­ча­ли­вой и за­дум­чи­вой.

Ни­ко­гда рань­ше не ви­де­ла, чтобы ми­стер Брефф вы­ка­зы­вал ей такую пре­дан­ность, такое вни­ма­ние и смот­рел на нее с таким явным ува­же­ни­ем. Он объ­явил (может быть, вы­ду­мав это), что при­гла­шен к обеду, и рано про­стил­ся с нами, на­ме­ре­ва­ясь вер­нуть­ся в Лон­дон пер­вым же утрен­ним по­ез­дом.

— Вы твер­ды в при­ня­том вами ре­ше­нии? — спро­сил он Рэ­чель в две­рях.

— Со­вер­шен­но твер­да, — от­ве­ти­ла она; так они и рас­ста­лись.

Едва он скрыл­ся, как Рэ­чель ушла к себе. Она не вышла к обеду.

Гор­нич­ная ее (та самая, что носит чеп­чи­ки с лен­та­ми) при­ш­ла вниз ска­зать, что у ба­рыш­ни опять на­ча­лась миг­рень. Я по­бе­жа­ла к ней, пред­ла­гая ей через за­пер­тую дверь свои сест­рин­ские услу­ги. Но дверь оста­лась за­пер­той, и Рэ­чель не от­кры­ла ее. Сколь­ко тут пред­сто­я­ло пре­пят­ствий пре­одо­леть мне? Я по­чув­ство­ва­ла новый при­лив сил и во­оду­шев­ле­ния при виде этой за­пер­той двери.

Когда на сле­ду­ю­щее утро ей по­нес­ли чашку чая, я вошла к ней вслед за при­слу­гой. Я села возле ее по­сте­ли и ска­за­ла ей несколь­ко се­рьез­ных слов.

Она вы­слу­ша­ла их с том­ной веж­ли­во­стью. Я за­ме­ти­ла дра­го­цен­ные из­да­ния моего се­рьез­но­го друга, сва­лен­ные в кучу на углу стола. Не за­гля­ну­ла ли она в них? Да, но они ее не за­ин­те­ре­со­ва­ли. Поз­во­лит ли она про­честь ей вслух несколь­ко мест, чрез­вы­чай­но ин­те­рес­ных, ко­то­рые, ве­ро­ят­но, ускольз­ну­ли от ее вни­ма­ния. Нет, не сей­час, — она долж­на по­ду­мать о дру­гом. Давая эти от­ве­ты, она со­сре­до­то­чен­но пе­ре­би­ра­ла обор­ки своей ноч­ной кофты. Необ­хо­ди­мо было при­влечь ее вни­ма­ние ка­ким-ни­будь на­ме­ком на мир­ские ин­те­ре­сы, ко­то­ры­ми она до­ро­жи­ла.

— Зна­е­те, дру­жок, — ска­за­ла я, — мне при­ш­ла вчера в го­ло­ву стран­ная фан­та­зия на­счет ми­сте­ра Бреф­фа. Увидя вас с ним после про­гул­ки, я ре­ши­ла, что он со­об­щил вам ка­кую-ни­будь непри­ят­ную но­вость!

Она вы­пу­сти­ла обор­ку своей ноч­ной кофты, и ее сви­ре­пые чер­ные глаза сверк­ну­ли.

— Со­всем нет! Эту но­вость мне было очень ин­те­рес­но вы­слу­шать, и я глу­бо­ко бла­го­дар­на за нее ми­сте­ру Бреф­фу.

— Да? — ска­за­ла я тоном крот­ко­го ин­те­ре­са.

Она опять на­ча­ла пе­ре­би­рать паль­ца­ми обор­ку и угрю­мо от­вер­ну­лась от меня. Сотни раз при вы­пол­не­нии моих доб­рых дел на­тал­ки­ва­лась я на такое об­ра­ще­ние. Оно и на этот раз толь­ко под­стрек­ну­ло меня на новую по­пыт­ку. В своем рев­ност­ном усер­дии к спа­се­нию ее души я ре­ши­лась на огром­ный риск и от­кры­то на­мек­ну­ла на ее по­молв­ку.

— Ин­те­рес­ная для вас но­вость? — по­вто­ри­ла я. — Ве­ро­ят­но, милая Рэ­чель, это из­ве­стие о ми­сте­ре Год­ф­ри Эбль­у­ай­те?

Она вско­чи­ла с по­сте­ли и смер­тель­но по­блед­не­ла. У нее, оче­вид­но, вер­те­лась на языке преж­няя необуз­дан­ная дер­зость. Но она сдер­жа­ла себя; снова опу­сти­ла го­ло­ву на по­душ­ки, по­ду­ма­ла с ми­ну­ту, а потом про­из­нес­ла за­ме­ча­тель­ные слова:

— Я ни­ко­гда не выйду за ми­сте­ра Год­ф­ри Эбль­у­ай­та .

При­ш­ла моя оче­редь вско­чить при этих сло­вах.

— Что вы хо­ти­те ска­зать? — вос­клик­ну­ла я. — Этот брак счи­та­ет­ся всеми на­ши­ми род­ны­ми ре­шен­ным делом.

— Ми­сте­ра Год­ф­ри Эбль­у­ай­та ожи­да­ют сюда зав­тра, — ска­за­ла она угрю­мо. — По­до­жди­те, пока он при­е­дет, и вы уви­ди­те.

— Но, милая Рэ­чель…

Она по­зво­ни­ла в ко­ло­коль­чик, ви­сев­ший у ее из­го­ло­вья. Пер­со­на в чеп­чи­ке с лен­та­ми по­яви­лась в ком­на­те.

— Пе­не­ло­па, ванну!

От­да­дим ей долж­ную спра­вед­ли­вость. При то­гдаш­нем со­сто­я­нии чувств моих она отыс­ка­ла един­ствен­ный воз­мож­ный спо­соб при­ну­дить меня уйти из ком­на­ты!

Ее ванна, со­зна­юсь, была выше моих сил.

Она спу­сти­лась к зав­тра­ку, но ни­че­го не ела и почти все время мол­ча­ла.

После зав­тра­ка она бес­цель­но бро­ди­ла из ком­на­ты в ком­на­ту, потом вдруг опом­ни­лась и от­кры­ла фор­те­пи­а­но. Му­зы­ка, ко­то­рую она вы­бра­ла для своей игры, была непри­стой­но­го и нече­сти­во­го рода и на­по­ми­на­ла те пред­став­ле­ния на сцене, о ко­то­рых нель­зя по­ду­мать без того, чтобы кровь не за­сты­ла в жилах. Я тай­ком раз­уз­на­ла, в ко­то­ром часу ожи­да­ют ми­сте­ра Год­ф­ри Эбль­у­ай­та, а потом спас­лась от этой му­зы­ки, ускольз­нув из дому.

Очу­тив­шись одна, я вос­поль­зо­ва­лась этим слу­ча­ем, чтобы на­ве­стить двух моих мест­ных дру­зей. Это было неопи­су­е­мое на­сла­жде­ние, снова чув­ство­вать себя за­ня­той се­рьез­ным раз­го­во­ром с се­рьез­ны­ми лю­дь­ми! Бес­ко­неч­но под­бод­рен­ная и осве­жен­ная, об­ра­ти­ла я стопы мои назад, чтобы по­спеть как раз к тому вре­ме­ни, когда ожи­дал­ся гость. Я вошла в сто­ло­вую, все­гда в это время пу­стую, — и очу­ти­лась лицом к лицу с ми­сте­ром Год­ф­ри Эбль­у­ай­том!

Он не сде­лал ни­ка­кой по­пыт­ки убе­жать. На­про­тив, он по­до­шел ко мне чрез­вы­чай­но по­спеш­но.

— До­ро­гая мисс Клак, вас-то я и ждал! Я слу­чай­но осво­бо­дил­ся рань­ше, чем пред­по­ла­гал, от моих лон­дон­ских дел и при­е­хал сюда до на­зна­чен­но­го вре­ме­ни.

В его объ­яс­не­нии не чув­ство­ва­лось ни ма­лей­ше­го за­ме­ша­тель­ства, хотя это была пер­вая наша встре­ча после сцены на Мон­те­гю-сквер.

— Ви­де­ли вы Рэ­чель? — спро­си­ла я.

Он ко­рот­ко вздох­нул и взял меня за руку. Ко­неч­но, я вы­рва­ла бы свою руку, если бы тон его от­ве­та не по­ра­зил меня.

— Я видел Рэ­чель, — ска­зал он со­вер­шен­но спо­кой­но, — вам из­вест­но, до­ро­гой друг, что она была по­молв­ле­на со мной? Но она вдруг ре­ши­лась взять назад свое слово. Раз­мыш­ле­ния убе­ди­ли ее, что для на­ше­го обо­юд­но­го блага будет лучше, если она возь­мет назад опро­мет­чи­вое обе­ща­ние и предо­ста­вит мне сво­бо­ду сде­лать дру­гой, более счаст­ли­вый выбор. Это един­ствен­ная при­чи­на, на ко­то­рую она ссы­ла­ет­ся, и един­ствен­ный ответ, ко­то­рый она мне дает.

— А что вы сде­ла­ли с своей сто­ро­ны? — спро­си­ла я. — По­ко­ри­лись?

— Да, — от­ве­тил он с самым невоз­му­ти­мым спо­кой­стви­ем, — я по­ко­рил­ся.

Его по­ве­де­ние при по­доб­ных об­сто­я­тель­ствах было на­столь­ко непо­сти­жи­мо, что я сто­я­ла вне себя от изум­ле­ния, в то время как рука моя ле­жа­ла в его руке. Смот­реть вы­та­ра­щив глаза на кого бы то ни было — грубо, а на джентль­ме­на — неде­ли­кат­но. Я со­вер­ши­ла оба эти непри­лич­ных по­ступ­ка. И я про­из­нес­ла, как во сне:

— Что это зна­чит?

— Поз­воль­те все рас­ска­зать вам, — от­ве­тил он, — и да­вай­те лучше сядем.

Он под­вел меня к крес­лу. Я смут­но при­по­ми­наю, что он был очень вни­ма­те­лен. Ка­жет­ся, он обнял меня рукою, чтобы под­дер­жать меня, — хотя не знаю этого на­вер­но. Я была со­вер­шен­но бес­по­мощ­на, а его об­ра­ще­ние с да­ма­ми все­гда такое сер­деч­ное. Во вся­ком слу­чае, мы сели. За это я могу по­ру­чить­ся, если не могу по­ру­чить­ся ни за что дру­гое.


Глава 7


— Я ли­шил­ся пре­лест­ной неве­сты, пре­вос­ход­но­го об­ще­ствен­но­го по­ло­же­ния и бо­га­то­го до­хо­да, — начал ми­стер Год­ф­ри, — и по­ко­рил­ся этому без борь­бы.

Что может быть при­чи­ною та­ко­го необык­но­вен­но­го по­ве­де­ния? Мой дра­го­цен­ный друг, при­чи­ны нет.

— При­чи­ны нет? — по­вто­ри­ла я.

— Поз­воль­те мне, до­ро­гая мисс Клак, при­ве­сти вам для срав­не­ния в при­мер ре­бен­ка, — про­дол­жал он. — Ре­бе­нок из­би­ра­ет ка­кую-ни­будь линию в своих по­ступ­ках все­гда непо­сред­ствен­но. Вы удив­ле­ны этим и пы­та­е­тесь узнать при­чи­ну. Бед­няж­ка неспо­со­бен объ­яс­нить вам эту при­чи­ну. Вы мо­же­те точно так же спро­сить траву, по­че­му она рас­тет, и птиц, по­че­му они поют. Так вот, в дан­ном слу­чае я похож на ми­ло­го ре­бен­ка, на траву, на птиц. Я не знаю, по­че­му я сде­лал пред­ло­же­ние мисс Ве­рин­дер. Я не знаю, по­че­му я по­стыд­но пре­не­брег моими ми­лы­ми да­ма­ми. Я по знаю, как мог я от­речь­ся от ко­ми­те­та ма­те­рин­ско­го по­пе­чи­тель­ства. Вы го­во­ри­те ре­бен­ку: по­че­му ты ка­приз­ни­ча­ешь? А этот ан­ге­ло­чек за­су­нет палец в рот и сам не знает.

Со­вер­шен­но так, как со мною, мисс Клак! Я не могу при­знать­ся в этом ни­ко­му дру­го­му. Но я чув­ствую себя обя­зан­ным при­знать­ся вам.

Я на­ча­ла при­хо­дить в себя. Мне пред­ла­га­лось разо­брать­ся в нрав­ствен­ной про­бле­ме. Меня глу­бо­ко ин­те­ре­су­ют нрав­ствен­ные про­бле­мы, и думаю, я до­воль­но ис­кус­но их раз­ре­шаю.

— Луч­ший из дру­зей, изощ­ри­те ваш разум и по­мо­ги­те мне, — про­дол­жал он.

— Ска­жи­те мне, по­че­му на­ста­ло время, когда мои мат­ри­мо­ни­аль­ные планы ка­жут­ся мне чем-то вроде сна. По­че­му мне вдруг при­шло в го­ло­ву, что мое ис­тин­ное сча­стье в том, чтобы по­мо­гать моим милым дамам в ис­пол­не­нии скром­ных, по­лез­ных дел и чтобы про­из­но­сить немно­гие убе­ди­тель­ные слова, когда меня вы­зы­ва­ет пред­се­да­тель? На что мне об­ще­ствен­ное по­ло­же­ние? Оно у меня и без того есть. На что мне доход? Я и так могу за­пла­тить за свой на­сущ­ный хлеб, за свою ми­лень­кую квар­тир­ку и за два фрака в год. На что мне мисс Ве­рин­дер? Она при­зна­лась мне соб­ствен­ны­ми уста­ми (это между нами, милая мисс Клак), что любит дру­го­го че­ло­ве­ка и вы­хо­дит за меня замуж толь­ко для того, чтобы ско­рее вы­бро­сить этого че­ло­ве­ка из го­ло­вы. Какой ужас­ный союз! О боже мой! Какой ужас­ный союз! Вот о чем я раз­мыш­лял, мисс Клак, когда узнал, что и она также пе­ре­ду­ма­ла и пред­ло­жи­ла мне взять свое слово об­рат­но. Я по­чув­ство­вал (в этом не может быть ни ма­лей­ше­го со­мне­ния) чрез­вы­чай­ное об­лег­че­ние. Месяц назад я с вос­тор­гом при­жи­мал ее к груди.

Час тому назад ра­дость, когда я узнал, что ни­ко­гда более не при­жму ее к груди, опья­ни­ла меня, как креп­кий на­пи­ток. Это ка­жет­ся невоз­мож­ным, — этого как будто не может быть. А между тем это факты, как я имел честь со­об­щить вам, когда мы с вами сели на эти два стула. Я ли­шил­ся пре­лест­ной неве­сты, пре­крас­но­го до­хо­да и по­ко­рил­ся этому без борь­бы. Как вы мо­же­те это объ­яс­нить, милый друг? Са­мо­му мне объ­яс­не­ние недо­ступ­но, оно выше моих сил.

Его ве­ли­ко­леп­ная го­ло­ва опу­сти­лась на грудь, и он с от­ча­я­ни­ем от­ка­зал­ся от раз­ре­ше­ния нрав­ствен­ной про­бле­мы.

Я была глу­бо­ко тро­ну­та. Бо­лезнь стала для меня ясна, как день. Все мы по опыту знаем, что люди с вы­со­ки­ми спо­соб­но­стя­ми часто опус­ка­ют­ся до уров­ня самых огра­ни­чен­ных людей, окру­жа­ю­щих их. Без со­мне­ния, цель муд­ро­го про­ви­де­ния за­клю­ча­ет­ся в том, чтобы на­пом­нить ве­ли­ким мира сего, что и они смерт­ны и что власть, дав­шая им их ве­ли­чие, может также и от­нять его.

Те­перь, как мне ка­жет­ся, чи­та­те­лю легко раз­ли­чить в пе­чаль­ных по­ступ­ках ми­ло­го ми­сте­ра Год­ф­ри, — ко­то­рых я была неви­ди­мой сви­де­тель­ни­цей, — одно из таких по­лез­ных уни­же­ний.

Я из­ло­жи­ла ему свой взгляд в немно­гих про­стых и сест­рин­ских сло­вах. На его ра­дость при­ят­но было смот­реть. Он при­жи­мал к губам по­пе­ре­мен­но то ту, то дру­гую мою руку. Взвол­но­ван­ная тор­же­ством при мысли, что он вер­нет­ся к нам, я поз­во­ли­ла ему де­лать, что он хочет, с моими ру­ка­ми. Я за­жму­ри­ла глаза. В экс­та­зе ду­хов­но­го са­мо­заб­ве­ния я опу­сти­ла го­ло­ву на его плечо.

Через ми­ну­ту я, ко­неч­но, упала бы в об­мо­рок на его руки, если бы шум внеш­не­го мира не за­ста­вил меня опом­нить­ся. Про­тив­ное звя­ка­нье ножей и вилок по­слы­ша­лось за дверь­ми, — лакей при­шел на­кры­вать стол для зав­тра­ка.

Ми­стер Год­ф­ри вско­чил и взгля­нул на часы, сто­яв­шие на ка­мине.

— Как летит время, когда я с вами ! — вос­клик­нул он. — Я опоз­даю к по­ез­ду.

Я осме­ли­лась спро­сить у него, по­че­му он так то­ро­пит­ся вер­нуть­ся в Лон­дон. Его ответ на­пом­нил мне о се­мей­ных за­труд­не­ни­ях, ко­то­рым еще пред­сто­я­ло на­сту­пить.

— Я по­лу­чил пись­мо от отца, — ска­зал он. — Дела при­нуж­да­ют его ехать из Фри­зин­гол­ла в Лон­дон се­год­ня, и он на­ме­рен при­е­хать сюда или се­год­ня ве­че­ром или зав­тра утром. Необ­хо­ди­мо по­ста­вить его в из­вест­ность о том, что слу­чи­лось между Рэ­чель и мною.

С этими сло­ва­ми он по­спе­шил уйти. Точно так же то­ро­пясь со своей сто­ро­ны, я по­бе­жа­ла на­верх, успо­ко­ить­ся в своей ком­на­те до того, как встре­чусь с те­туш­кой Эбль­у­айт и Рэ­чель за зав­тра­ком.

Мне хо­ро­шо из­вест­но, что все осквер­ня­ю­щее мне­ние света об­ви­ни­ло ми­сте­ра Год­ф­ри в том, что он по ка­ким-то своим со­об­ра­же­ни­ям осво­бо­дил Рэ­чель от дан­но­го ею слова при пер­вом же удоб­ном слу­чае, ко­то­рый ему пред­ста­вил­ся.

До ушей моих дошло также, что его нетер­пе­ли­вое же­ла­ние вос­ста­но­вить себя в моих гла­зах было при­пи­са­но неко­то­ры­ми ли­ца­ми ко­ры­сто­лю­би­во­му на­ме­ре­нию при­ми­рить­ся (через меня) с одной по­чтен­ной дамой, чле­ном ко­ми­те­та ма­те­рин­ско­го по­пе­чи­тель­ства, обиль­но ода­рен­ной бла­га­ми мира сего и быв­шей моим крот­ким и воз­люб­лен­ным дру­гом. Я упо­ми­наю об этих гнус­ных сплет­нях толь­ко для того, чтобы объ­явить, что они ни­ко­гда не имели ни ма­лей­ше­го вли­я­ния на мою душу.

Я сошла вниз к зав­тра­ку, с нетер­пе­ни­ем желая ви­деть, как по­дей­ство­вал на Рэ­чель раз­рыв с же­ни­хом.

Мне по­ка­за­лось (но при­зна­юсь, я пло­хой судья в по­доб­ных вещах), что по­лу­чен­ная ею сво­бо­да вер­ну­ла ее к преж­ним мыс­лям о дру­гом че­ло­ве­ке, ко­то­ро­го она лю­би­ла, и что она зли­лась на себя за то, что не могла пре­одо­леть чув­ства, ко­то­ро­го в душе сты­ди­лась. Кто был этот че­ло­век? Я до­га­ды­ва­лась, — но бес­по­лез­но было тра­тить время на пу­стые со­об­ра­же­ния.

Если мне удаст­ся об­ра­тить ее, она, ра­зу­ме­ет­ся, не будет иметь тайн от меня. Я услы­шу все об этом че­ло­ве­ке, я услы­шу все и о Лун­ном камне. Если бы даже у меня не было выс­шей цели до­ве­сти ее до вы­со­ты ду­хов­но­го со­зна­ния, — од­но­го толь­ко же­ла­ния осво­бо­дить ее душу от этих гре­хов­ных тайн было бы до­ста­точ­но, чтобы по­ощ­рить меня дей­ство­вать даль­ше.

Те­туш­ка Эбль­у­айт де­ла­ла ве­че­ром мо­ци­он в крес­ле для боль­ных. Рэ­чель про­во­жа­ла ее.

— Хо­те­лось бы мне самой та­щить это крес­ло, — бес­по­кой­но про­из­нес­ла она, — хо­те­лось бы мне уто­мить себя до такой сте­пе­ни, чтобы сва­лить­ся!

Ее со­сто­я­ние не из­ме­ни­лось и к ве­че­ру. Я нашла в одном из дра­го­цен­ных из­да­ний моего друга — «Житие, по­сла­ния и труды мисс Джейн-Энн Стам­пер», сорок пятое из­да­ние — места, чу­дес­но под­хо­див­шие к дан­но­му по­ло­же­нию Рэ­чель. Но когда я пред­ло­жи­ла ей про­честь их, она ото­шла от меня к фор­те­пи­а­но. Как же мало она знала се­рьез­ных людей, если могла по­ду­мать, что мое тер­пе­ние так быст­ро ис­то­щит­ся. Я оста­ви­ла при себе мисс Джейн Стам­пер и ожи­да­ла со­бы­тий с неиз­мен­ным упо­ва­ни­ем на бу­ду­щее.

Ста­рик Эбль­у­айт со­всем не при­е­хал в этот вечер. Но я знала, какое зна­че­ние этот алч­ный ми­ря­нин при­пи­сы­ва­ет браку сво­е­го сына с мисс Ве­рин­дер, и была твер­до уве­ре­на, что (как бы ни мешал этому ми­стер Год­ф­ри) мы уви­дим его на сле­ду­ю­щий день.

И дей­стви­тель­но, на сле­ду­ю­щий день, как я и пред­ви­де­ла, те­туш­ке Эбль­у­айт, на­сколь­ко поз­во­ли­ла ей ее при­ро­да, при­ш­лось вы­ка­зать нечто вроде удив­ле­ния при вне­зап­ном по­яв­ле­нии ее мужа. Не успел он про­быть в доме и ми­ну­ты, как вслед за ним яви­лось, к моему ве­ли­ко­му удив­ле­нию, неожи­дан­ное и за­пу­тан­ное об­сто­я­тель­ство в виде ми­сте­ра Бреф­фа.

Не помню, чтобы ко­гда-ни­будь при­сут­ствие стряп­че­го было мне более непри­ят­но, неже­ли в эту ми­ну­ту. Он, по-ви­ди­мо­му, при­го­то­вил­ся к во­ен­ным дей­стви­ям.

— Какой при­ят­ный сюр­приз, сэр, — ска­зал ми­стер Эбль­у­айт, об­ра­ща­ясь к ми­сте­ру Бреф­фу с об­ман­чи­вой веж­ли­во­стью. — Когда я вы­хо­дил вчера из вашей кон­то­ры, я не ожи­дал иметь честь ви­деть вас в Брай­тоне се­год­ня.

— После ва­ше­го ухода я мыс­лен­но пе­ре­брал весь наш раз­го­вор, — от­ве­тил ми­стер Брефф, — и мне при­шло в го­ло­ву, что, может быть, я буду здесь по­ле­зен. Я едва успел к по­ез­ду и не видел, в каком ва­гоне вы ехали.

Дав это объ­яс­не­ние, он сел возле Рэ­чель. Я скром­но уда­ли­лась в угол, с мисс Джейн-Энн Стам­пер на ко­ле­нях на вся­кий слу­чай. Те­туш­ка си­де­ла у окна, спо­кой­но об­ма­хи­ва­ясь ве­е­ром, по обык­но­ве­нию. Ми­стер Эбль­у­айт стоял по­сре­ди ком­на­ты; его пле­ши­вая го­ло­ва была крас­нее обыч­но­го, когда он самым дру­же­люб­ным об­ра­зом об­ра­тил­ся к пле­мян­ни­це.

— Милая Рэ­чель, — ска­зал он, — я слы­шал от Год­ф­ри очень стран­ные из­ве­стия. Я при­е­хал сюда узнать о них. В этом доме у тебя есть своя соб­ствен­ная го­сти­ная. Про­во­ди меня туда.

Рэ­чель не по­ше­ве­ли­лась. Ре­ши­лась ли она до­ве­сти дело до кри­зи­са, или ее по­бу­дил ка­кой-ни­будь сек­рет­ный знак ми­сте­ра Бреф­фа, не могу ска­зать.

Толь­ко она от­ка­за­лась про­во­дить ста­ри­ка Эбль­у­ай­та в свою го­сти­ную.

— Все, что вы хо­ти­те ска­зать мне, — от­ве­ти­ла она, — можно ска­зать здесь, в при­сут­ствии моих род­ствен­ниц и (она по­смот­ре­ла на ми­сте­ра Бреф­фа) вер­но­го ста­ро­го друга моей ма­те­ри.

— Как хо­чешь, дру­жок, — лю­без­но от­ве­тил ми­стер Эбль­у­айт.

Он сел и про­дол­жал:

— Несколь­ко недель назад сын уве­до­мил меня, что мисс Ве­рин­дер дала ему слово выйти за него. Может ли быть, Рэ­чель, что он это не так понял или на­фан­та­зи­ро­вал?

— Ко­неч­но, нет, — от­ве­ти­ла она. — Я дала слово выйти за него.

— Очень от­кро­вен­ный ответ, — ска­зал ми­стер Эбль­у­айт, — и самый удо­вле­тво­ри­тель­ный! В том, что слу­чи­лось несколь­ко недель назад, Год­ф­ри, зна­чит, не ошиб­ся. По-ви­ди­мо­му, он ошиб­ся в том, что про­изо­шло вчера.

По­ни­маю. Вы с ним про­сто по­ссо­ри­лись, как ссо­рят­ся влюб­лен­ные, и мой су­ма­сброд­ный сын при­нял это се­рьез­но. Ах, в его лета я был со­об­ра­зи­тель­ней!

Гре­хов­ная при­ро­да нашей пра­ба­буш­ки Евы про­бу­ди­лась в Рэ­чель, и она на­ча­ла го­ря­чить­ся.

— По­ста­ра­ем­ся по­нять друг друга, ми­стер Эбль­у­айт, ска­за­ла она. — Ни­че­го по­хо­же­го на ссору не про­изо­шло вчера между вашим сыном и мною. Если он вам ска­зал, что я пред­ло­жи­ла ему раз­рыв и что он на него со­гла­сил­ся, — он ска­зал вам прав­ду.

По­доб­но тер­мо­мет­ру, по­ка­зы­ва­ю­ще­му по­вы­ше­ние тем­пе­ра­ту­ры, цвет пле­ши­ны ми­сте­ра Эбль­у­ай­та до­ка­зал, что он на­чи­на­ет сер­дить­ся. Лицо его было лю­без­нее преж­не­го, но и без того крас­ная ма­куш­ка стала еще крас­нее.

— Пол­но-пол­но, душа моя! — про­из­нес он самым успо­ко­и­тель­ным тоном, — не сер­дись и не будь же­сто­ка к бед­но­му Год­ф­ри. Он, верно, ска­зал что-ни­будь некста­ти. Он с дет­ства такой нелов­кий, — но на­ме­ре­ния у него хо­ро­шие, Рэ­чель, на­ме­ре­ния хо­ро­шие!

— Ми­стер Эбль­у­айт, я или неяс­но вы­ра­зи­лась, или вы на­роч­но не по­ни­ма­е­те меня. Раз­рыв между вашим сыном и мною решен раз и на­все­гда, мы оста­нем­ся на всю жизнь ку­зе­на­ми, и никем боль­ше. До­ста­точ­но ли это ясно?

Она про­из­нес­ла это таким тоном, что не по­нять ее было невоз­мож­но даже ста­ри­ку Эбль­у­ай­ту. Тем­пе­ра­ту­ра по­вы­си­лась еще на гра­дус, а голос, когда он опять за­го­во­рил, пе­ре­стал быть го­ло­сом, по­до­ба­ю­щим че­ло­ве­ку, из­вест­но­му своим доб­ро­ду­ши­ем.

— Стало быть, я дол­жен по­нять, — ска­зал он, — что у вас с ним все кон­че­но?

— По­жа­луй­ста, пой­ми­те это, ми­стер Эбль­у­айт.

— И я также дол­жен по­нять, что пред­ло­же­ние раз­ры­ва ис­хо­ди­ло от тебя?

— Вна­ча­ле от меня. Но, как я вам ска­за­ла, с со­гла­сия и одоб­ре­ния ва­ше­го сына.

Ртуть в тер­мо­мет­ре под­ня­лась на самый верх, крас­ная ма­куш­ка по­баг­ро­ве­ла.

— Сын мой ма­ло­душ­ный трус! — вскри­чал в яро­сти ста­рый греш­ник. — Я сам, как отец, — а не ради него, — хочу знать, мисс Ве­рин­дер, что сму­ща­ет вас в по­ве­де­нии ми­сте­ра Год­ф­ри Эбль­у­ай­та?

Тут ми­стер Брефф вме­шал­ся в пер­вый раз.

— Вы не обя­за­ны от­ве­чать на этот во­прос, — ска­зал он Рэ­чель.

Ста­рик Эбль­у­айт тот­час на­пу­стил­ся на пего.

— Не за­бы­вай­те, сэр, — ска­зал он, — что вы здесь незва­ный гость. Ваше вме­ша­тель­ство было бы го­раз­до же­ла­тель­ней, если бы вы по­до­жда­ли, когда вас по­про­сят вме­шать­ся.

Ми­стер Брефф не об­ра­тил на это ни­ка­ко­го вни­ма­ния. Не дрог­нул ни один му­скул его мор­щи­ни­сто­го, ста­ро­го лица. Рэ­чель по­бла­го­да­ри­ла его за совет, ко­то­рый он дал ей, а потом обер­ну­лась к ста­ри­ку Эбль­у­ай­ту, со­хра­няя свое спо­кой­ствие, ко­то­рое (при­ни­мая во вни­ма­ние ее воз­раст и пол) было про­сто страш­но ви­деть.

— Ваш сын задал мне точно такой же во­прос, — ска­за­ла она, — и у меня был для него толь­ко один ответ; толь­ко один ответ есть у меня и для вас. Я пред­ло­жи­ла, чтобы мы разо­шлись, по­то­му что раз­мыш­ле­ние убе­ди­ло меня, что и для его и для моего блага будет лучше взять назад опро­мет­чи­во дан­ное слово и предо­ста­вить ему сво­бо­ду сде­лать дру­гой выбор.

— Что же сде­лал мой сын? — на­ста­и­вал ми­стер Эбль­у­айт. — Я имею право это знать. Что сде­лал мой сын?

Она так же упор­но сто­я­ла на своем.

— Вы по­лу­чи­ли един­ствен­ное объ­яс­не­ние, ко­то­рое я счи­таю необ­хо­ди­мым дать ему или вам, — ска­за­ла она.

— Го­во­ря по­про­сту, вам взду­ма­лось и за­бла­го­рас­су­ди­лось, мисс Ве­рин­дер, об­ма­нуть моего сына?

Рэ­чель по­мол­ча­ла с ми­ну­ту, сидя по­за­ди нее, я слы­ша­ла, как она вздох­ну­ла. Ми­стер Брефф взял ее руку и пожал. Со­брав­шись с си­ла­ми, она от­ве­ти­ла ми­сте­ру Эбль­у­ай­ту так же смело, как пре­жде.

— Я под­верг­ла себя еще худ­шим тол­кам, — ска­за­ла она, — и тер­пе­ли­во пе­ре­нес­ла их. Про­шло то время, когда вы могли бы оскор­бить меня, на­звав меня об­ман­щи­цей.

Она го­во­ри­ла с такой го­ре­чью, что я по­ду­ма­ла, не при­ш­ла ли ей в го­ло­ву скан­даль­ная ис­то­рия Лун­но­го камня.

— Мне боль­ше нече­го ска­зать, — уныло при­ба­ви­ла она, не об­ра­ща­ясь ни к кому из нас в от­дель­но­сти, от­вер­нув­шись от всех и глядя в бли­жай­шее к ней окно.

Ми­стер Эбль­у­айт вско­чил и так силь­но ото­дви­нул свой стул, что тот опро­ки­нул­ся и упал.

— А мне есть что ска­зать, — объ­явил он, стук­нув по столу ла­до­нью. — Я скажу, что если сын мой не чув­ству­ет этого оскорб­ле­ния, то чув­ствую я.

Рэ­чель вздрог­ну­ла и взгля­ну­ла на него с вне­зап­ным удив­ле­ни­ем.

— Оскорб­ле­ние? — по­вто­ри­ла она. — Что вы хо­ти­те этим ска­зать?

— Оскорб­ле­ние! — по­вто­рил Эбль­у­айт. — Я знаю, по какой при­чине, мисс Ве­рин­дер, вы на­ру­ши­ли обе­ща­ние, дан­ное моему сыну. Я знаю это так же хо­ро­шо, как если бы вы сами при­зна­лись в нем. Ваша про­кля­тая фа­миль­ная гор­дость на­но­сит оскорб­ле­ние Год­ф­ри, как оскор­би­ла она и меня, когда я же­нил­ся на вашей тетке. Ее род­ные, ее нищие род­ные по­ка­за­ли ей спину за то, что она вышла за чест­но­го че­ло­ве­ка, сво­и­ми ру­ка­ми со­ста­вив­ше­го себе со­сто­я­ние. Пред­ков у меня не было. Я не про­ис­хо­жу от го­ло­во­ре­зов и мо­шен­ни­ков, жи­ву­щих во­ров­ством и убий­ством. Я не могу ука­зать время, когда у Эбль­у­ай­тов не было ру­баш­ки на теле и когда они не умели под­пи­сать сво­е­го имени. Ага! Я не го­дил­ся для Герн­ка­с­тлей, когда я же­нил­ся. А те­перь сын мой не го­дит­ся для вас . Я давно это по­до­зре­вал. В вас за­го­во­ри­ла кровь Герн­ка­с­тлей, мо­ло­дая особа! Я давно это по­до­зре­вал.

— Весь­ма недо­стой­ное по­до­зре­ние, — за­ме­тил Брефф. — Удив­ля­юсь, как у вас хва­ти­ло му­же­ства вы­ска­зать его.

Пре­жде чем ми­стер Эбль­у­айт успел найти слова для от­ве­та, Рэ­чель за­го­во­ри­ла тоном са­мо­го оскор­би­тель­но­го пре­зре­ния.

— Не стоит об­ра­щать на это вни­ма­ния, — ска­за­ла она стряп­че­му, — если он ду­ма­ет так , предо­ста­вим ему ду­мать, как он хочет.

Из баг­ро­во­го ми­стер Эбль­у­айт сде­лал­ся синим. Он за­ды­хал­ся и едва пе­ре­во­дил дух; он гля­дел то на Рэ­чель, то на Бреф­фа с таким бе­шен­ством, слов­но не знал, на кого из них пре­жде на­пасть. Жена его, до сих пор бес­страст­но об­ма­хи­вав­ша­я­ся ве­е­ром, ис­пу­га­лась и по­пы­та­лась, со­вер­шен­но без­ре­зуль­тат­но, успо­ко­ить его. Во время всего этого при­скорб­но­го раз­го­во­ра меня неод­но­крат­но охва­ты­вал внут­рен­ний порыв вме­шать­ся и ска­зать несколь­ко се­рьез­ных слов, но я удер­жи­ва­лась из опа­се­ния воз­мож­ных по­след­ствий, — опа­се­ния, недо­стой­но­го хри­сти­ан­ки и ан­гли­чан­ки, стре­мя­щей­ся не к тому, чего тре­бу­ет ма­ло­душ­ное бла­го­ра­зу­мие, а к тому, что нрав­ствен­но спра­вед­ли­во. Видя, до чего дошло те­перь дело, я вста­ла, по­ста­вив себя выше вся­ких со­об­ра­же­ний о при­ли­чии. Если бы я со­би­ра­лась воз­ра­жать соб­ствен­ны­ми, сми­рен­но при­ду­ман­ны­ми мною до­во­да­ми, быть может, я еще по­ко­ле­ба­лась бы. Но пе­чаль­ное до­маш­нее несо­гла­сие, ко­то­ро­го я те­перь была сви­де­тель­ни­цей, было чудно и пре­крас­но преду­смот­ре­но в кор­ре­спон­ден­ции мисс Джейн-Энн Стам­пер, — пись­мо ты­ся­ча пер­вое на тему «Се­мей­ный мир». Я вышла из моего укром­но­го угол­ка и рас­кры­ла мою дра­го­цен­ную книгу.

— Лю­без­ный ми­стер Эбль­у­айт, — ска­за­ла я, — одно толь­ко слово!

Когда, встав­ши, я при­влек­ла к себе вни­ма­ние всего об­ще­ства, я могла за­ме­тить, что ми­стер Эбль­у­айт со­би­ра­ет­ся ска­зать мне что-то гру­бое. Мои дру­же­ские слова, од­на­ко, оста­но­ви­ли его. Он вы­та­ра­щил на меня глаза с язы­че­ским удив­ле­ни­ем.

— Поз­воль­те мне, — про­дол­жа­ла я, — как ис­крен­ней доб­ро­же­ла­тель­ни­це и другу, как жен­щине, давно при­вык­шей про­буж­дать, убеж­дать, при­го­тов­лять, про­све­щать и укреп­лять дру­гих, — поз­воль­те мне взять на себя вполне про­сти­тель­ную воль­ность успо­ко­ить вашу душу.

Он начал при­хо­дить в себя; он готов был раз­ра­зить­ся гне­вом, и раз­ра­зил­ся бы, будь на моем месте вся­кий дру­гой. Но мой голос (обык­но­вен­но крот­кий) об­ла­да­ет вы­со­кою нотою в важ­ных слу­ча­ях жизни. В дан­ном слу­чае я ис­пы­ты­ва­ла неот­ступ­ное при­зва­ние го­во­рить самым вы­со­ким го­ло­сом. Я под­нес­ла к нему мою дра­го­цен­ную книгу и ука­за­ла паль­цем на от­кры­тую стра­ни­цу.

— Не к моим сло­вам! — вос­клик­ну­ла я в по­ры­ве го­ря­че­го усер­дия. — О, не пред­по­ла­гай­те, что я тре­бую вни­ма­ния к моим сми­рен­ным сло­вам! Манна в пу­стыне, ми­стер Эбль­у­айт! Роса на за­сох­шей земле! Слова уте­ше­ния, слова бла­го­ра­зу­мия, слова любви — бла­жен­ные, бла­жен­ные, бла­жен­ные слова мисс Джейн-Энн Стам­пер!

Тут я оста­но­ви­лась, по­то­му что у меня за­хва­ти­ло ды­ха­ние. Пре­жде чем я успе­ла опом­нить­ся, это чу­до­ви­ще в че­ло­ве­че­ском об­ра­зе бе­ше­но за­кри­ча­ло:

— К … мисс Джейн-Энн Стам­пер!

Я не могу на­пи­сать ужас­ное слово, какое за­ме­не­но здесь точ­ка­ми. Я вскрик­ну­ла, когда оно со­рва­лось с его губ; я бро­си­лась к моему ме­шоч­ку, ле­жав­ше­му на сто­ли­ко у стены; я вы­сы­па­ла из него все мои трак­та­ты; я схва­ти­ла один трак­тат о нече­сти­вых ру­га­тель­ствах, под на­зва­ни­ем «Умолк­ни­те во имя неба!» и по­да­ла ему с вы­ра­же­ни­ем том­ной моль­бы. Он разо­рвал его и швыр­нул в меня через стол. Все вско­чи­ли в ис­пу­ге, не зная, что про­изой­дет даль­ше. Я тот­час села в свой угол. Од­на­ж­ды был такой слу­чай, почти при по­доб­ных же об­сто­я­тель­ствах, когда мисс Джейн-Энн Стам­пер схва­ти­ли за плечи и вы­тол­ка­ли из ком­на­ты. Я ожи­да­ла, вдох­нов­ля­е­мая ее му­же­ством, по­вто­ре­ния ее му­че­ни­че­ства.

Но нет, этого не слу­чи­лось. Пре­жде всего он об­ра­тил­ся к своей жене:

— Кто, кто, кто, — за­бор­мо­тал он в бе­шен­стве, — при­гла­сил сюда эту дерз­кую изу­вер­ку?

Пре­жде чем те­туш­ка Эбль­у­айт успе­ла ска­зать слово, Рэ­чель от­ве­ти­ла за нее:

— Мисс Клак в го­стях у меня .

Слова эти про­из­ве­ли стран­ное дей­ствие на ми­сте­ра Эбль­у­ай­та. Они вдруг пре­вра­ти­ли его из че­ло­ве­ка, пы­лав­ше­го гне­вом, в че­ло­ве­ка, одер­жи­мо­го ле­дя­ным пре­зре­ни­ем. Всем сде­ла­лось ясно, что Рэ­чель ска­за­ла что-то такое, — как ни кро­ток и ясен был ее ответ, — что, на­ко­нец, дало ему пре­иму­ще­ство над нею.

— Ого! — ска­зал он. — Мисс Клак здесь, у вас в го­стях, в моем доме?

В свою оче­редь, Рэ­чель вышла из тер­пе­ния; лицо ее вспых­ну­ло, а глаза гнев­но за­свер­ка­ли. Она обер­ну­лась к стряп­че­му и, ука­зав на ми­сте­ра Эбль­у­ай­та, спро­си­ла над­мен­но:

— Что он хочет этим ска­зать?

Ми­стер Брефф вме­шал­ся в тре­тий раз.

— Вы, ка­жет­ся, за­бы­ва­е­те, — об­ра­тил­ся он к ми­сте­ру Эбль­у­ай­ту, — что вы на­ня­ли этот дом для мисс Ве­рин­дер, как ее опе­кун.

— Сде­лай­те одол­же­ние, не то­ро­пи­тесь, — пе­ре­бил ми­стер Эбль­у­айт, — мне оста­ет­ся ска­зать одно по­след­нее слово, ко­то­рое я давно бы ска­зал, если бы эта… — он по­смот­рел на меня, при­ду­мы­вая, какое гнус­ное на­зва­ние дол­жен он дать мне, — если бы эта буй­ная ста­рая дева не пе­ре­би­ла нас. Поз­воль­те мне ска­зать вам, сэр, что если мой сын не го­дит­ся в мужья мисс Ве­рин­дер, то я не думаю, чтобы и его отец го­дил­ся ей в опе­ку­ны. Прошу вас по­нять, что я от­ка­зы­ва­юсь от опе­кун­ства, пред­ло­жен­но­го мне в за­ве­ща­нии леди Ве­рин­дер. Го­во­ря юри­ди­че­ским язы­ком, я сла­гаю с себя зва­ние опе­ку­на. Этот дом был нанят на мое имя. Я беру всю от­вет­ствен­ность за этот наем на себя.

Это мой дом. Я могу его оста­вить или от­дать внай­мы, как хочу. Я не желаю то­ро­пить мисс Ве­рин­дер. На­про­тив, я прошу ее взять от­сю­да свою го­стью и свои вещи толь­ко тогда, когда это будет для нее удоб­но.

Он от­ве­сил низ­кий по­клон и вышел из ком­на­ты. Вот каким об­ра­зом ми­стер Эбль­у­айт ото­мстил за то, что Рэ­чель не за­хо­те­ла выйти за его сына!

Как толь­ко дверь за ним за­тво­ри­лась, те­туш­ка Эбль­у­айт вы­ка­за­ла необык­но­вен­ный при­лив энер­гии, за­ста­вив­шей умолк­нуть всех нас. У нее до­ста­ло сил пе­рей­ти через ком­на­ту.

— Милая моя, — ска­за­ла она, взяв Рэ­чель за руку, — мне было бы стыд­но за сво­е­го мужа, если бы я не знала, что с тобой го­во­рил его гнев, а не он сам. Вы, вы, — про­дол­жа­ла те­туш­ка Эбль­у­айт, об­ра­тясь в мой угол с новым при­пад­ком энер­гии, — это вы раз­дра­жи­ли его. На­де­юсь, я ни­ко­гда боль­ше не увижу ни вас, ни ваших трак­та­тов!

Она снова по­вер­ну­лась к Рэ­чель и по­це­ло­ва­ла ее.

— Прошу у тебя про­ще­ния, ду­шеч­ка, от имени моего мужа. Что я могу сде­лать для тебя?

По­сто­ян­но упря­мая во всем, ка­приз­ная и без­рас­суд­ная во всех по­ступ­ках своей жизни, Рэ­чель неожи­дан­но за­ли­лась сле­за­ми при этих незна­чи­тель­ных сло­вах и молча по­це­ло­ва­ла тетку.

— Если вы мне поз­во­ли­те от­ве­тить за мисс Ве­рин­дер, — ска­зал ми­стер Брефф, — я по­про­шу вас, мис­сис Эбль­у­айт, при­слать сюда Пе­не­ло­пу со шля­пой и шалью ее ба­рыш­ни. Оставь­те нас на­едине на де­сять минут, — при­ба­вил он тихим го­ло­сом, — и вы мо­же­те по­ло­жить­ся на меня; я устрою все как сле­ду­ет, к обо­юд­но­му удо­воль­ствию, ва­ше­му и Рэ­чель.

До­ве­рие, какое это се­мей­ство пи­та­ло к стряп­че­му, было про­сто уди­ви­тель­но. Не го­во­ря более ни слова, те­туш­ка Эбль­у­айт вышла из ком­на­ты.

— Ах, — ска­зал ми­стер Брефф. — Кровь Герн­ка­с­тлей имеет свои дур­ные сто­ро­ны, я с этим со­гла­сен. Но все-та­ки в хо­ро­шем про­ис­хож­де­нии есть кое-что.

Сде­лав это чисто мир­ское за­ме­ча­ние, он при­сталь­но взгля­нул в мой угол, как будто ожи­дая, что я уйду. Мое уча­стие к Рэ­чель, несрав­нен­но более вы­со­кое, неже­ли его уча­стие, при­ко­ва­ло меня к стулу. Ми­стер Брефф от­ка­зал­ся от на­деж­ды вы­про­во­дить меня, со­вер­шен­но так, как это было на Мон­те­гю-сквер. Он под­вел Рэ­чель к стулу возле окна и за­го­во­рил там с нею.

— Милая моя мисс Рэ­чель, — ска­зал он, — по­ве­де­ние ми­сте­ра Эбль­у­ай­та, есте­ствен­но, оскор­би­ло и уди­ви­ло вас. Если бы сто­и­ло спо­рить с таким че­ло­ве­ком, мы быст­ро по­ка­за­ли бы ему, что он не смеет по­сту­пать са­мо­воль­но. Но не стоит. Вы были со­вер­шен­но правы, когда ска­за­ли, что на него не сле­ду­ет об­ра­щать вни­ма­ния.

Он оста­но­вил­ся и по­смот­рел в мой угол. Я си­де­ла со­вер­шен­но непо­движ­но, с трак­та­та­ми под мыш­кой и с мисс Джейн-Энн Стам­пер на ко­ле­нях.

— Вы зна­е­те, — по­вер­нул­ся он к Рэ­чель, — что ваша ма­туш­ка, по своей доб­ро­те, все­гда ви­де­ла в окру­жа­ю­щих людях одни толь­ко луч­шие сто­ро­ны и не за­ме­ча­ла худ­ших. Она на­зна­чи­ла вашим опе­ку­ном сво­е­го зятя по­то­му, что до­ве­ря­ла ему и ду­ма­ла, что это по­нра­вит­ся ее сест­ре. Сам я ни­ко­гда не любил ми­сте­ра Эбль­у­ай­та и уго­во­рил вашу мать вклю­чить в за­ве­ща­ние пункт, по ко­то­ро­му ее ду­ше­при­каз­чи­кам в неко­то­рых слу­ча­ях предо­став­ля­ет­ся право со­ве­то­вать­ся со мною о на­зна­че­нии но­во­го опе­ку­на. Один из таких слу­ча­ев пред­ста­вил­ся се­год­ня. И я сей­час имен­но в таком по­ло­же­нии. Мне при­ят­но по­кон­чить с этими су­хи­ми пе­чаль­ны­ми по­дроб­но­стя­ми пе­ре­да­чей по­ру­че­ния от моей жены. Не ока­же­те ли вы мис­сис Брефф честь стать ее го­стьей? Со­глас­ны ли вы остать­ся в моем доме как член моей семьи, пока мы, умные люди, будем со­ве­щать­ся и решим, что нам де­лать?

При этих сло­вах я вста­ла. Ми­стер Брефф сде­лал имен­но то, чего я опа­са­лась, когда он про­сил мис­сис Эбль­у­айт при­слать шляп­ку и шаль Рэ­чель.

Пре­жде чем я успе­ла ска­зать слово, Рэ­чель при­ня­ла его пред­ло­же­ние в самых го­ря­чих вы­ра­же­ни­ях.

— Оста­но­ви­тесь! — вскрик­ну­ла я. — Оста­но­ви­тесь! Вы долж­ны вы­слу­шать меня, ми­стер Брефф. Не вы ей родня, а я. Я при­гла­шаю ее, я умо­ляю ду­ше­при­каз­чи­ков на­зна­чить опе­кун­шей меня. Рэ­чель, ми­лей­шая Рэ­чель, я пред­ла­гаю вам мой скром­ный дом; по­ез­жай­те в Лон­дон со сле­ду­ю­щим по­ез­дом, душа моя, и раз­де­ли­те со мною мой приют!

Ми­стер Брефф не ска­зал ни­че­го. Рэ­чель по­смот­ре­ла на меня с хо­лод­ным удив­ле­ни­ем, ко­то­рое не по­ста­ра­лась даже скрыть.

— Вы очень добры, Дру­зил­ла, — от­ве­ти­ла она, — я буду на­ве­щать вас, когда мне слу­чит­ся при­е­хать в Лон­дон. Но я при­ня­ла при­гла­ше­ние ми­сте­ра Бреф­фа и думаю, что будет го­раз­до лучше, если я те­перь оста­нусь под над­зо­ром ми­сте­ра Бреф­фа.

— О, не го­во­ри­те этого! — умо­ля­ла я. — Я не могу рас­стать­ся с вами, Рэ­чель, не могу рас­стать­ся с вами!

Я по­пы­та­лась за­клю­чить ее в свои объ­я­тия, но она от­сту­пи­ла от меня. Моя го­ряч­ность не со­об­щи­лась ей, а толь­ко от­пуг­ну­ла ее.

— Это бес­по­лез­ное вол­не­ние, — ска­за­ла она, — я не по­ни­маю его.

— И я также, — про­из­нес ми­стер Брефф.

Их черст­вость, их от­вра­ти­тель­ная мир­ская черст­вость, воз­му­ти­ла меня.

— О Рэ­чель, Рэ­чель! — вскри­ча­ла я. — Неуже­ли вы еще не ви­ди­те, что я всем серд­цем стрем­люсь сде­лать из вас хри­сти­ан­ку? Неуже­ли внут­рен­ний голос не го­во­рит вам, что я ста­ра­юсь сде­лать для вас то, что ста­ра­лась сде­лать для вашей милой ма­те­ри, по­ку­да смерть не вы­рва­ла ее из моих рук?

Рэ­чель при­бли­зи­лась ко мне на шаг и очень стран­но по­смот­ре­ла на меня.

— Я не по­ни­маю ва­ше­го на­ме­ка на мою мать, — ска­за­ла она, — будь­те так добры, мисс Клак, объ­яс­ни­тесь.

Пре­жде чем я успе­ла от­ве­тить, по­до­шел ми­стер Брефф и пред­ло­жил руку Рэ­чель, ста­ра­ясь уве­сти ее из ком­на­ты.

— Вам лучше не про­дол­жать этого раз­го­во­ра, милая моя, — ска­зал он, — и мисс Клак лучше не объ­яс­нять­ся.

Будь я пал­кой или кам­нем, по­доб­ное вме­ша­тель­ство и тогда за­ста­ви­ло бы меня ска­зать прав­ду. Я с него­до­ва­ни­ем от­толк­ну­ла ми­сте­ра Бреф­фа и тор­же­ствен­но, при­лич­ным слу­чаю язы­ком по­ве­да­ла ей воз­зре­ния хри­сти­ан­ско­го уче­ния на то, каким страш­ным бед­стви­ем яв­ля­ет­ся смерть без по­ка­я­ния.

Рэ­чель от­пря­ну­ла от меня, — пишу об этом, крас­нея, — с кри­ком ужаса.

— Уйдем от­сю­да! — ска­за­ла она ми­сте­ру Бреф­фу. — Уйдем, ради бога, пре­жде чем эта жен­щи­на не ска­жет еще че­го-ни­будь! О, по­ду­май­те о невин­ной, по­лез­ной, пре­крас­ной жизни бед­ной моей ма­те­ри. Вы были на по­хо­ро­нах, ми­стер Брефф, вы ви­де­ли, как все ее лю­би­ли; вы ви­де­ли, как бед­ня­ки пла­ка­ли над ее мо­ги­лой, ли­шив­шись сво­е­го луч­ше­го друга. А эта негод­ная жен­щи­на ста­ра­ет­ся воз­бу­дить во мне со­мне­ние, будет ли моя мать, быв­шая ан­ге­лом на земле, — ан­ге­лом на небе! Пе­ре­ста­нем го­во­рить об этом! Пой­дем­те! Меня уби­ва­ет мысль, что я дышу одним воз­ду­хом с нею! Для меня ужас­но со­зна­ние, что мы на­хо­дим­ся в одной ком­на­те!

Глу­хая ко всем уве­ща­ни­ям, она по­бе­жа­ла к двери. В эту ми­ну­ту ее гор­нич­ная вошла со шляп­кой и шалью. Рэ­чель на­пя­ли­ла их на себя как по­па­ло.

— Уло­жи­те мои вещи, — ска­за­ла она, — и до­ставь­те их к ми­сте­ру Бреф­фу.

Я по­пы­та­лась по­дой­ти к ней, я была огор­че­на, но — бес­по­лез­но го­во­рить — я не была оскорб­ле­на. Я толь­ко хо­те­ла ска­зать ей: «Дай бог, чтобы ваше же­сто­кое серд­це смяг­чи­лось! Я охот­но про­щаю вам!» Но она опу­сти­ла вуаль и, вы­рвав у меня из рук кон­чик своей шали, то­роп­ли­во вы­бе­жа­ла из ком­на­ты и за­хлоп­ну­ла дверь у меня под носом. Я пе­ре­нес­ла это оскорб­ле­ние со свой­ствен­ной мне обыч­ной твер­до­стью. Я вспо­ми­наю это те­перь со своим обыч­ным тер­пе­ни­ем, при­вык­нув ста­вить себя выше вся­ко­го оскорб­ле­ния.

Ми­стер Брефф на про­ща­нье ска­зал мне на­смеш­ли­вое слов­цо.

— Лучше бы вам не объ­яс­нять­ся, мисс Клак, — ска­зал он, по­кло­нил­ся и вышел.

Вслед за ним об­ра­ти­лась ко мне особа в чеп­чи­ке с лен­та­ми.

— Легко до­га­дать­ся, кто пе­ре­ссо­рил их всех, — ска­за­ла она. — Я толь­ко бед­ная слу­жан­ка, но, право, мне стыд­но за вас!

Она тоже вышла и за­хлоп­ну­ла за собою дверь.

Я оста­лась в ком­на­те одна. По­ру­ган­ная и по­ки­ну­тая всеми, я оста­лась в ком­на­те одна.

С тех пор я ни­ко­гда боль­ше не встре­ча­лась с Рэ­чель Ве­рин­дер. Я про­ща­ла ее, когда она оскорб­ля­ла меня. Я мо­ли­лась за нее в по­сле­ду­ю­щие дни. И когда я умру, то, — как ответ мой ей доб­ром на зло, — она по­лу­чит «Житие, по­сла­ния и труды» мисс Джейн-Энн Стам­пер, остав­лен­ные ей в на­след­ство по моему за­ве­ща­нию.

Вто­рой рас­сказ, на­пи­сан­ный Мэтью Бреф­фом, стряп­чим с Грейс-Инн-сквер

Глава 1


Мой пре­крас­ный друг, мисс Клак, по­ло­жи­ла перо; я при­ни­ма­юсь за него тот­час после нее по двум при­чи­нам.

Во-пер­вых, по­то­му, что могу про­лить необ­хо­ди­мый свет на неко­то­рые пунк­ты, до сих пор оста­вав­ши­е­ся во мраке. Мисс Ве­рин­дер имела свои тай­ные при­чи­ны разой­тись с же­ни­хом, и я был тому виною. Ми­стер Год­ф­ри Эбль­у­айт имел свои при­чи­ны от­ка­зать­ся от вся­ких прав на руку своей оча­ро­ва­тель­ной ку­зи­ны, и я от­крыл их.

Во-вто­рых, уж не знаю, к сча­стью или к несча­стью, но в тот пе­ри­од, о ко­то­ром я те­перь пишу, я сам ока­зал­ся за­ме­шан­ным в тайну ин­дий­ско­го ал­ма­за. Я имел честь уви­деть у себя в кон­то­ре ино­стран­ца с необык­но­вен­но изящ­ны­ми ма­не­ра­ми, ко­то­рый, бес­спор­но, был не кем иным, как гла­ва­рем трех ин­ду­сов. При­бавь­те к этому, что на сле­ду­ю­щий день я сви­дел­ся со зна­ме­ни­тым пу­те­ше­ствен­ни­ком, ми­сте­ром Мер­ту­этом и имел с ним раз­го­вор о Лун­ном камне, ока­зав­ший важ­ное вли­я­ние на по­сле­ду­ю­щие со­бы­тия. Вот крат­кий пе­ре­чень моих прав на то по­ло­же­ние, ко­то­рое я за­ни­маю на этих стра­ни­цах.

Под­лин­ная при­чи­на раз­ры­ва по­молв­ки хро­но­ло­ги­че­ски всему этому пред­ше­ство­ва­ла и долж­на, сле­до­ва­тель­но, за­нять пер­вое место и в на­сто­я­щем рас­ска­зе. Ози­рая всю цепь со­бы­тий с од­но­го конца до дру­го­го, я на­хо­жу необ­хо­ди­мым на­чать свой рас­сказ со сцены, — как ни стран­но это вам по­ка­жет­ся, — у по­сте­ли моего пре­вос­ход­но­го кли­ен­та и друга, по­кой­но­го сэра Джона Ве­рин­де­ра.

Сэр Джон имел свою долю — может быть, слиш­ком боль­шую долю — самых без­вред­ных и сим­па­тич­ных сла­бо­стей, свой­ствен­ных че­ло­ве­че­ству. Среди этих сла­бо­стей упо­мя­ну об одной, от­но­ся­щей­ся к на­сто­я­ще­му делу: о непре­одо­ли­мом неже­ла­нии, — пока он на­хо­дил­ся в доб­ром здо­ро­вье, — на­пи­сать за­ве­ща­ние.

Леди Ве­рин­дер упо­тре­би­ла все свое вли­я­ние, чтоб по­бу­дить его вы­пол­нить свой долг; пу­стил и я в ход свое вли­я­ние. Он со­гла­сил­ся со спра­вед­ли­во­стью на­ше­го взгля­да, но даль­ше этого не пошел, пока с ним не при­клю­чи­лась бо­лезнь, ко­то­рая впо­след­ствии свела его в мо­ги­лу. Тогда на­ко­нец за мною по­сла­ли, чтобы вы­слу­шать ре­ше­ние моего кли­ен­та от­но­си­тель­но за­ве­ща­ния. Оно ока­за­лось самым про­стым, какое я ко­гда-ли­бо вы­слу­ши­вал за всю свою юри­ди­че­скую ка­рье­ру.

Сэр Джон дре­мал, когда я вошел в ком­на­ту. Он проснул­ся, увидя меня.

— Как вы по­жи­ва­е­те, ми­стер Брефф? — спро­сил он. — Я буду очень кра­ток, а потом опять засну.

С боль­шим ин­те­ре­сом на­блю­дал он, как я вы­ни­мал перья, чер­ни­ла и бу­ма­гу.

— Вы го­то­вы? — спро­сил он.

Я по­кло­нил­ся, об­мак­нул перо и ждал ука­за­ний.

— Я остав­ляю все своей жене, — ска­зал сэр Джон. — Вот и все.

Он по­вер­нул­ся на своей по­душ­ке и при­го­то­вил­ся опять за­снуть. Я вы­нуж­ден был по­тре­во­жить его.

— Так ли я по­ни­маю? — спро­сил я. — Вы остав­ля­е­те все свое иму­ще­ство, ко­то­рым вла­де­е­те по сей день, в пол­ную соб­ствен­ность леди Ве­рин­дер?

— Да, — от­ве­тил сэр Джон, — толь­ко я вы­ра­зил­ся го­раз­до ко­ро­че. По­че­му вы не мо­же­те на­пи­сать по­ко­ро­че и дать мне опять за­снуть? Все — моей жене.

Вот мое за­ве­ща­ние.

Его иму­ще­ство на­хо­ди­лось в пол­ном его рас­по­ря­же­нии и было двух родов: зе­мель­ное (я на­роч­но не упо­треб­ляю юри­ди­че­ских вы­ра­же­ний) и де­неж­ное. В боль­шин­стве слу­ча­ев по­доб­но­го рода я счел бы своим дол­гом про­сить моего кли­ен­та об­ду­мать свое за­ве­ща­ние. Но в дан­ном слу­чае я знал, что леди Ве­рин­дер не толь­ко до­стой­на без­услов­но­го до­ве­рия (все доб­рые жены этого до­стой­ны), но и оправ­да­ет это до­ве­рие над­ле­жа­щим об­ра­зом (на что, на­сколь­ко я знаю пре­крас­ный пол, спо­соб­на одна из ты­ся­чи). В де­сять минут за­ве­ща­ние сэра Джона было на­пи­са­но и за­сви­де­тель­ство­ва­но, а сам сэр Джон по­вер­нул­ся и про­дол­жал пре­рван­ный сон.

Леди Ве­рин­дер вполне оправ­да­ла до­ве­рие, ока­зан­ное ей мужем. В пер­вые же дни вдов­ства она по­сла­ла за мною и сде­ла­ла свое за­ве­ща­ние. Ее по­ни­ма­ние сво­е­го по­ло­же­ния было на­столь­ко здра­во и умно, что не было ни­ка­кой на­доб­но­сти ей что-ли­бо со­ве­то­вать. От­вет­ствен­ность моя на­ча­лась и кон­чи­лась пе­ре­ло­же­ни­ем ее ука­за­ний в юри­ди­че­скую форму. Не про­шло и двух недель, как сэр Джон сошел в мо­ги­лу, а бу­дущ­ность его до­че­ри была обес­пе­че­на с лю­бо­вью и умом.

За­ве­ща­ние про­ле­жа­ло в моей кон­то­ре, в несго­ра­е­мом шкафу, го­раз­до менее того вре­ме­ни, неже­ли мне хо­те­лось бы. Уже летом ты­ся­ча во­семь­сот сорок вось­мо­го года при­ш­лось мне взгля­нуть на него опять, при весь­ма груст­ных об­сто­я­тель­ствах.

В то время, о ко­то­ром я го­во­рю, док­то­ра вы­нес­ли бед­ной леди Ве­рин­дер свой при­го­вор, ко­то­рый в бук­валь­ном смыс­ле можно на­звать смерт­ным при­го­во­ром. Мне пер­во­му со­об­щи­ла она о своем по­ло­же­нии и по­же­ла­ла пе­ре­смот­реть свое за­ве­ща­ние вме­сте со мною.

Невоз­мож­но было лучше обес­пе­чить по­ло­же­ние своей до­че­ри. Но с те­че­ни­ем вре­ме­ни ее на­ме­ре­ния на­гра­дить неко­то­рых менее близ­ких род­ствен­ни­ков несколь­ко из­ме­ни­лись, и стало необ­хо­ди­мо при­ба­вить три или че­ты­ре пунк­та к до­ку­мен­ту. Сде­лав это тот­час, во из­бе­жа­ние непред­ви­ден­ных слу­чай­но­стей, я по­лу­чил раз­ре­ше­ние леди Ве­рин­дер пе­ре­не­сти эти по­след­ние ин­струк­ции во вто­рое за­ве­ща­ние.

За­сви­де­тель­ство­ва­ние вто­ро­го за­ве­ща­ния было опи­са­но мисс Клак, ко­то­рая под­пи­са­лась на нем в ка­че­стве сви­де­тель­ни­цы. От­но­си­тель­но де­неж­ных ин­те­ре­сов Рэ­чель Ве­рин­дер вто­рое за­ве­ща­ние было слово в слово дуб­ли­ка­том пер­во­го. Един­ствен­ное из­ме­не­ние кос­ну­лось на­зна­че­ния но­во­го опе­ку­на. После смер­ти леди Ве­рин­дер я отдал за­ве­ща­ние моему по­ве­рен­но­му, чтобы он за­ре­ги­стри­ро­вал его, как это у нас при­ня­то.

Спу­стя три неде­ли, на­сколь­ко помню, при­шли пер­вые све­де­ния о том, что про­ис­хо­дит нечто необык­но­вен­ное. Мне слу­чи­лось зайти в кон­то­ру моего по­ве­рен­но­го и друга, и я за­ме­тил, что он при­нял меня с боль­шим, чем все­гда, ин­те­ре­сом.

— У меня есть для вас но­вость, — ска­зал он. — Как вы ду­ма­е­те, что услы­шал я се­год­ня утром в Док­торс-Ком­монс? За­ве­ща­ние леди Ве­рин­дер уже спра­ши­ва­ли и рас­смат­ри­ва­ли!

Это, дей­стви­тель­но, была лю­бо­пыт­ная но­вость. В за­ве­ща­нии не име­лось ре­ши­тель­но ни­че­го, воз­буж­да­ю­ще­го спор, и я не мог при­ду­мать, кому ин­те­рес­но его рас­смат­ри­вать.

— А вы узна­ли, кто спра­ши­вал за­ве­ща­ние? — спро­сил я.

— Да, клерк ска­зал это мне без ма­лей­шей нере­ши­тель­но­сти. За­ве­ща­ние рас­смат­ри­вал ми­стер Смол­ли, из фирмы Скипп и Смол­ли. Оно еще не было вне­се­но в спи­сок. Стало быть, ни­че­го не оста­ва­лось де­лать, — при­ш­лось по­ка­зать ему ори­ги­наль­ный до­ку­мент. Он по­смот­рел его очень ста­ра­тель­но и пе­ре­пи­сал к себе в за­пис­ную книж­ку. Име­е­те вы ка­кое-ни­будь по­ня­тие о том, что ему было нужно?

Я по­ка­чал го­ло­вой.

— Нет, но узнаю, — от­ве­тил я, — и се­год­ня же! — И тот­час вер­нул­ся в свою кон­то­ру.

Если бы этот непо­нят­ный ин­те­рес к за­ве­ща­нию моей по­кой­ной кли­ент­ки про­яви­ла дру­гая фирма, мне, быть может, сто­и­ло бы труда сде­лать необ­хо­ди­мые от­кры­тия. Но на Скип­па и Смол­ли я имел вли­я­ние, так что тут мне срав­ни­тель­но легко было дей­ство­вать. Мой соб­ствен­ный клерк (чрез­вы­чай­но спо­соб­ный и пре­вос­ход­ный че­ло­век) был бра­том ми­сте­ра Смол­ли, и по ми­ло­сти этой кос­вен­ной связи Скипп и Смол­ли уже несколь­ко лет под­би­ра­ли па­дав­шие с моего стола крохи — то есть те дела, ко­то­рые по­па­да­ли в мою кон­то­ру и ко­то­рые я по раз­ным при­чи­нам не хотел вести лично. Мое про­фес­си­о­наль­ное по­кро­ви­тель­ство было в этом от­но­ше­нии до­воль­но важно для фирмы. Я на­ме­ре­вал­ся, если будет нужно, на­пом­нить им об этом по­кро­ви­тель­стве в на­сто­я­щем слу­чае.

Как толь­ко я вер­нул­ся в кон­то­ру, я рас­ска­зал моему клер­ку о том, что слу­чи­лось, и по­слал его к Скип­пу и Смол­ли со сле­ду­ю­щим по­ру­че­ни­ем: «Ми­стер Брефф при­ка­зал кла­нять­ся и со­об­щить вам, что он желал бы знать, по­че­му гос­по­да Скипп и Смол­ли нашли необ­хо­ди­мым рас­смат­ри­вать за­ве­ща­ние леди Ве­рин­дер».

Это за­ста­ви­ло ми­сте­ра Смол­ли тот­час же прий­ти в мою кон­то­ру. Он при­знал­ся, что дей­ство­вал по ин­струк­ци­ям, по­лу­чен­ным от кли­ен­та. А потом при­ба­вил, что он не может ска­зать более, по­то­му что на­ру­ша­ет дан­ное им слово мол­чать.

Мы по­ряд­ком по­спо­ри­ли на­счет этого. Ко­неч­но, был прав он, а не я.

Ска­зать по прав­де, я был рас­сер­жен, у меня про­бу­ди­лось по­до­зре­ние, и я на­стой­чи­во стре­мил­ся узнать боль­ше. Кроме того, я от­ка­зал­ся счи­тать это тай­ной, вве­рен­ной мне, и тре­бо­вал пол­ной сво­бо­ды дей­ствий для себя. Более того, я за­хо­тел из­влечь неоспо­ри­мые вы­го­ды из сво­е­го по­ло­же­ния.

— Вы­би­рай­те, сэр, — ска­зал я ми­сте­ру Смол­ли, — между риском ли­шить­ся дел или ва­ше­го кли­ен­та, или моих.

Со­гла­сен, что это со­вер­шен­но не из­ви­ни­тель­но, — дес­по­ти­че­ский нажим и ни­че­го более. По­доб­но всем дру­гим дес­по­там, я на­сто­ял на своем. Ми­стер Смол­ли сде­лал выбор без ма­лей­шей нере­ши­тель­но­сти. Он по­кор­но улыб­нул­ся и на­звал имя сво­е­го кли­ен­та:

— Ми­стер Год­ф­ри Эбль­у­айт.

Этого было до­воль­но, мне не нужно было знать боль­ше.

Дойдя до этого пунк­та в моем рас­ска­зе, я дол­жен по­свя­тить чи­та­те­ля этих строк в со­дер­жа­ние за­ве­ща­ния леди Ве­рин­дер.

Го­во­ря ко­рот­ко, по этому за­ве­ща­нию Рэ­чель Ве­рин­дер не могла поль­зо­вать­ся ничем, кроме по­жиз­нен­но­го до­хо­да. Пре­вос­ход­ный здра­вый смысл ее ма­те­ри и моя про­дол­жи­тель­ная опыт­ность осво­бо­ди­ли ее от вся­кой от­вет­ствен­но­сти и предо­хра­ни­ли от вся­кой опас­но­сти сде­лать­ся жерт­вой алч­но­го и бес­со­вест­но­го че­ло­ве­ка. Ни она, ни ее муж (если бы она вышла замуж) не могли взять и шести пен­сов ни из до­хо­да от земли, ни из ка­пи­та­ла. Они могли жить в лон­дон­ском и йорк­шир­ском доме и иметь хо­ро­ший доход — вот и все.

Когда я об­ду­мал то, что узнал, я стал в тупик: что же мне де­лать? Еще и неде­ли не про­шло с того дня, когда я услы­шал (к моему удив­ле­нию и огор­че­нию) о по­молв­ке мисс Ве­рин­дер. Я ис­крен­но вос­хи­щал­ся ею и любил ее, и мне было невы­ра­зи­мо груст­но услы­шать, что она ре­ши­лась выйти замуж за ми­сте­ра Год­ф­ри Эбль­у­ай­та. И вот те­перь этот че­ло­век, — ко­то­ро­го я все­гда счи­тал лже­цом с хо­ро­шо под­ве­шен­ным язы­ком, — оправ­дал мое самое худ­шее о нем мне­ние и прямо от­крыл, что он же­нит­ся с ко­рыст­ной целью. 

Что ж такое? — мо­же­те вы ска­зать. — Это де­ла­ет­ся каж­дый день. 

Со­гла­сен, лю­без­ный сэр. Но при­ня­ли бы вы это с тою же лег­ко­стью, если бы дело шло о вашей сест­ре?

Пер­вое со­об­ра­же­ние, ко­то­рое долж­но было прий­ти мне в го­ло­ву, со­сто­я­ло в сле­ду­ю­щем: не от­ка­жет­ся ли ми­стер Год­ф­ри Эбль­у­айт от своей неве­сты после того, что узнал стряп­чий по его по­ру­че­нию? Это це­ли­ком за­ви­се­ло от его де­неж­ных об­сто­я­тельств, о ко­то­рых я ни­че­го не знал. Если дела его были про­сто очень плохи, ему вы­год­но было же­нить­ся на мисс Рэ­чель ради од­но­го толь­ко ее до­хо­да. Если, с дру­гой сто­ро­ны, ему было необ­хо­ди­мо сроч­но до­стать боль­шую сумму к опре­де­лен­но­му сроку, тогда за­ве­ща­ние леди Ве­рин­дер до­стиг­ло своей цели и не до­пу­стит ее дочь по­пасть в руки мо­шен­ни­ка.

В по­след­нем слу­чае мне не было ни­ка­кой необ­хо­ди­мо­сти огор­чать мисс Рэ­чель в пер­вые же дни ее тра­у­ра по ма­те­ри, немед­лен­но об­на­ру­жив перед ней ис­ти­ну. Но в пер­вом слу­чае про­мол­чать — зна­чи­ло спо­соб­ство­вать браку, ко­то­рый сде­ла­ет ее несчаст­ной на всю жизнь.

Мои со­мне­ния кон­чи­лись в той самой лон­дон­ской го­сти­ни­це, где оста­но­ви­лись мис­сис Эбль­у­айт и мисс Ве­рин­дер. Они со­об­щи­ли мне, что едут в Брай­тон на сле­ду­ю­щий день и что ка­кое-то неожи­дан­ное пре­пят­ствие по­ме­ша­ло ми­сте­ру Год­ф­ри Эбль­у­ай­ту со­про­вож­дать их. Я тот­час пред­ло­жил за­нять его место. Когда я лишь думал о Рэ­чель Ве­рин­дер, я еще мог ко­ле­бать­ся. Когда я уви­дел ее, я тот­час решил, — что бы ни вышло из этого, — ска­зать ей прав­ду. Слу­чай пред­ста­вил­ся, когда мы вме­сте от­пра­ви­лись на про­гул­ку на дру­гой день после моего при­ез­да в Брай­тон.

— Могу я по­го­во­рить с вами, — спро­сил я, — о вашей по­молв­ке?

— Да, — от­ве­ти­ла она рав­но­душ­но, — если у вас нет ни­че­го ин­те­рес­нее для раз­го­во­ра.

— Про­сти­те ли вы ста­ро­му другу и слуге вашей семьи, мисс Рэ­чель, если я осме­люсь спро­сить, по любви ли вы­хо­ди­те вы замуж?

— Я вы­хо­жу замуж с горя, ми­стер Брефф, на­де­ясь на тихую при­стань, ко­то­рая смо­жет при­ми­рить меня с жиз­нью.

Силь­но ска­за­но! И под этими сло­ва­ми, ве­ро­ят­но, та­ит­ся нечто, на­ме­ка­ю­щее на роман. Но у меня была своя тема для раз­го­во­ра, и я не стал от­кло­нять­ся (как мы, юри­сты, вы­ра­жа­ем­ся) от ос­нов­но­го русла.

— Ми­стер Год­ф­ри Эбль­у­айт вряд ли ду­ма­ет так, как вы, — ска­зал я. — Он-то, по край­ней мере, же­нит­ся по любви?

— Он так го­во­рит, и мне ка­жет­ся, что я долж­на ему ве­рить. Он не же­нил­ся бы на мне после того, в чем я ему при­зна­лась, если бы не любил меня.

За­да­ча, ко­то­рую я сам себе задал, на­ча­ла ка­зать­ся мне го­раз­до труд­нее, чем я ожи­дал.

— Для моих ста­рых ушей, — про­дол­жал я, — очень стран­но зву­чит…

— Что стран­но зву­чит? — спро­си­ла она.

— Тон, каким вы го­во­ри­те о вашем бу­ду­щем муже, до­ка­зы­ва­ет, что вы не со­всем уве­ре­ны в ис­крен­но­сти его чув­ства. Есть у вас ка­кие-ни­будь ос­но­ва­ния со­мне­вать­ся в нем?

Уди­ви­тель­ная быст­ро­та со­об­ра­же­ния по­мог­ла ей сразу под­ме­тить пе­ре­ме­ну в моем го­ло­се или в моем об­ра­ще­нии при этом во­про­се, — пе­ре­ме­ну, по­ка­зав­шую ей, что я пре­сле­дую ка­кую-то свою цель в раз­го­во­ре. Она оста­но­ви­лась, вы­дер­ну­ла свою руку из моей руки и при­сталь­но по­смот­ре­ла на меня.

— Ми­стер Брефф, — ска­за­ла она, — вы хо­ти­те что-то ска­зать о Год­ф­ри Эбль­у­ай­те. Го­во­ри­те.

Я знал ее на­столь­ко, что, не ко­леб­лясь, рас­ска­зал ей все.

Она опять взяла меня под руку и мед­лен­но пошла со мною. Я чув­ство­вал, как рука ее ма­ши­наль­но все креп­че и креп­че сжи­ма­ет мою руку, и видел, как, слу­шая меня, сама она ста­но­вит­ся все блед­нее и блед­нее. Когда я кон­чил, она долго хра­ни­ла мол­ча­ние. Слег­ка по­ту­пив го­ло­ву, она шла возле меня, не со­зна­вая моего при­сут­ствия, по­гло­щен­ная сво­и­ми мыс­ля­ми. Я не пы­тал­ся ее от­вле­кать от них. Мое зна­ние ее на­ту­ры под­ска­зы­ва­ло мне, как в дру­гих таких же слу­ча­ях, что ей надо дать время прий­ти в себя.

Мы про­шли около мили, пре­жде чем Рэ­чель оч­ну­лась от за­дум­чи­во­сти. Она вдруг взгля­ну­ла на меня со сла­бым про­блес­ком преж­ней счаст­ли­вой улыб­ки — улыб­ки, самой неот­ра­зи­мой из всех, какие я видел на жен­ском лице.

— Я уже мно­гим обя­за­на вашей доб­ро­те, — ска­за­ла она, — а те­перь чув­ствую себя го­раз­до более обя­зан­ной вам, чем пре­жде. Если вы услы­ши­те, вер­нув­шись в Лон­дон, раз­го­во­ры о моем за­му­же­стве, тот­час же опро­вер­гай­те их от моего имени.

— Вы ре­ши­ли разой­тись с вашим же­ни­хом? — спро­сил я.

— Мо­же­те ли вы со­мне­вать­ся в этом, — гордо воз­ра­зи­ла она, — после того, что ска­за­ли мне?

— Милая мисс Рэ­чель, вы очень мо­ло­ды и, может быть, встре­ти­те боль­ше труд­но­стей при вы­хо­де из этого по­ло­же­ния, неже­ли ожи­да­е­те. Нет ли у вас ко­го-ни­будь, — я имею в виду даму, — с кем вы могли бы по­со­ве­то­вать­ся?

— Нет.

Я был огор­чен, я дей­стви­тель­но был огор­чен, услы­шав это. Так мо­ло­да и так оди­но­ка, и так стой­ко пе­ре­но­си­ла это! Же­ла­ние по­мочь ей по­бе­ди­ло во мне со­зна­ние нелов­ко­сти, ко­то­рую мог бы по­чув­ство­вать при по­доб­ных об­сто­я­тель­ствах, и я вы­ска­зал ей мысли, при­шед­шие мне в го­ло­ву под вли­я­ни­ем ми­ну­ты. В моей жизни мне при­хо­ди­лось да­вать со­ве­ты бес­чис­лен­но­му мно­же­ству кли­ен­тов и справ­лять­ся с чрез­вы­чай­но ще­кот­ли­вы­ми об­сто­я­тель­ства­ми. Но это был пер­вый слу­чай, когда я дол­жен был со­ве­то­вать мо­ло­дой де­вуш­ке, как осво­бо­дить­ся от слова, дан­но­го же­ни­ху. Совет, по­дан­ный мною, вкрат­це был таков: ска­зать ми­сте­ру Год­ф­ри Эбль­у­ай­ту — ра­зу­ме­ет­ся, на­едине, — что ей стала до­сто­вер­но из­вест­ной ко­ры­сто­лю­би­вая цель его сва­тов­ства к ней, что брак их после этого стал про­сто невоз­мо­жен, и она пред­ла­га­ет ему на выбор: обес­пе­чить себя ее мол­ча­ни­ем, со­гла­сив­шись на раз­рыв по­молв­ки, или иначе она будет вы­нуж­де­на раз­гла­сить ис­тин­ную при­чи­ну раз­ры­ва. В слу­чае же, если он взду­ма­ет за­щи­щать­ся или опро­вер­гать факты, она долж­на его на­пра­вить ко мне.

Мисс Ве­рин­дер вни­ма­тель­но вы­слу­ша­ла меня. Потом очень мило по­бла­го­да­ри­ла за совет и от­ве­ти­ла, что ей невоз­мож­но по­сле­до­вать ему.

— Могу я спро­сить, — ска­зал я, — какое пре­пят­ствие име­ет­ся к этому?

Она, ви­ди­мо, ко­ле­ба­лась, а потом с своей сто­ро­ны за­да­ла мне во­прос:

— Что, если бы вас по­про­си­ли вы­ска­зать мне­ние о по­ве­де­нии ми­сте­ра Год­ф­ри Эбль­у­ай­та? — ска­за­ла она.

— Да?

— Как бы вы на­зва­ли его?

— Я на­звал бы его по­ве­де­ни­ем низ­ко­го об­ман­щи­ка.

— Ми­стер Брефф, я ве­ри­ла этому че­ло­ве­ку. Я обе­ща­ла быть женою этого че­ло­ве­ка. Как могу я ска­зать ему, что он низок, что он об­ма­нул меня, как могу я обес­сла­вить его в гла­зах света после этого? Я уро­ни­ла себя в соб­ствен­ном своем мне­нии, думая о нем, как о бу­ду­щем муже. Ска­зать ему сей­час то, что вы со­ве­ту­е­те, зна­чит со­знать­ся перед ним в соб­ствен­ном уни­же­нии. Я не могу этого сде­лать! Стыд не будет иметь ни­ка­ко­го зна­че­ния для него. Но этот стыд будет нестер­пим для меня .

Тут об­на­ру­жи­лась одна из за­ме­ча­тель­ных осо­бен­но­стей ее ха­рак­те­ра.

Край­нее от­вра­ще­ние ко всему низ­мен­но­му, уве­рен­ность в том, что она всем обя­за­на самой себе, могут по­ста­вить ее в фаль­ши­вое по­ло­же­ние и ском­про­ме­ти­ро­вать во мне­нии всех дру­зей. До этого я немно­го со­мне­вал­ся, при­ли­чен ли дан­ный мною совет, но после ее слов я уве­рил­ся, что это самый луч­ший совет в ее по­ло­же­нии, и без вся­ких ко­ле­ба­ний стал опять уго­ва­ри­вать ее по­сле­до­вать ему. Она толь­ко по­ка­ча­ла го­ло­вой и опять по­вто­ри­ла свои до­во­ды.

— Но, до­ро­гая мисс Рэ­чель, — воз­ра­зил я, — невоз­мож­но объ­явить ему о раз­ры­ве, не при­во­дя для этого ни­ка­ких ре­зо­нов!

— Я скажу, что пе­ре­ду­ма­ла обо всем и нашла, что для нас обоих лучше рас­стать­ся.

— И ни­че­го, кроме этого?

— Ни­че­го.

— По­ду­ма­ли вы, что он может ска­зать со своей сто­ро­ны?

— Он может ска­зать, что ему угод­но.

В душе моей тол­пи­лись стран­ные, про­ти­во­ре­чи­вые чув­ства к Рэ­чель, когда я оста­вил ее в этот день. Она была упря­ма, она была не права. Она была ин­те­рес­на, она была уди­ви­тель­на, она была до­стой­на глу­бо­ко­го со­жа­ле­ния. Я взял с нее обе­ща­ние на­пи­сать мне, как толь­ко у нее будет что со­об­щить, и вер­нул­ся в Лон­дон в чрез­вы­чай­но тре­вож­ном со­сто­я­нии духа.

В вечер моего воз­вра­ще­ния, когда еще не могло прий­ти обе­щан­ное пись­мо, я был удив­лен по­се­ще­ни­ем ми­сте­ра Эбль­у­ай­та-стар­ше­го, со­об­щив­ше­го мне, что ми­стер Год­ф­ри по­лу­чил отказ и при­нял его — в этот же самый день.

С моей точки зре­ния, про­стой факт, за­клю­чав­ший­ся в сло­вах, под­черк­ну­тых здесь мною, объ­яс­нял при­чи­ну со­гла­сия ми­сте­ра Год­ф­ри Эбль­у­ай­та так же ясно, как если б он при­знал­ся в ней сам. Ему нужна была боль­шая сумма денег, и нужна к из­вест­но­му сроку. Доход Рэ­чель мог по­мочь во всем дру­гом, но не в этом, и вот по­че­му Рэ­чель осво­бо­ди­лась от него, не встре­тив ни ма­лей­ше­го со­про­тив­ле­ния с его сто­ро­ны. Если мне ска­жут, что это про­стое пред­по­ло­же­ние, я спро­шу в свою оче­редь: какое дру­гое пред­по­ло­же­ние объ­яс­нит, по­че­му он от­ка­зал­ся от брака, ко­то­рый до­ста­вил бы ему бо­гат­ство на всю осталь­ную жизнь?

Ра­дость, ис­пы­тан­ная мною при столь счаст­ли­вом обо­ро­те, омра­чи­лась тем, что про­изо­шло во время моего сви­да­ния со ста­ри­ком Эбль­у­ай­том.

Он при­е­хал, ра­зу­ме­ет­ся, узнать, не могу ли я объ­яс­нить ему стран­ный по­сту­пок мисс Ве­рин­дер. Бес­по­лез­но го­во­рить, что я никак не мог до­ста­вить ему нуж­ных све­де­ний. До­са­да, ко­то­рую я воз­бу­дил в нем, и раз­дра­же­ние, вы­зван­ное недав­ним сви­да­ни­ем с сыном, за­ста­ви­ли ми­сте­ра Эбль­у­ай­та по­те­рять са­мо­об­ла­да­ние. И лицо его, и слова убе­ди­ли меня, что мисс Ве­рин­дер най­дет в нем без­жа­лост­но­го че­ло­ве­ка, когда он при­е­дет к ней в Брай­тон на сле­ду­ю­щий день.

Я про­вел тре­вож­ную ночь, со­об­ра­жая, что мне те­перь де­лать. Чем кон­чи­лись эти раз­мыш­ле­ния и как они оправ­да­ли мое недо­ве­рие к стар­ше­му ми­сте­ру Эбль­у­ай­ту, уже рас­ска­за­но (на­сколь­ко мне из­вест­но) в над­ле­жа­щем месте этой доб­ро­де­тель­ной осо­бой, мисс Клак. Мне оста­ет­ся толь­ко до­ба­вить к ее рас­ска­зу, что мисс Ве­рин­дер нашла спо­кой­ствие и отдых, в ко­то­рых она, бед­няж­ка, силь­но нуж­да­лась, в моем доме в Хэмп­сте­де. Она сде­ла­ла нам честь, оста­но­вив­шись у нас по­го­стить про­дол­жи­тель­ное время. Жена моя и до­че­ри были ею оча­ро­ва­ны, а когда ду­ше­при­каз­чи­ки из­бра­ли но­во­го опе­ку­на, я по­чув­ство­вал ис­крен­нюю гор­дость и удо­воль­ствие при мысли, что моя го­стья и мое се­мей­ство рас­ста­лись доб­ры­ми дру­зья­ми.


Глава 2


Те­перь мне оста­ет­ся со­об­щить те до­пол­ни­тель­ные све­де­ния, какие мне из­вест­ны о Лун­ном камне или, го­во­ря пра­виль­нее, о за­го­во­ре ин­ду­сов. То немно­гое, что оста­ет­ся мне ска­зать (ка­жет­ся, я уже го­во­рил об этом), все-та­ки до­воль­но важно из-за при­ме­ча­тель­но­го от­но­ше­ния к со­бы­ти­ям, ожи­да­ю­щим нас впе­ре­ди.

Через неде­лю или дней через де­сять после того, как мисс Ве­рин­дер оста­ви­ла нас, один из клер­ков вошел в мой част­ный ка­би­нет с кар­точ­кой в руке и со­об­щил мне, что ка­кой-то гос­по­дин ждет внизу и же­ла­ет со мною го­во­рить.

Я взгля­нул на кар­точ­ку. Там сто­я­ла ино­стран­ная фа­ми­лия, уже ускольз­нув­шая из моей па­мя­ти. Под фа­ми­ли­ей были на­пи­са­ны по-ан­глий­ски слова, ко­то­рые я за­пом­нил очень хо­ро­шо: «Ре­ко­мен­до­ван ми­сте­ром Сеп­ти­му­сом Лю­ке­ром».

Дер­зость та­ко­го че­ло­ве­ка, как ми­стер Люкер, осме­лив­ше­го­ся ре­ко­мен­до­вать ко­го-то мне , до того уди­ви­ла меня, что я с ми­ну­ту сидел молча, спра­ши­вая себя, не об­ма­ну­ли ли меня мои глаза. Клерк, за­ме­тив мое удив­ле­ние, счел нуж­ным по­де­лить­ся со мной ре­зуль­та­том своих соб­ствен­ных на­блю­де­ний над ино­стран­цем, ожи­дав­шим внизу:

— Это че­ло­век за­ме­ча­тель­ной на­руж­но­сти, сэр; такой смуг­лый, что все мы в кон­то­ре при­ня­ли его за ин­ду­са или ко­го-ни­будь в этом же роде.

Мыс­лен­но свя­зав мне­ние клер­ка с обид­ной для меня строч­кой на кар­точ­ке, ко­то­рую я дер­жал в руке, я тот­час по­ду­мал, что ре­ко­мен­да­ция ми­сте­ра Лю­ке­ра и по­се­ще­ние ино­стран­ца от­но­сят­ся к Лун­но­му камню. К удив­ле­нию моего клер­ка, я ре­шил­ся немед­лен­но при­нять гос­по­ди­на, ждав­ше­го внизу.

В оправ­да­ние в выс­шей сте­пе­ни непро­фес­си­о­наль­ной жерт­вы, при­не­сен­ной мною лю­бо­пыт­ству, поз­во­ляю себе на­пом­нить каж­до­му, кто будет чи­тать эти стро­ки, что ни один че­ло­век (в Ан­глии, по край­ней мере) не мог бы при­тя­зать на более тес­ную связь с ис­то­ри­ей Лун­но­го камня, неже­ли я.

Пол­ков­ник Герн­ка­стль до­ве­рил мне план, со­став­лен­ный им, чтобы из­бег­нуть смер­ти от руки мсти­те­лей. Я по­лу­чал пись­ма пол­ков­ни­ка, пе­ри­о­ди­че­ски со­об­щав­шие, что он жив. Я писал его за­ве­ща­ние, в ко­то­ром он от­ка­зы­вал Лун­ный ка­мень мисс Ве­рин­дер. Я уго­во­рил ду­ше­при­каз­чи­ка не от­ка­зы­вать­ся от воз­ло­жен­ной на него обя­зан­но­сти, по­сколь­ку этот алмаз может ока­зать­ся дра­го­цен­ным при­об­ре­те­ни­ем для его семьи. На­ко­нец, я пре­одо­лел нере­ши­мость ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка и уго­во­рил его от­вез­ти алмаз в дом леди Ве­рин­дер.

Думаю, что никто не смо­жет опро­верг­нуть мое право боль­ше всех ин­те­ре­со­вать­ся Лун­ным кам­нем.

В ту же ми­ну­ту, как мой та­ин­ствен­ный кли­ент был вве­ден в ком­на­ту, я по­чув­ство­вал внут­рен­нее убеж­де­ние, что на­хо­жусь в при­сут­ствии од­но­го из трех ин­ду­сов, — ве­ро­ят­но, на­чаль­ни­ка. Он был тща­тель­но одет в ев­ро­пей­скую одеж­ду. Но смуг­ло­го цвета лица, длин­ной, гиб­кой фи­гу­ры, се­рьез­ной и гра­ци­оз­ной веж­ли­во­сти об­ра­ще­ния было до­ста­точ­но, чтобы об­на­ру­жить его во­сточ­ное про­ис­хож­де­ние для вся­ко­го на­блю­да­тель­но­го взгля­да.

Я ука­зал ему на стул и по­про­сил со­об­щить, что при­ве­ло его ко мне.

После пер­вых из­ви­не­ний (в самых от­бор­ных ан­глий­ских вы­ра­же­ни­ях) в том, что осме­лил­ся по­бес­по­ко­ить меня, индус вынул неболь­шой свер­ток, обер­ну­тый зо­ло­той пар­чой. Сняв эту и еще дру­гую оберт­ку, из ка­кой-то шел­ко­вой ткани, он по­ста­вил на стол кро­шеч­ный ящи­чек или шка­ту­лоч­ку, кра­си­во и бо­га­то вы­ло­жен­ную дра­го­цен­ны­ми кам­ня­ми по эбе­но­во­му де­ре­ву.

— Я при­шел про­сить вас, сэр, — ска­зал он, — дать мне взай­мы денег. А это я остав­лю вам в залог.

Я ука­зал на его кар­точ­ку.

— Вы об­ра­ти­лись ко мне по ре­ко­мен­да­ции ми­сте­ра Лю­ке­ра? — спро­сил я.

Индус по­кло­нил­ся.

— Могу я спро­сить, по­че­му сам ми­стер Люкер не дал вам денег?

— Ми­стер Люкер ска­зал мне, сэр, что у него нет денег.

— И он по­со­ве­то­вал вам об­ра­тить­ся ко мне?

Индус в свою оче­редь ука­зал на кар­точ­ку:

— Так здесь на­пи­са­но.

Крат­кий и точ­ный ответ! Будь Лун­ный ка­мень у меня, я твер­до уве­рен, этот во­сточ­ный джентль­мен убил бы меня без ма­лей­ше­го ко­ле­ба­ния. И в то же время, за ис­клю­че­ни­ем упо­мя­ну­то­го непри­ят­но­го ма­лень­ко­го об­сто­я­тель­ства, дол­жен ска­зать, то был по­и­стине об­раз­цо­вый кли­ент. Может быть, он не по­жа­лел бы моей жизни, но он сде­лал то, чего никто из моих со­оте­че­ствен­ни­ков не делал ни­ко­гда, — он по­жа­лел мое время.

— Мне жаль, — ска­зал я, — что вы по­бес­по­ко­и­лись явить­ся ко мне. Ми­стер Люкер ошиб­ся, по­слав вас сюда. Мне по­ру­ча­ют, как и дру­гим людям моей про­фес­сии, да­вать день­ги взай­мы. Но я ни­ко­гда не даю их людям, неиз­вест­ным мне, и под такой залог, как ваш.

Со­вер­шен­но не пы­та­ясь, как это сде­ла­ли бы дру­гие, уго­ва­ри­вать меня по­сту­пить про­тив моих пра­вил, индус еще раз по­кло­нил­ся и за­вер­нул свою шка­тул­ку в обе оберт­ки, ни слова не го­во­ря. Он встал, этот уди­ви­тель­ный убий­ца, встал в ту самую ми­ну­ту, как я от­ве­тил ему!

— Бу­де­те ли вы снис­хо­ди­тель­ны к ино­стран­цу, раз­ре­шив мне за­дать один во­прос, — ска­зал он, — пре­жде чем я уйду?

Я по­кло­нил­ся с своей сто­ро­ны. Толь­ко один во­прос на про­ща­нье! А мне за­да­ют их обыч­но пять­де­сят!

— Пред­по­ло­жим, сэр, что вы дали бы мне денег взай­мы, — ска­зал он, — в какой имен­но срок я дол­жен был бы вер­нуть их вам?

— По обы­чаю нашей стра­ны, — от­ве­тил я, — вы были бы обя­за­ны вер­нуть долг (если бы за­хо­те­ли) через год, день в день.

Индус от­ве­сил мне по­след­ний по­клон, ниже преж­не­го, и вдруг бес­шум­но вышел из ком­на­ты.

Это про­изо­шло в одно мгно­ве­нье, — он вы­скольз­нул тихой, гиб­кой, ко­ша­чьей по­ход­кой, ко­то­рая, при­зна­юсь, немно­го ис­пу­га­ла меня. Как толь­ко я при­шел в себя на­столь­ко, чтобы на­чать ду­мать, я вывел одно ясное за­клю­че­ние по по­во­ду непо­нят­но­го гостя, удо­сто­ив­ше­го меня своим по­се­ще­ни­ем.

Лицо, голос и об­ра­ще­ние его во время нашей бе­се­ды были так сдер­жан­ны, что ка­за­лись непро­ни­ца­е­мы­ми. Но было одно мгно­ве­ние, когда он все-та­ки дал мне за­гля­нуть под эту маску. Он не вы­ка­зы­вал ни ма­лей­ше­го при­зна­ка ин­те­ре­са ни к чему из ска­зан­но­го мною, пока я не упо­мя­нул, в какой срок долж­ник обя­зан вер­нуть взя­тую им ссуду. Толь­ко тогда он взгля­нул мне впер­вые прямо в лицо. Из этого я за­клю­чил, что он задал мне этот по­след­ний во­прос с осо­бой целью, у него был осо­бый ин­те­рес услы­шать мой ответ. Чем доль­ше раз­мыш­лял я о нашем раз­го­во­ре, тем силь­нее по­до­зре­вал, что при­не­сен­ная шка­тул­ка и прось­ба о займе были про­стым пред­ло­гом, пу­щен­ным в ход для того, чтобы про­ло­жить путь к по­след­не­му во­про­су, за­дан­но­му мне.

Уве­ро­вав в спра­вед­ли­вость та­ко­го за­клю­че­ния, я по­ста­рал­ся сде­лать даль­ней­ший шаг и уга­дать при­чи­ну при­хо­да ин­ду­са. Тут мне как раз при­нес­ли пись­мо от са­мо­го Сеп­ти­му­са Лю­ке­ра. Он про­сил у меня про­ще­ния в вы­ра­же­ни­ях про­тив­но ра­бо­леп­ных и уве­рял меня, что может все объ­яс­нить удо­вле­тво­ри­тель­ным для меня об­ра­зом, если я удо­стою его лич­ной встре­чи.

Еще раз по­жерт­во­вав де­ла­ми ради про­сто­го лю­бо­пыт­ства, я на­зна­чил ему сви­да­ние в моей кон­то­ре на сле­ду­ю­щий день.

Ми­стер Люкер ока­зал­ся во всех от­но­ше­ни­ях го­раз­до ниже ин­ду­са, — он был такой пош­лый, такой без­об­раз­ный, такой ра­бо­леп­ный, что его не стоит по­дроб­но опи­сы­вать на этих стра­ни­цах. Вот сущ­ность того, что он мне ска­зал:

На­ка­нуне сво­е­го ви­зи­та ко мне этот изящ­ный джентль­мен удо­сто­ил своим по­се­ще­ни­ем ми­сте­ра Лю­ке­ра. Несмот­ря на его ев­ро­пей­ский ко­стюм, ми­стер Люкер тот­час узнал в своем госте на­чаль­ни­ка трех ин­ду­сов, ко­то­рые, как пом­нит чи­та­тель, на­до­еда­ли ему, ша­та­ясь около его дома, так что ему при­ш­лось по­дать на них в суд. Сде­лав это изу­ми­тель­ное от­кры­тие, он при­шел к за­клю­че­нию, — при­зна­юсь, до­воль­но есте­ствен­но­му, — что индус непре­мен­но при­над­ле­жит и к шайке тех трех людей, ко­то­рые за­вя­за­ли ему глаза, за­ткну­ли рот и от­ня­ли у него рас­пис­ку бан­ки­ра. В ре­зуль­та­те он оце­пе­нел от ужаса и твер­до уве­ро­вал, что при­шел его по­след­ний час. Индус, со своей сто­ро­ны, со­хра­нял вид со­вер­шен­но незна­ко­мо­го че­ло­ве­ка. Он вынул ма­лень­кую шка­ту­лоч­ку и об­ра­тил­ся к ми­сте­ру Лю­ке­ру с точно такою же прось­бой, с какой об­ра­тил­ся ко мне. Желая по­ско­рей из­ба­вить­ся от него, ми­стер Люкер тот­час от­ве­тил, что у него нет денег. Тогда индус по­про­сил его на­звать че­ло­ве­ка, к ко­то­ро­му было бы лучше и це­ле­со­об­раз­нее об­ра­тить­ся за зай­мом. Ми­стер Люкер от­ве­тил, что лучше и це­ле­со­об­раз­нее в по­доб­ных слу­ча­ях об­ра­щать­ся к стряп­че­му, поль­зу­ю­ще­му­ся хо­ро­шей ре­пу­та­ци­ей. Индус по­про­сил его на­звать че­ло­ве­ка с такой ре­пу­та­ци­ей и такой про­фес­сии, и ми­стер Люкер на­звал меня, — по той про­стой при­чине, что, бу­дучи крайне пе­ре­пу­ган, он ухва­тил­ся за пер­вое при­пом­нив­ше­е­ся ему имя.

— Пот лил с меня гра­дом, сэр, — за­клю­чил этот несчаст­ный. — Я сам не знал, что го­во­рю. На­де­юсь, вы не по­ста­ви­те мне этого в вину, сэр, при­ни­мая во вни­ма­ние, что я был пе­ре­пу­ган до смер­ти.

Я до­воль­но лю­без­но из­ви­нил этого че­ло­ве­ка. То был крат­чай­ший спо­соб осво­бо­дить­ся от него. Когда он со­брал­ся ухо­дить, я за­дер­жал его, чтобы за­дать один во­прос: не спро­сил ли индус че­го-ни­будь при­ме­ча­тель­но­го в ту ми­ну­ту, когда ухо­дил из дома ми­сте­ра Лю­ке­ра?

Да! Индус спро­сил ми­сте­ра Лю­ке­ра как раз о том, о чем, уходя, он спро­сил и меня.

Что озна­ча­ло это? Объ­яс­не­ние ми­сте­ра Лю­ке­ра не по­мог­ло мне. Соб­ствен­ная моя со­об­ра­зи­тель­ность, к ко­то­рой я при­бег, не по­мог­ла мне. В тот вечер я был при­гла­шен на обед и пошел к себе на­верх пе­ре­одеть­ся от­нюдь не в при­ят­ном рас­по­ло­же­нии духа. Я не по­до­зре­вал, что до­ро­га к себе на­верх ока­жет­ся для меня в дан­ном слу­чае до­ро­гой к от­кры­тию.


Глава 3


Глав­ным лицом среди го­стей, при­гла­шен­ных к обеду, ока­зал­ся ми­стер Мер­ту­эт.

Когда он вер­нул­ся в Ан­глию после всех своих стран­ство­ва­ний, об­ще­ство очень за­ин­те­ре­со­ва­лось этим пу­те­ше­ствен­ни­ком, как че­ло­ве­ком, про­шед­шим через мно­же­ство опас­ных при­клю­че­ний и из­ба­вив­шим­ся от них как бы для того, чтобы рас­ска­зы­вать о них. Те­перь он объ­явил, что на­ме­рен снова вер­нуть­ся на арену этих по­дви­гов и про­ник­нуть в об­ла­сти, со­вер­шен­но еще неиз­ве­дан­ные. Такое ве­ли­ко­леп­ное рав­но­ду­шие к опас­но­стям, ко­то­рым он готов был вто­рич­но под­верг­нуть свою жизнь, под­ня­ло осла­бев­ший было ин­те­рес к куль­ту этого героя. Тео­рия ве­ро­ят­но­сти была явно про­тив воз­мож­но­сти но­во­го спа­се­ния для него. Не каж­дый день уда­ет­ся вам встре­чать­ся за обе­дом с за­ме­ча­тель­ным че­ло­ве­ком и чув­ство­вать, что скоро вы услы­ши­те из­ве­стие об его убий­стве.

Когда муж­чи­ны оста­лись в сто­ло­вой одни, я ока­зал­ся по­бли­зо­сти от ми­сте­ра Мер­ту­эта. Стоит ли упо­ми­нать, что, бу­дучи сплошь ан­гли­ча­на­ми, все гости, как толь­ко при­сут­ствие дам пе­ре­ста­ло их стес­нять, пу­сти­лись в раз­го­во­ры о по­ли­ти­ке.

В от­но­ше­нии этого все­по­гло­ща­ю­ще­го на­ци­о­наль­но­го фе­ти­ша, я один из самых нети­пич­ных ан­гли­чан, ко­гда-ли­бо жив­ших на свете. Раз­го­вор о по­ли­ти­ке, как пра­ви­ло, ка­жет­ся мне самым скуч­ным и бес­по­лез­ным из раз­го­во­ров. Взгля­нув на ми­сте­ра Мер­ту­эта, когда бу­тыл­ка обо­шла пер­вый раз во­круг стола, я уви­дел, что и он, по-ви­ди­мо­му, раз­де­ля­ет мой образ мыс­лей. Он делал это крайне осто­рож­но, со всем ува­же­ни­ем к чув­ствам сво­е­го хо­зя­и­на, но тем не менее было за­мет­но, что он со­би­ра­ет­ся вздрем­нуть. Мне при­шло в го­ло­ву по­пы­тать­ся разо­гнать его сон раз­го­во­ром о Лун­ном камне и, если это удаст­ся, по­смот­реть, что он ду­ма­ет о новом ослож­не­нии ин­дус­ско­го за­го­во­ра, про­ис­шед­шем в про­за­и­че­ской об­ста­нов­ке моей кон­то­ры.

— Если я не оши­ба­юсь, ми­стер Мер­ту­эт, — начал я, — вы были зна­ко­мы с по­кой­ной леди Ве­рин­дер и как будто за­ин­те­ре­со­ва­лись стран­ны­ми со­бы­ти­я­ми, кон­чив­ши­ми­ся про­па­жею Лун­но­го камня.

Зна­ме­ни­тый пу­те­ше­ствен­ник сде­лал мне честь тот­час оч­нуть­ся от своей дре­мо­ты и осве­до­мить­ся, кто я таков. Я со­об­щил ему о моих от­но­ше­ни­ях с се­мьей Герн­ка­с­тлей, не забыв упо­мя­нуть и о том стран­ном по­ло­же­нии, ко­то­рое я за­ни­мал от­но­си­тель­но пол­ков­ни­ка и его ал­ма­за. Ми­стер Мер­ту­эт по­вер­нул­ся на своем стуле так, чтобы оста­вить за своей спи­ной всю ком­па­нию (и кон­сер­ва­то­ров и ли­бе­ра­лов), и со­сре­до­то­чил все свое вни­ма­ние на ми­сте­ре Бреф­фе, про­стом стряп­чем, жи­тель­ству­ю­щем на Грейс-Инн-сквер.

— Слыш­но ли было что-ни­будь за по­след­нее время об ин­ду­сах? — спро­сил он.

— У меня есть все ос­но­ва­ния по­ла­гать, что один из них имел вчера сви­да­ние со мной в моей кон­то­ре, — от­ве­тил я.

Ми­сте­ра Мер­ту­эта не так-то легко было уди­вить, но этот мой ответ со­вер­шен­но по­ра­зил его. Я рас­ска­зал, что слу­чи­лось с ми­сте­ром Лю­ке­ром и что слу­чи­лось со мною, точь-в-точь, как опи­сал выше.

— Ясно, что про­щаль­ный во­прос ин­ду­са имел ка­кую-то цель, — при­ба­вил я.

— По­че­му ему так хо­те­лось знать, в какой срок долж­ник обя­зан за­пла­тить свой долг?

— Воз­мож­но ли, что вы не по­ни­ма­е­те при­чи­ны, ми­стер Брефф?

— Сты­жусь своей глу­по­сти, ми­стер Мер­ту­эт, но не по­ни­маю.

Зна­ме­ни­то­му пу­те­ше­ствен­ни­ку за­хо­те­лось ис­сле­до­вать до са­мо­го дна глу­би­ну моей глу­по­сти.

— Поз­воль­те мне за­дать вам один во­прос, — ска­зал он. — В каком по­ло­же­нии на­хо­дит­ся сей­час за­го­вор, име­ю­щий целью по­хи­ще­ние Лун­но­го камня?

— Не могу этого ска­зать, — от­ве­тил я. — За­го­вор ин­ду­сов для меня тайна.

— За­го­вор ин­ду­сов, ми­стер Брефф, тайна для вас толь­ко по­то­му, что вы ни­ко­гда не смот­ре­ли на него се­рьез­но. Да­вай­те раз­бе­рем его с вами вме­сте, с того вре­ме­ни, как вы со­ста­ви­ли за­ве­ща­ние пол­ков­ни­ка Герн­каст­ля, и до той ми­ну­ты, когда индус при­шел к вам в кон­то­ру. В вашем по­ло­же­нии се­мей­но­го юри­ста может ока­зать­ся очень важ­ным, чтобы вы могли, если это по­на­до­бит­ся для ин­те­ре­сов мисс Ве­рин­дер, иметь ясное по­ни­ма­ние всего дела. С этой точки зре­ния, ска­жи­те, что вам ин­те­рес­ней — по­дой­ти ли по­сте­пен­но к по­ни­ма­нию по­бу­ди­тель­ных при­чин ин­ду­сов, или вы хо­ти­те, чтобы я из­ба­вил вас от хло­пот са­мо­сто­я­тель­но­го ло­ги­че­ско­го ана­ли­за и сразу со­об­щил вам, что сам думаю?

Бес­по­лез­но го­во­рить, что я вполне оце­нил прак­ти­че­ский смысл пер­во­го из двух пред­ло­же­ний и вы­брал имен­но его.

— Очень хо­ро­шо, — ска­зал ми­стер Мер­ту­эт. — Кос­нем­ся пре­жде всего воз­рас­та трех ин­ду­сов. Могу по­ру­чить­ся, что все они ка­жут­ся одних лет, — ре­ши­те сами, не по­ка­зал­ся ли вам по­се­тив­ший вас индус в самой цве­ту­щей поре жизни? Вы ду­ма­е­те, ему нет и со­ро­ка лет? Я и сам так думаю. Ска­жем, что ему нет еще со­ро­ка лет. Те­перь огля­ни­тесь на то время, когда пол­ков­ник Герн­ка­стль при­е­хал в Ан­глию и когда вы были втя­ну­ты в план, при­ду­ман­ный им для со­хра­не­ния своей жизни. Я не за­став­лю вас счи­тать годы. Я толь­ко скажу: ясно, что эти ин­ду­сы по своим годам долж­ны быть пре­ем­ни­ка­ми тех трех ин­ду­сов (за­меть­те, ми­стер Брефф, все — бра­ми­ны самой вы­со­кой касты!), ко­то­рые по­сле­до­ва­ли за пол­ков­ни­ком сюда. Очень хо­ро­шо. Эти наши ин­ду­сы при­шли на смену тем, что были здесь пре­жде них. Если бы речь шла толь­ко об этом, дело не пред­став­ля­ло бы осо­бо­го ин­те­ре­са. Но они сде­ла­ли боль­ше. Они сме­ни­ли собою ту ор­га­ни­за­цию, ко­то­рую их пред­ше­ствен­ни­ки уста­но­ви­ли в этой стране. Не пу­гай­тесь. Я не со­мне­ва­юсь, что эта ор­га­ни­за­ция, по нашим по­ня­ти­ям, самое пу­стое дело. Она за­клю­ча­ет­ся в том, чтобы иметь в рас­по­ря­же­нии день­ги; поль­зо­вать­ся услу­га­ми ан­гли­чан того по­до­зри­тель­но­го сорта, ко­то­рые ведут в Лон­доне за­га­доч­ную жизнь; и, на­ко­нец, опи­рать­ся на со­чув­ствие тех немно­гих из своих со­оте­че­ствен­ни­ков, ко­то­рые ведут раз­но­об­раз­ные дела в этом боль­шом го­ро­де. Вы ви­ди­те, что в этом нет ни­че­го опас­но­го. Но об этом стоит знать, по­то­му что, может быть , мы най­дем слу­чай об­ра­тить­ся впо­след­ствии к этой скром­ной ма­лень­кой ин­дус­ской ор­га­ни­за­ции. После всех этих объ­яс­не­ний я задаю во­прос и жду, что ваша опыт­ность по­мо­жет вам от­ве­тить на него. Как вы ду­ма­е­те, какое со­бы­тие дало ин­ду­сам первую воз­мож­ность за­хва­тить алмаз?

— Пер­вая воз­мож­ность, — от­ве­тил я, — была дана им смер­тью пол­ков­ни­ка Герн­каст­ля. Я по­ла­гаю, что они узна­ли о его смер­ти.

— Ра­зу­ме­ет­ся. Итак, вы го­во­ри­те, эта смерть дала им первую воз­мож­ность.

До того вре­ме­ни Лун­ный ка­мень хра­нил­ся в кла­до­вой бан­ки­ра. Вы при­да­ли за­кон­ную форму за­ве­ща­нию пол­ков­ни­ка, остав­ляв­ше­го дра­го­цен­ность своей пле­мян­ни­це. За­ве­ща­ние было предъ­яв­ле­но обыч­ным по­ряд­ком. Как юрист, вы без труда до­га­да­лись, что имен­но ин­ду­сы могли (по со­ве­ту ан­гли­чан) пред­при­нять после этого?

— Взять копию с за­ве­ща­ния из Док­торс-Ком­монс! — ска­зал я.

— Имен­но. Тот или дру­гой из по­до­зри­тель­ных ан­гли­чан, о ко­то­рых я упо­мя­нул, до­стал для них копию. Из этой копии они узна­ли, что Лун­ный ка­мень был за­ве­щан до­че­ри леди Ве­рин­дер и что ми­стер Бл­эк-стар­ший или че­ло­век, вы­бран­ный им, дол­жен был от­дать его в ее руки. Со­гла­си­тесь, что все необ­хо­ди­мые све­де­ния о таких людях, как леди Ве­рин­дер и ми­стер Блэк, очень легко по­лу­чить. Един­ствен­ное за­труд­не­ние для ин­ду­сов со­сто­я­ло в том, чтобы ре­шить, когда им сде­лать по­пыт­ку по­хи­тить алмаз: во время ли изъ­я­тия его из банка, или позд­нее, когда его по­ве­зут в Йорк­шир, в дом леди Ве­рин­дер. Вто­рой спо­соб, оче­вид­но, был без­опас­ней, и вот вам объ­яс­не­ние по­яв­ле­ния ин­ду­сов, пе­ре­оде­тых фо­кус­ни­ка­ми, во Фри­зин­гол­ле. Бес­по­лез­но го­во­рить, что лон­дон­ская ор­га­ни­за­ция дер­жа­ла их в курсе всех со­бы­тий. Для этого до­ста­точ­но было двух че­ло­век. Один дол­жен был сле­дить за тем, кто на­пра­вил­ся в банк из дома ми­сте­ра Блэка. Дру­гой, ве­ро­ят­но, уго­стил пивом слуг в доме ми­сте­ра Блэка и узнал от них до­маш­ние но­во­сти. Таким про­стей­шим спо­со­бом они узна­ли, что ми­стер Фр­эн­клин Блэк был в банке и что он — един­ствен­ный че­ло­век, по­ехав­ший от­ту­да к леди Ве­рин­дер. Что потом про­изо­шло в ре­зуль­та­те этих све­де­ний, вы сами, ве­ро­ят­но, пом­ни­те так же хо­ро­шо, как и я.

Я вспом­нил, как Фр­эн­клин Блэк за­ме­тил чью-то слеж­ку за собой на улице, как он вслед­ствие этого уско­рил время сво­е­го при­ез­да в Йорк­шир на несколь­ко часов, и как (по ми­ло­сти пре­вос­ход­но­го со­ве­та ста­ри­ка Бет­те­реджа) отдал алмаз во Фри­зин­голл­ский банк, рань­ше чем ин­ду­сы пред­по­ла­га­ли уви­деть его в Йорк­ши­ре. До сих пор все было со­вер­шен­но ясно.

Но по­сколь­ку ин­ду­сы не знали о при­ня­тых предо­сто­рож­но­стях, как могло слу­чить­ся, что они не сде­ла­ли ни еди­но­го по­ку­ше­ния на дом леди Ве­рин­дер (в ко­то­ром дол­жен был, по их мне­нию, на­хо­дить­ся алмаз) за все то время, какое про­шло со дня при­ез­да Фр­эн­кли­на Блэка до дня рож­де­ния Рэ­чель?

Пред­ло­жив этот во­прос ми­сте­ру Мер­ту­эту, я счел нуж­ным до­ба­вить, что слы­шал о маль­чи­ке, о чер­ни­лах и обо всем осталь­ном и что объ­яс­не­ние, ос­но­ван­ное на тео­рии яс­но­ви­де­ния, неубе­ди­тель­но для меня.

— И для меня также, — от­ве­тил ми­стер Мер­ту­эт. — Яс­но­ви­де­ние в дан­ном слу­чае — про­сто про­яв­ле­ние ро­ман­ти­че­ской сто­ро­ны ин­дус­ско­го ха­рак­те­ра. Для этих людей окру­жить уто­ми­тель­ное и опас­ное за­да­ние в чужой стране эле­мен­та­ми чу­дес­но­го и сверхъ­есте­ствен­но­го — зна­чит осве­жить и успо­ко­ить душу. Со­гла­сен, что это со­вер­шен­но непо­нят­но для ан­гли­ча­ни­на. Их маль­чик, несо­мнен­но, — субъ­ект, чув­стви­тель­ный к гип­но­ти­че­ско­му вли­я­нию, и под этим вли­я­ни­ем он, несо­мнен­но, от­кли­кал­ся на то, что чув­ство­вал че­ло­век, гип­но­ти­зи­ро­вав­ший его. Я изу­чил тео­рию яс­но­ви­де­ния, и мне не уда­лось уста­но­вить, чтобы прак­ти­че­ские ее про­яв­ле­ния за­хо­ди­ли далее этого пунк­та.

Ин­ду­сы смот­рят на этот во­прос иначе: ин­ду­сы счи­та­ют сво­е­го маль­чи­ка спо­соб­ным ви­деть пред­ме­ты, неви­ди­мые для их соб­ствен­ных глаз, — и, по­вто­ряю, в этом чуде они на­хо­дят ис­точ­ник но­во­го ин­те­ре­са для до­сти­же­ния цели, объ­еди­ня­ю­щей их. Я упо­ми­наю об этом, толь­ко как о лю­бо­пыт­ной черте че­ло­ве­че­ско­го ха­рак­те­ра, со­вер­шен­но новой для нас. При ро­зыс­ках, ко­то­ры­ми мы те­перь за­ни­ма­ем­ся с вами, нам нет сей­час ни­ка­ко­го дела до яс­но­ви­де­ния, ме­сме­риз­ма и всего про­че­го, во что труд­но по­ве­рить прак­ти­че­ско­му че­ло­ве­ку.

Цель моя — про­сле­дить ин­дус­ский за­го­вор шаг за шагом и вы­ве­сти за­клю­че­ние ра­ци­о­наль­ны­ми спо­со­ба­ми из есте­ствен­ных при­чин. Уда­лось ли мне удо­вле­тво­рить ваше лю­бо­пыт­ство?

— Без вся­ко­го со­мне­ния, ми­стер Мер­ту­эт! Но я с нетер­пе­ни­ем жду ра­ци­о­наль­но­го объ­яс­не­ния той труд­но­сти, о ко­то­рой сей­час вас спро­сил.

Ми­стер Мер­ту­эт улыб­нул­ся.

— Объ­яс­нить ее легче всего, — ска­зал он. — Поз­воль­те мне для на­ча­ла при­знать, что ваше объ­яс­не­ние дела было со­вер­шен­но пра­виль­но. Ин­ду­сы, без со­мне­ния, не знали, что имен­но сде­лал ми­стер Фр­эн­клин Блэк с ал­ма­зом, по­то­му что они со­вер­ши­ли свою первую ошиб­ку в пер­вый же вечер при­ез­да ми­сте­ра Блэка в дом его тетки.

— Первую ошиб­ку? — по­вто­рил я.

— Ко­неч­но! Ошиб­ка их со­сто­я­ла в том, что они до­пу­сти­ли Га­б­ри­э­ля Бет­те­реджа за­стать их на тер­ра­се ве­че­ром. Од­на­ко они сами тут же уви­де­ли свою ошиб­ку, — по­то­му что, как вы опять ска­за­ли, имея много вре­ме­ни в своем рас­по­ря­же­нии, они не под­хо­ди­ли к дому несколь­ко недель после этого.

— Но по­че­му, ми­стер Мер­ту­эт? Вот что хотел бы я знать! По­че­му?

— По­то­му что ни один индус, ми­стер Брефф, не ста­нет под­вер­гать себя бес­по­лез­но­му риску. Пункт, на­пи­сан­ный вами в за­ве­ща­нии пол­ков­ни­ка Герн­каст­ля, со­об­щил им (не прав­да ли?), что Лун­ный ка­мень пе­ре­хо­дит в пол­ную соб­ствен­ность мисс Ве­рин­дер в день ее рож­де­ния. Очень хо­ро­шо.

Ска­жи­те мне, как ра­зум­нее по­сту­пить людям в их по­ло­же­нии? Сде­лать ли по­пыт­ку по­хи­тить алмаз, пока он на­хо­дит­ся у ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка, когда стало ясно, что он что-то по­до­зре­ва­ет и умеет пе­ре­хит­рить их, или по­до­ждать, пока алмаз будет в руках мо­ло­дой де­вуш­ки, ко­то­рая с невин­ной ра­до­стью будет на­де­вать эту ве­ли­ко­леп­ную вещь при вся­ком воз­мож­ном слу­чае?

Может быть, вам тре­бу­ет­ся до­ка­за­тель­ство спра­вед­ли­во­сти моих слов? Пусть по­ве­де­ние ин­ду­сов по­слу­жит вам этим до­ка­за­тель­ством. Они по­яви­лись в доме, пе­ре­ждав все эти неде­ли, в день рож­де­ния мисс Ве­рин­дер и были воз­на­граж­де­ны за свое тер­пе­ние со­зер­ца­ни­ем Лун­но­го камня на пла­тье мисс Ве­рин­дер. Когда позд­нее в этот вечер я услы­шал ис­то­рию пол­ков­ни­ка и ал­ма­за, я был так уве­рен в ис­клю­чи­тель­ной опас­но­сти, какой под­вер­гал­ся ми­стер Фр­эн­клин (ин­ду­сы непре­мен­но на­па­ли бы на него, если бы он вер­нул­ся в дом леди Ве­рин­дер один, а не в об­ще­стве дру­гих людей), и так силь­но был убеж­ден в еще худ­шей опас­но­сти, ожи­да­ю­щей мисс Ве­рин­дер, что по­со­ве­то­вал по­сле­до­вать плану пол­ков­ни­ка и уни­что­жить зна­че­ние камня, раз­бив его на от­дель­ные куски. Его необык­но­вен­ное ис­чез­но­ве­ние в ту ночь, сде­лав­шее совет мой бес­по­лез­ным и со­вер­шен­но опро­верг­нув­шее ин­дус­ский за­го­вор, и даль­ней­шие дей­ствия ин­ду­сов, при­оста­нов­лен­ные на сле­ду­ю­щий день за­клю­че­ни­ем их в тюрь­му, как мо­шен­ни­ков и бро­дяг, — из­вест­ны вам так же хо­ро­шо, как и мне. Здесь кон­ча­ет­ся пер­вое дей­ствие за­го­во­ра. Пре­жде чем идти даль­ше, могу ли я спро­сить, на­сколь­ко объ­яс­не­ние мое удо­вле­тво­ри­тель­но для прак­ти­че­ско­го че­ло­ве­ка?

Нель­зя было от­ри­цать, что он пре­крас­но раз­ре­шил для меня труд­ный во­прос, — и по ми­ло­сти сво­е­го зна­ния ин­дус­ско­го ха­рак­те­ра, и по­то­му еще, что ему не при­ш­лось, как мне, ду­мать о сотне дру­гих за­ве­ща­ний после смер­ти пол­ков­ни­ка Герн­каст­ля!

— Итак, — про­дол­жал ми­стер Мер­ту­эт, — пер­вая воз­мож­ность, пред­ста­вив­ша­я­ся ин­ду­сам, за­хва­тить алмаз была для них по­те­ря­на в тот день, когда их по­са­ди­ли во фри­зин­голл­скую тюрь­му. Когда же пред­ста­ви­лась им дру­гая воз­мож­ность? Дру­гая воз­мож­ность пред­ста­ви­лась, — как я могу до­ка­зать, когда они еще си­де­ли в тюрь­ме.

Он вынул свою за­пис­ную книж­ку и рас­крыл ее, пре­жде чем про­дол­жать свой рас­сказ.

— В те дни я го­стил у моих дру­зей во Фри­зин­гол­ле, — и за два дня до того, как ин­ду­сов осво­бо­ди­ли (это было, ка­жет­ся, в по­не­дель­ник), тю­рем­ный смот­ри­тель при­шел ко мне с пись­мом. Ка­кая-то мис­сис Ма­канн, у ко­то­рой они сни­ма­ли квар­ти­ру, при­нес­ла это пись­мо в тюрь­му для пе­ре­да­чи од­но­му из ин­ду­сов, а самой мис­сис Ма­канн при­нес это пись­мо утром в дом поч­та­льон.

Тю­рем­ные вла­сти за­ме­ти­ли, что штем­пель на пись­ме был лэм­бет­ский и что адрес, хотя и на­пи­сан­ный на пра­виль­ном ан­глий­ском языке, как-то стран­но не со­от­вет­ство­вал при­ня­то­му у нас обы­чаю ад­ре­со­вать пись­ма. Рас­пе­ча­тав пись­мо, они уви­де­ли, что оно на­пи­са­но на ино­стран­ном языке — одном из язы­ков Индии, как они пред­по­ло­жи­ли. Ко мне они при­шли для того, чтобы я пе­ре­вел им это пись­мо. Я ско­пи­ро­вал в моей за­пис­ной книж­ке и под­лин­ник, и мой пе­ре­вод, — оба они к вашим услу­гам.

Он подал мне раз­вер­ну­тую книж­ку. Пре­жде всего был ско­пи­ро­ван адрес пись­ма. Он был на­пи­сан сплош­ной фра­зой, без зна­ков пре­пи­на­ния: «Трем ин­ду­сам жи­ву­щим у дамы на­зы­ва­ю­щей­ся Ма­канн во Фри­зин­гол­ле в Йорк­ши­ре».

Затем сле­до­вал сам текст, а ан­глий­ский пе­ре­вод стоял в конце и за­клю­чал­ся в сле­ду­ю­щих та­ин­ствен­ных сло­вах:

"Име­нем пра­ви­те­ля Ночи, ко­то­рый вос­се­да­ет на Сайге, руки ко­то­ро­го об­ни­ма­ют че­ты­ре угла земли!

Бра­тья, обер­ни­тесь лицом к югу, при­хо­ди­те ко мне на улицу мно­го­шум­ную, спус­ка­ю­щу­ю­ся к гряз­ной воде!

При­чи­на этому та:

Мои соб­ствен­ные глаза ви­де­ли это".

На том пись­мо и кон­чи­лось, не было ни числа, ни под­пи­си. Я подал его об­рат­но ми­сте­ру Мер­ту­эту и при­знал­ся, что этот лю­бо­пыт­ный об­раз­чик ин­дус­ской кор­ре­спон­ден­ции по­ста­вил меня в тупик.

— Я могу объ­яс­нить вам первую фразу, — ска­зал он, — а по­ве­де­ние ин­ду­сов объ­яс­нит осталь­ное. Бог луны пред­став­лен в ин­дус­ской ми­фо­ло­гии чет­ве­ро­ру­ким бо­же­ством, си­дя­щим на ан­ти­ло­пе, а один из его ти­ту­лов — пра­ви­тель Ночи. Здесь есть что-то по­до­зри­тель­но по­хо­жее на кос­вен­ный намек на Лун­ный ка­мень. Те­перь по­смот­рим, что сде­ла­ли ин­ду­сы, когда тю­рем­ные вла­сти вру­чи­ли им пись­мо. В тот самый день, как их осво­бо­ди­ли, они тот­час от­пра­ви­лись на стан­цию же­лез­ной до­ро­ги и за­ня­ли места в пер­вом же по­ез­де, от­прав­ляв­шем­ся в Лон­дон. Мы все очень жа­ле­ли во Фри­зин­гол­ле, что над даль­ней­ши­ми по­ступ­ка­ми ин­ду­сов не было уста­нов­ле­но тай­но­го на­блю­де­ния. Но после того как леди Ве­рин­дер от­пу­сти­ла сы­щи­ка и оста­но­ви­ла даль­ней­шее след­ствие о про­па­же ал­ма­за, никто уже не мог ни­че­го пред­при­нять в этом деле. Ин­ду­сам дана была воля ехать в Лон­дон, они в Лон­дон и по­еха­ли. Что потом мы узна­ли, ми­стер Брефф?

— Они стали на­до­едать ми­сте­ру Лю­ке­ру, — от­ве­тил я, — ша­та­ясь около его дома в Лэм­бе­те.

— Вы чи­та­ли о том, как ми­стер Люкер об­ра­тил­ся к судье?

— Да.

— Если вы при­пом­ни­те, он упо­мя­нул об ино­стран­це, слу­жив­шем у него, ко­то­ро­го он толь­ко что уво­лил, за­по­до­зрив его в по­пыт­ке во­ров­ства; он думал также, что этот ино­стра­нец дей­ство­вал за­од­но с ин­ду­са­ми, на­до­едав­ши­ми ему. Вывод, ми­стер Брефф, на­пра­ши­ва­ет­ся сам собой: и от­но­си­тель­но того, кто на­пи­сал ин­ду­сам пись­мо, по­ста­вив­шее вас сей­час в тупик; и о том, какую во­сточ­ную дра­го­цен­ность этот слу­жа­щий по­ку­шал­ся украсть у ми­сте­ра Лю­ке­ра.

Вывод, — как сам я по­спе­шил со­знать­ся, — был до­ста­точ­но ясен, чтобы его еще разъ­яс­нять. Я ни­ко­гда не со­мне­вал­ся, что Лун­ный ка­мень попал в руки ми­сте­ра Лю­ке­ра имен­но в тот про­ме­жу­ток вре­ме­ни, о ко­то­ром упо­ми­нал ми­стер Мер­ту­эт. Един­ствен­ный во­прос для меня в том, как могли ин­ду­сы узнать об этом. Сей­час и этот во­прос — по-мо­е­му, самый труд­ный — по­лу­чил раз­ре­ше­ние, как и все осталь­ные. Хоть я и юрист, я по­чув­ство­вал, что ми­стер Мер­ту­эт про­ве­дет меня с за­вя­зан­ны­ми гла­за­ми по самым по­след­ним из­ви­ли­нам ла­би­рин­та, ко­то­рым он вел меня до сих пор. Я сде­лал ему этот ком­пли­мент, и он лю­без­но его при­нял.

— Со­об­щи­те и вы, в свою оче­редь, мне одно све­де­ние, — по­про­сил он. — Кто-то отвез Лун­ный ка­мень из Йорк­ши­ра в Лон­дон и кто-то по­лу­чил за него день­ги, а то бы он не был в руках ми­сте­ра Лю­ке­ра. Из­вест­но ли уже, кто это сде­лал?

— Сколь­ко мне из­вест­но, еще нет.

— Была ка­кая-то улика — не так ли? — ука­зы­вав­шая на ми­сте­ра Год­ф­ри Эбль­у­ай­та. Мне ска­за­ли, что он зна­ме­ни­тый фи­лан­троп, — это уж прямо го­во­рит про­тив него.

Я ис­кренне со­гла­сил­ся с ми­сте­ром Мер­ту­этом. В то же время я по­чув­ство­вал себя обя­зан­ным со­об­щить ему (бес­по­лез­но пи­сать здесь, что я не на­звал имени мисс Ве­рин­дер), что ми­стер Год­ф­ри Эбль­у­айт оправ­дал­ся от вся­ко­го по­до­зре­ния на ос­но­ва­нии по­ка­за­ний та­ко­го лица, за прав­ди­вость ко­то­ро­го я мог по­ру­чить­ся.

— Очень хо­ро­шо, — спо­кой­но про­из­нес Мер­ту­эт, — предо­ста­вим вре­ме­ни разъ­яс­нить это дело. А пока, ми­стер Брефф, мы долж­ны вер­нуть­ся к ин­ду­сам.

Пу­те­ше­ствие их в Лон­доне кон­чи­лось тем, что они сде­ла­лись жерт­вою дру­гой неуда­чи. По­те­рю вто­рой воз­мож­но­сти по­хи­тить алмаз сле­ду­ет, по моему мне­нию, при­пи­сать хит­ро­сти и преду­смот­ри­тель­но­сти ми­сте­ра Лю­ке­ра, неда­ром за­ни­ма­ю­ще­го­ся при­быль­ным и ста­рым ре­меслом ли­хо­им­ства! По­спеш­но от­ка­зав сво­е­му слу­жа­ще­му, он лишил ин­ду­сов по­мо­щи, ко­то­рую их со­общ­ник мог бы ока­зать им, впу­стив их в дом. По­спеш­но пе­ре­не­ся Лун­ный ка­мень к сво­е­му бан­ки­ру, он оза­да­чил за­го­вор­щи­ков пре­жде, чем они смог­ли со­ста­вить новый план обо­красть его. От­ку­да до­га­да­лись ин­ду­сы о том, что было им сде­ла­но, и как они успе­ли за­хва­тить рас­пис­ку бан­ки­ра — со­бы­тия, слиш­ком све­жие для того, чтобы сто­и­ло о них рас­про­стра­нять­ся. До­ста­точ­но ска­зать, что они узна­ли, что Лун­ный ка­мень опять ускольз­нул от них и был отдан (под общим на­зва­ни­ем дра­го­цен­ной вещи) в кла­до­вую бан­ки­ру. Какую же тре­тью воз­мож­ность, ми­стер Брефф, пред­ви­дят они для за­хва­та ал­ма­за и когда на­сту­пит она?

Когда этот во­прос со­рвал­ся с его губ, я до­га­дал­ся на­ко­нец, для чего индус при­хо­дил ко мне вчера.

— Вижу! — вос­клик­нул я. — Ин­ду­сы уве­ре­ны, так же как и мы, что Лун­ный ка­мень за­ло­жен, и им непре­мен­но нужно знать самый ран­ний срок вы­ку­па за­ло­га, — по­то­му что имен­но то­гда-то алмаз и будет взят от бан­ки­ра!

— Я пре­ду­пре­дил вас, что вы сами со­об­ра­зи­те все, ми­стер Брефф, если толь­ко дать вам воз­мож­ность до­га­дать­ся. Через год после того, как Лун­ный ка­мень был за­ло­жен, ин­ду­сы будут под­сте­ре­гать тре­тью воз­мож­ность по­хи­тить его. Ми­стер Люкер сам ска­зал им, сколь­ко вре­ме­ни им при­дет­ся ждать, и вы своим ува­жа­е­мым ав­то­ри­те­том под­твер­ди­ли ис­ти­ну слов ми­сте­ра Лю­ке­ра. Когда, по ва­ше­му пред­по­ло­же­нию, алмаз попал в руки за­и­мо­дав­ца?

— В конце июня, — от­ве­тил я, — сколь­ко мне пом­нит­ся.

— А те­перь ты­ся­ча во­семь­сот сорок вось­мой год. Очень хо­ро­шо. Если неиз­вест­ное лицо, за­ло­жив­шее Лун­ный ка­мень, может вы­ку­пить его через год, алмаз будет в руках этого че­ло­ве­ка в конце июня ты­ся­ча во­семь­сот сорок де­вя­то­го года. В те дни я буду на ты­ся­чи миль от Ан­глии и ан­глий­ских но­во­стей. Но, может быть, вам сто­и­ло бы за­пи­сать число и по­ста­рать­ся быть в Лон­доне в это время?

— Вы ду­ма­е­те, что слу­чит­ся что-ни­будь се­рьез­ное? — спро­сил я.

— Я думаю, что я буду в боль­шей без­опас­но­сти, — от­ве­тил он, — среди сви­ре­пых фа­на­ти­ков Цен­траль­ной Азии, чем был бы, если бы пе­ре­сту­пил порог двери банка с Лун­ным кам­нем в кар­мане. Ин­ду­сы два раза по­тер­пе­ли неуда­чу, ми­стер Брефф. Я твер­до уве­рен, что они не по­тер­пят неуда­чи в тре­тий раз.

То были его по­след­ние слова. При­нес­ли кофе; гости вста­ли и разо­шлись по ком­на­те, а мы под­ня­лись на­верх, к дамам.

Я за­пи­сал число, и, быть может, не худо за­кон­чить рас­сказ, пе­ре­пи­сав сюда эту за­мет­ку:

«Июнь ты­ся­ча во­семь­сот сорок де­вя­то­го года. Ожи­дать из­ве­стий об ин­ду­сах в конце этого ме­ся­ца.»

Сде­лав это, я пе­ре­даю перо, на ко­то­рое не имею более права, тому, кто дол­жен пи­сать после меня.

Тре­тий рас­сказ, на­пи­сан­ный Фр­эн­кли­ном Бл­эком

Глава 1


Вес­ною ты­ся­ча во­семь­сот сорок де­вя­то­го года я стран­ство­вал по Во­сто­ку; я толь­ко что из­ме­нил свои до­рож­ные планы, со­став­лен­ные несколь­ко ме­ся­цев назад и со­об­щен­ные тогда моему стряп­че­му и моему бан­ки­ру в Лон­доне.

Это из­ме­не­ние вы­зва­ло необ­хо­ди­мость по­слать моего слугу за пись­ма­ми и век­се­ля­ми к ан­глий­ско­му кон­су­лу в один из го­ро­дов, ко­то­рый я уже раз­ду­мал по­се­щать. Слуга мой дол­жен был опять при­со­еди­нить­ся ко мне в на­зна­чен­ное время и в на­зна­чен­ном месте. Непред­ви­ден­ный слу­чай, в ко­то­ром он не был ви­но­ват, за­дер­жал его в пути. Целую неде­лю я и на­ня­тые мною люди под­жи­да­ли его у пре­де­лов пу­сты­ни. На­ко­нец про­пав­ший слуга по­явил­ся перед вхо­дом в мою па­лат­ку, с день­га­ми и пись­ма­ми.

— Боюсь, что при­вез вам дур­ные вести, сэр, — ска­зал он, ука­зы­вая на одно из писем с тра­ур­ной кай­мой, адрес на ко­то­ром был на­пи­сан рукою ми­сте­ра Бреф­фа.

В по­доб­ных слу­ча­ях нет ни­че­го тя­же­лее неиз­вест­но­сти. Я рас­пе­ча­тал пись­мо с тра­ур­ной кай­мой рань­ше всех про­чих. Оно уве­дом­ля­ло меня, что отец мой умер и что я стал на­след­ни­ком его огром­но­го со­сто­я­ния. Бо­гат­ство, пе­ре­хо­див­шее в мои руки, при­но­си­ло с собою от­вет­ствен­ность; ми­стер Брефф упра­ши­вал меня, не теряя вре­ме­ни, вер­нуть­ся в Ан­глию.

На рас­све­те сле­ду­ю­ще­го утра я был уже на пути к моей ро­дине.

Порт­рет мой, на­ри­со­ван­ный моим ста­рым дру­гом Бет­те­ре­джем в то время, когда я уез­жал из Ан­глии, немно­го не точен, как мне ка­жет­ся. Он по-сво­е­му се­рьез­но пе­ре­тол­ко­вал са­ти­ри­че­ские за­ме­ча­ния своей ба­рыш­ни о моем за­гра­нич­ном вос­пи­та­нии и убе­дил себя, что дей­стви­тель­но видел те фран­цуз­ские, немец­кие и ита­льян­ские сто­ро­ны моего ха­рак­те­ра, над ко­то­ры­ми и под­шу­чи­ва­ла моя ве­се­лая ку­зи­на и ко­то­рым су­ще­ство­ва­ли разве толь­ко в во­об­ра­же­нии на­ше­го доб­ро­го Бет­те­реджа. Но, за ис­клю­че­ни­ем этого, дол­жен при­знать­ся, что он на­пи­сал ис­тин­ную прав­ду, я дей­стви­тель­но был уязв­лен в самое серд­це об­ра­ще­ни­ем Рэ­чель и по­ки­нул Ан­глию в пер­вом по­ры­ве стра­да­ния, при­чи­нен­но­го мне самым горь­ким разо­ча­ро­ва­ни­ем.

Решив, что пе­ре­ме­на места и про­дол­жи­тель­ное от­сут­ствие по­мо­гут мне за­быть ее, я уехал за гра­ни­цу. Убеж­ден, что че­ло­век, от­ри­ца­ю­щий бла­го­твор­ное дей­ствие пе­ре­ме­ны места и раз­лу­ки в по­доб­ных слу­ча­ях, — невер­но пред­став­ля­ет себе че­ло­ве­че­скую при­ро­ду. Пе­ре­ме­на и раз­лу­ка от­вле­ка­ют вни­ма­ние от все­по­гло­ща­ю­ще­го со­зер­ца­ния сво­е­го горя. Я не за­бы­вал Рэ­чель, но пе­чаль вос­по­ми­на­ния утра­чи­ва­ла ма­ло-по­ма­лу свою го­речь, по мере того как время, рас­сто­я­ние и но­виз­на все боль­ше и боль­ше от­де­ля­ли меня от Рэ­чель.

Но, с дру­гой сто­ро­ны, при воз­вра­ще­нии моем на ро­ди­ну дей­ствие этого ле­кар­ства, так хо­ро­шо мне по­мо­гав­ше­го, на­ча­ло осла­бе­вать. Чем более я при­бли­жал­ся к стране, где она жила, и к воз­мож­но­сти снова уви­деть­ся с ней, тем непре­одо­ли­мее ста­но­ви­лась ее преж­няя власть надо мной. При отъ­ез­де из Ан­глии по­след­нее, что со­рва­лось с моих губ, было ее имя. По воз­вра­ще­нии в Ан­глию я пре­жде всего спро­сил о ней, когда встре­тил­ся с ми­сте­ром Бреф­фом.

Ра­зу­ме­ет­ся, мне рас­ска­за­ли все, что слу­чи­лось в мое от­сут­ствие, — дру­ги­ми сло­ва­ми, все, что было на­пи­са­но здесь как про­дол­же­ние рас­ска­за Бет­те­реджа, ис­клю­чая одно толь­ко об­сто­я­тель­ство. В то время ми­стер Брефф не счи­тал себя впра­ве со­об­щить мне о при­чи­нах, по­бу­див­ших Рэ­чель и Год­ф­ри Эбль­у­ай­та разо­рвать свою по­молв­ку. Я не бес­по­ко­ил его за­труд­ни­тель­ны­ми во­про­са­ми об этом ще­кот­ли­вом пред­ме­те.

Для меня было до­ста­точ­ным об­лег­че­ни­ем узнать после рев­ни­во­го разо­ча­ро­ва­ния, воз­буж­ден­но­го во мне из­ве­сти­ем об ее на­ме­ре­нии сде­лать­ся женою Год­ф­ри, что раз­мыш­ле­ние убе­ди­ло ее в опро­мет­чи­во­сти ее по­ступ­ка и что она взяла назад свое слово.

Когда я вы­слу­шал о про­шлом, мои по­сле­ду­ю­щие рас­спро­сы (все о Рэ­чель!) пе­ре­шли к на­сто­я­ще­му. На чьем по­пе­че­нии на­хо­ди­лась она, оста­вив дом ми­сте­ра Бреф­фа, и где жила она те­перь?

Она жила у вдов­ству­ю­щей сест­ры по­кой­но­го сэра Джона Ве­рин­де­ра, мис­сис Мер­ри­дью, ко­то­рую ду­ше­при­каз­чи­ки ее ма­те­ри про­си­ли быть опе­кун­шей и ко­то­рая со­гла­си­лась при­нять это пред­ло­же­ние. Мне ска­за­ли, что они от­лич­но ужи­ва­ют­ся и что сей­час они устро­и­лись на весь сезон в доме мис­сис Мер­ри­дью на Порт­л­энд-плейс.

Спу­стя пол­ча­са после того, как я узнал об этом, я от­пра­вил­ся на Порт­л­энд-плейс, — не имея му­же­ства при­знать­ся в этом ми­сте­ру Бреф­фу!

Слуга, от­во­рив­ший дверь, не был уве­рен, дома ли мисс Ве­рин­дер. Я по­слал его на­верх с моей ви­зит­ной кар­точ­кой, чтобы ско­рее раз­ре­шить этот во­прос; слуга вер­нул­ся с непро­ни­ца­е­мым лицом и со­об­щил мне, что мисс Ве­рин­дер нет дома.

Ко­го-ни­будь дру­го­го я мог бы за­по­до­зрить в умыш­лен­ном от­ка­зе уви­деть­ся со мной, но Рэ­чель по­до­зре­вать было невоз­мож­но. Я ска­зал, что приду опять в шесть часов ве­че­ра. В шесть часов мне было ска­за­но вто­рич­но, что мисс Ве­рин­дер нет дома. Не по­ру­чи­ла ли она пе­ре­дать мне что-ни­будь? Ни­ка­ко­го по­ру­че­ния не было пе­ре­да­но. Разве мисс Ве­рин­дер не по­лу­чи­ла моей кар­точ­ки?

Мисс Ве­рин­дер ее по­лу­чи­ла.

Вывод был слиш­ком ясен: Рэ­чель не хо­те­ла меня ви­деть.

С своей сто­ро­ны и я не хотел, чтобы со мною об­ра­ща­лись по­доб­ным об­ра­зом, не сде­лав по­пыт­ки узнать хотя бы при­чи­ну этого. Я по­слал свою кар­точ­ку мис­сис Мер­ри­дью, с прось­бой на­зна­чить мне сви­да­ние в любое, удоб­ное для нее время.

Мис­сис Мер­ри­дью при­ня­ла меня тот­час. Я был вве­ден в кра­си­вую ма­лень­кую го­сти­ную и очу­тил­ся перед кра­си­вой ма­лень­кой по­жи­лой дамой. Она была так добра, что вы­ра­зи­ла мне боль­шое со­чув­ствие и неко­то­рое удив­ле­ние. Но в то же время она не могла ни объ­яс­нить мне по­ве­де­ние Рэ­чель, ни по­пы­тать­ся уго­во­рить ее, по­сколь­ку дело ка­са­лось, по-ви­ди­мо­му, ее лич­ных чувств. Она по­вто­ри­ла все это несколь­ко раз, с веж­ли­вым тер­пе­ни­ем, ко­то­ро­го ничто не могло уто­мить. Вот все, что я вы­иг­рал, об­ра­тив­шись к мис­сис Мер­ри­дью.

Моей по­след­ней по­пыт­кой было на­пи­сать Рэ­чель. Слуга отнес к ней пись­мо, по­лу­чив стро­гий при­каз до­ждать­ся от­ве­та.

Ответ был при­не­сен и за­клю­чал­ся в одной фразе:

— Мисс Ве­рин­дер от­ка­зы­ва­ет­ся всту­пать в пе­ре­пис­ку с ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном Бл­эком.

Как ни любил я ее, оскорб­ле­ние, на­не­сен­ное мне таким от­ве­том, вы­зва­ло во мне бурю него­до­ва­ния. За­шед­ший по­го­во­рить со мною о делах ми­стер Брефф за­стал меня еще не опом­нив­шим­ся от пе­ре­жи­то­го.

Я тот­час от­бро­сил все дела и от­кро­вен­но рас­ска­зал ему обо всем. Ми­стер Брефф, по­доб­но мис­сис Мер­ри­дью, по сумел дать мне удо­вле­тво­ри­тель­но­го объ­яс­не­ния.

Я спро­сил его, не окле­ве­тал ли меня кто-ни­будь перед Рэ­чель? Ми­стер Брефф не знал ни о какой кле­ве­те. Не го­во­ри­ла ли она че­го-ни­будь обо мне, когда жила в доме ми­сте­ра Бреф­фа? Ни­ко­гда. Не спра­ши­ва­ла ли она во время моего дол­го­го от­сут­ствия, жив я или умер? Та­ко­го во­про­са она не за­да­ва­ла.

Я вынул из бу­маж­ни­ка пись­мо, на­пи­сан­ное мне бед­ною леди Ве­рин­дер из Фри­зин­гол­ла в день моего отъ­ез­да из ее йорк­шир­ско­го по­ме­стья. Я об­ра­тил вни­ма­ние ми­сте­ра Бреф­фа на две фразы в этом пись­ме:

«Дра­го­цен­ная по­мощь, ко­то­рую вы ока­за­ли след­ствию в по­ис­ках про­пав­ше­го ал­ма­за, до сих пор ка­жет­ся непро­сти­тель­ной оби­дой для Рэ­чель при на­сто­я­щем страш­ном со­сто­я­нии ее души. По­сту­пая слепо в этом деле, вы уве­ли­чи­ли ее бес­по­кой­ство, невин­но угро­жая от­кры­ти­ем ее тайны ва­ши­ми ста­ра­ни­я­ми».

— Воз­мож­но ли, — спро­сил я, — чтобы она и те­перь была раз­дра­же­на про­тив меня так же, как пре­жде?

На лице ми­сте­ра Бреф­фа вы­ра­зи­лось непри­твор­ное огор­че­ние.

— Если вы непре­мен­но на­ста­и­ва­е­те на от­ве­те, — ска­зал он, — при­зна­юсь, я не могу иначе ис­тол­ко­вать ее по­ве­де­ние.

Я по­зво­нил и велел слуге сво­е­му уло­жить вещи и по­слать за рас­пи­са­ни­ем по­ез­дов. Ми­стер Брефф спро­сил с удив­ле­ни­ем, что я на­ме­рен де­лать.

— Я еду в Йорк­шир, — от­ве­тил я, — со сле­ду­ю­щим по­ез­дом.

— Могу я спро­сить, для чего?

— Ми­стер Брефф, по­мощь, ко­то­рую я самым невин­ным об­ра­зом ока­зал при по­ис­ках ее ал­ма­за, была непро­сти­тель­ным оскорб­ле­ни­ем для Рэ­чель год тому назад, и оста­ет­ся непро­сти­тель­ным оскорб­ле­ни­ем до сих пор. Я не хочу под­чи­нять­ся этому. Я решил узнать, по­че­му она ни­че­го не ска­за­ла ма­те­ри и чем вы­зва­на ее непри­язнь ко мне. Если время, труды и день­ги могут это сде­лать, я отыщу вора, украв­ше­го Лун­ный ка­мень!

До­стой­ный ста­рик по­пы­тал­ся воз­ра­жать, уго­ва­ри­вал меня по­слу­шать­ся го­ло­са рас­суд­ка — сло­вом, хотел ис­пол­нить свой долг пе­ре­до мной. Но я остал­ся глух ко всем его убеж­де­ни­ям. Ни­ка­кие со­об­ра­же­ния на свете не по­ко­ле­ба­ли бы в эту ми­ну­ту моей ре­ши­мо­сти.

— Я буду про­дол­жать след­ствие, — за­явил я, — с того са­мо­го места, на ко­то­ром оста­но­вил­ся, и буду вести его шаг за шагом до тех пор, пока не дойду до ре­ша­ю­ще­го факта. В цепи улик недо­ста­ет несколь­ких зве­ньев, после того как я оста­вил след­ствие, — их может до­пол­нить Га­б­ри­эль Бет­те­редж. Я еду к Га­б­ри­э­лю Бет­те­реджу!

В тот же вечер, на за­ка­те солн­ца, я опять очу­тил­ся на хо­ро­шо зна­ко­мой мне тер­ра­се спо­кой­но­го ста­ро­го де­ре­вен­ско­го дома. Пер­вым, кого я встре­тил в опу­сте­лом саду, был са­дов­ник. На мой во­прос, где Бет­те­редж, он от­ве­тил, что видел его час назад гре­ю­щим­ся в своем обыч­ном угол­ке на зад­нем дворе.

Я хо­ро­шо знал этот уго­лок и ска­зал, что сам пойду и отыщу его.

Я пошел по зна­ко­мым до­рож­кам и за­гля­нул в от­кры­тую ка­лит­ку на двор.

Вот он — милый ста­рый друг счаст­ли­вых дней, ко­то­рые ни­ко­гда уже не вер­нут­ся; вот он — в преж­нем своем угол­ке, на том же со­ло­мен­ном стуле, с труб­кою во рту, с «Ро­бин­зо­ном Крузо» на ко­ле­нях и со сво­и­ми двумя дру­зья­ми-со­ба­ка­ми, дрем­лю­щи­ми у его ног. Я стоял так, что по­след­ние косые лучи солн­ца удли­ни­ли мою тень. Уви­де­ли ли со­ба­ки эту тень, или тон­кое их чутье уло­ви­ло мое при­бли­же­ние, но они, за­вор­чав, вско­чи­ли. В свою оче­редь вздрог­нув, ста­рик одним окри­ком за­ста­вил их за­мол­чать, а потом, при­крыв свои сла­бые глаза рукою, во­про­си­тель­но по­смот­рел на че­ло­ве­ка, сто­яв­ше­го в ка­лит­ке.

Глаза мои на­пол­ни­лись сле­за­ми. Я при­нуж­ден был пе­ре­ждать ми­ну­ту, пре­жде чем ре­шил­ся с ним за­го­во­рить.


Глава 2


— Бет­те­редж, — про­из­нес я на­ко­нец, ука­зы­вая на хо­ро­шо зна­ко­мую книгу, ле­жав­шую у него на ко­ле­нях, — со­об­щил ли вам «Ро­бин­зон Крузо» в этот вечер о воз­мож­но­сти уви­деть Фр­эн­кли­на Блэка?

— Ей-бо­гу, ми­стер Фр­эн­клин, — вскри­чал ста­рик, — «Ро­бин­зон Крузо» имен­но так и сде­лал!

Он под­нял­ся на ноги с моей по­мо­щью и с ми­ну­ту по­сто­ял, то глядя перед собой, то ози­ра­ясь назад, пе­ре­во­дя взгляд с меня на «Ро­бин­зо­на Крузо» и об­рат­но, слов­но не был уве­рен, кто же из нас двух по­ра­зил его более.

Книга, как все­гда, одер­жа­ла верх. Он смот­рел на эту уди­ви­тель­ную книгу с неопи­су­е­мым вы­ра­же­ни­ем, будто на­де­ясь, что сам Ро­бин­зон Крузо сой­дет с этих стра­ниц и удо­сто­ит нас лич­ным сви­да­ни­ем.

— Вот место, ко­то­рое я читал, ми­стер Фр­эн­клин, — про­из­нес он, едва лишь вер­ну­лась к нему спо­соб­ность го­во­рить, — и это так же верно, как то, что я вас вижу, сэр, — вот то самое место, ко­то­рое я читал за ми­ну­ту до ва­ше­го при­хо­да! Стра­ни­ца сто пять­де­сят ше­стая: «Я стоял, как по­ра­жен­ный гро­мом, или как будто уви­дел при­зрак». Если это не озна­ча­ет: «Ожи­дай­те вне­зап­но­го по­яв­ле­ния ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка», то ан­глий­ский язык во­об­ще лишен смыс­ла! — до­кон­чил Бет­те­редж, шумно за­хлоп­нув книгу и осво­бо­див на­ко­нец руку, чтобы взять мою, ко­то­рую я про­тя­ги­вал ему.

Я ожи­дал — это было бы очень есте­ствен­но при на­сто­я­щих об­сто­я­тель­ствах, — что он за­ки­да­ет меня во­про­са­ми. Но нет, чув­ство го­сте­при­им­ства за­ня­ло глав­ное место в душе ста­ро­го слуги, когда член се­мей­ства явил­ся (все равно, каким об­ра­зом) го­стем в дом.

— По­жа­луй­те, ми­стер Фр­эн­клин, — ска­зал он, от­во­ряя дверь со своим ха­рак­тер­ным ста­ро­мод­ным по­кло­ном, — я спро­шу по­позд­нее, что при­ве­ло вас сюда, а сна­ча­ла дол­жен устро­ить вас по­удоб­нее. После ва­ше­го отъ­ез­да было много груст­ных пе­ре­мен. Дом за­перт, слуги ото­сла­ны. Но это неваж­но! Я сам при­го­тов­лю вам обед, жена са­дов­ни­ка сде­ла­ет вам по­стель, а если в по­гре­бе со­хра­ни­лась бу­ты­лоч­ка на­ше­го зна­ме­ни­то­го ла­тур­ско­го кла­ре­та, со­дер­жи­мое ее по­па­дет в ваше горло, ми­стер Фр­эн­клин. Ми­ло­сти про­сим, сэр, ми­ло­сти про­сим! — ска­зал бед­ный ста­рик, му­же­ствен­но от­ста­и­вая честь по­ки­ну­то­го дома и при­ни­мая меня с го­сте­при­им­ным и веж­ли­вым вни­ма­ни­ем про­шлых вре­мен.

Мне было боль­но об­ма­нуть его ожи­да­ния. Но этот дом при­над­ле­жал те­перь Рэ­чель. Мог ли я есть или спать в нем после того, что слу­чи­лось в Лон­доне?

Самое про­стое чув­ство ува­же­ния к са­мо­му себе за­пре­ща­ло мне — ре­ши­тель­но за­пре­ща­ло — пе­ре­сту­пать через его порог.

Я взял Бет­те­реджа за руку и повел его в сад. Нече­го де­лать, я при­нуж­ден был ска­зать ему всю прав­ду. Он был очень при­вя­зан к Рэ­чель и ко мне, и его очень огор­чил и оза­да­чил обо­рот, какой при­ня­ло это дело. Он вы­ра­зил свое мне­ние с обыч­ной пря­мо­той и со свой­ствен­ной ему самой по­ло­жи­тель­ной фи­ло­со­фи­ей в мире, какая толь­ко мне из­вест­на, — фи­ло­со­фи­ей бет­те­редж­ской школы.

— Мисс Рэ­чель имеет свои недо­стат­ки, я ни­ко­гда этого не от­ри­цал, — начал он. — И один из них — взять ино­гда вы­со­кую ноту. Она по­ста­ра­лась взять эту вы­со­кую ноту и с вами, — и вы это вы­нес­ли. Боже мой! Ми­стер Фр­эн­клин, неуже­ли вы до сих пор мало зна­е­те жен­щин? Слы­ша­ли вы ко­гда-ни­будь от меня о по­кой­ной мис­сис Бет­те­редж?

Я очень часто слы­шал от него о по­кой­ной мис­сис Бет­те­редж, — он неиз­мен­но при­во­дил ее как при­мер сла­бо­сти и свое­во­лия пре­крас­но­го пола. В таком виде вы­ста­вил он ее и те­перь.

— Очень хо­ро­шо, ми­стер Фр­эн­клин. Те­перь вы­слу­шай­те меня. У каж­дой жен­щи­ны свои соб­ствен­ные при­хо­ти. По­кой­ная мис­сис Бет­те­редж на­чи­на­ла го­ря­чить­ся вся­кий раз, как мне слу­ча­лось от­ка­зы­вать ей в том, чего ей хо­те­лось. Когда я в таких слу­ча­ях при­хо­дил домой с ра­бо­ты, жена непре­мен­но кри­ча­ла мне из кухни, что после моего гру­бо­го об­ра­ще­ния с ней у нее не хва­та­ет сил при­го­то­вить мне обед. Я пе­ре­но­сил это неко­то­рое время так, как вы те­перь пе­ре­но­си­те ка­при­зы мисс Рэ­чель. Но на­ко­нец тер­пе­ние мое лоп­ну­ло.

Я от­пра­вил­ся в кухню, взял мис­сис Бет­те­редж — по­ни­ма­е­те, дру­же­ски — на руки и отнес ее в нашу луч­шую ком­на­ту, где она при­ни­ма­ла го­стей.

— «Вот твое на­сто­я­щее место, ду­шеч­ка», — ска­зал я и сам пошел на кухню.

Там я за­пер­ся, снял свой сюр­тук, за сучил ру­ка­ва и со­стря­пал обед. Когда он был готов, я сам себе подал его и по­обе­дал с удо­воль­стви­ем. Потом я вы­ку­рил труб­ку, хлеб­нул грогу, а после при­брал со стола, вы­чи­стил ка­стрюли, ножи и вилки, убрал все это и под­мел кухню. Когда было чисто и опрят­но, я от­во­рил дверь и пу­стил на кухню мис­сис Бет­те­редж. «Я по­обе­дал, душа моя, — ска­зал я, — на­де­юсь, ты най­дешь кухню в самом луч­шем виде, такою, как толь­ко мо­жешь по­же­лать». Пока эта жен­щи­на была жива, ми­стер Фр­эн­клин, мне ни­ко­гда уже не при­хо­ди­лось стря­пать са­мо­му обед. Из этого мо­раль: вы пе­ре­но­си­ли ка­при­зы мисс Рэ­чель в Лон­доне, не пе­ре­но­си­те же их в Йорк­ши­ре. По­жа­луй­те в дом!

Что было от­ве­тить на это? Я мог толь­ко уве­рить моего доб­ро­го друга, что даже его спо­соб­но­сти к убеж­де­нию про­па­ли даром в дан­ном слу­чае.

— Вечер пре­крас­ный, — ска­зал я, — и я прой­дусь пеш­ком во Фри­зин­голл и оста­нов­люсь в го­сти­ни­це, а вас прошу зав­тра утром прий­ти ко мне по­зав­тра­кать. Мне нужно ска­зать вам кое-что.

Бет­те­редж с се­рьез­ным видом по­ка­чал го­ло­вой.

— Ис­крен­но со­жа­лею об этом, — ска­зал он, — я на­де­ял­ся услы­шать, ми­стер Фр­эн­клин, что все идет глад­ко и хо­ро­шо между вами и мисс Рэ­чель. Если вы долж­ны по­сту­пить по-сво­е­му, сэр, — про­дол­жал он после ми­нут­но­го раз­мыш­ле­ния, — то вам нет ни­ка­кой на­доб­но­сти идти но­че­вать в Фри­зин­голл.

Ноч­лег можно по­лу­чить го­раз­до ближе. Го­тер­стон­ская ферма толь­ко в двух милях от­сю­да. Про­тив этого вы не мо­же­те ни­че­го воз­ра­зить, — лу­ка­во при­ба­вил ста­рик. — Го­тер­стон живет, ми­стер Фр­эн­клин, не на земле мисс Рэ­чель, а на своей соб­ствен­ной.

Я вспом­нил это место, как толь­ко Бет­те­редж на­звал его. Ферма сто­я­ла в те­ни­стой до­лине, на бе­ре­гу са­мо­го кра­си­во­го ру­чей­ка в этой части Йорк­ши­ра: у фер­ме­ра были от­дель­ные спаль­ни и го­сти­ная, ко­то­рые он имел обык­но­ве­ние от­да­вать внай­мы ху­дож­ни­кам, удиль­щи­кам рыбы и ту­ри­стам. Я не мог бы найти более при­ят­но­го жи­ли­ща на время моего пре­бы­ва­ния в этих окрест­но­стях.

— Ком­на­ты от­да­ют­ся внай­мы? — спро­сил я.

— Сама мис­сис Го­тер­стон, сэр, про­си­ла меня еще вчера ре­ко­мен­до­вать ее ком­на­ты.

— Я возь­му их, Бет­те­редж, с удо­воль­стви­ем.

Мы снова вер­ну­лись во двор, где я оста­вил свой до­рож­ный мешок. Про­дев палку в его ре­меш­ки и под­няв мешок на плечо, Бет­те­редж снова впал в то со­сто­я­ние, ко­то­рое воз­бу­дил в нем мой неожи­дан­ный при­езд в ту ми­ну­ту, когда он дре­мал на своем со­ло­мен­ном стуле. Он недо­умен­но взгля­нул на дом, а потом по­вер­нул­ся ко мне и еще более недо­умен­но по­смот­рел на меня.

— До­воль­но долго про­жил я на свете, — ска­зал этот луч­ший и ми­лей­ший из всех ста­рых слуг, — но не ожи­дал, что ко­гда-ни­будь при­дет­ся мне уви­деть что-ли­бо по­доб­ное. Вот стоит дом, а здесь стоит ми­стер Фр­эн­клин Блэк — и он по­вер­ты­ва­ет­ся спи­ной к дому и идет но­че­вать в на­ем­ной квар­ти­ре!

Он пошел впе­ред, качая го­ло­вой и ворча.

— Оста­ет­ся про­изой­ти еще толь­ко од­но­му чуду, — ска­зал он мне через плечо, — это, когда вы, ми­стер Фр­эн­клин, взду­ма­е­те за­пла­тить мне семь шил­лин­гов и шесть пен­сов, ко­то­рые вы за­ня­ли у меня в дет­стве.

Этот сар­казм при­вел его в луч­шее рас­по­ло­же­ние духа. Мы ми­но­ва­ли домик при­врат­ни­ка и вышли из ка­лит­ки. Как толь­ко сту­пи­ли мы на ней­траль­ную почву, обя­зан­но­сти го­сте­при­им­ства (по ко­дек­су мо­ра­ли Бет­те­реджа) пре­кра­ти­лись и всту­пи­ли в силу права лю­бо­пыт­ства.

Он при­оста­но­вил­ся, чтобы я мог по­рав­нять­ся с ним.

— Пре­крас­ный вечер для про­гул­ки, ми­стер Фр­эн­клин, — ска­зал он, будто мы толь­ко что слу­чай­но встре­ти­лись с ним. — Пред­по­ло­жим, что вы идете во фри­зин­голл­скую го­сти­ни­цу, сэр…

— Да?

— Тогда я имел бы честь зав­тра­кать у вас зав­тра утром.

— При­хо­ди­те ко мне зав­тра­кать на Го­тер­стон­скую ферму.

— Очень обя­зан вам за вашу доб­ро­ту, ми­стер Фр­эн­клин. Но стрем­люсь-то я, соб­ствен­но, не к зав­тра­ку. Мне ка­жет­ся, вы упо­мя­ну­ли о том, что име­е­те нечто ска­зать мне. Если это не сек­рет, сэр, — ска­зал Бет­те­редж, вдруг бро­сив околь­ные пути и всту­пив на пря­мую до­ро­гу, — я горю нетер­пе­ни­ем узнать, что при­ве­ло вас сюда так неожи­дан­но?

— Что при­ве­ло меня сюда в про­шлый раз? — спро­си­ли.

— Лун­ный ка­мень, ми­стер Фр­эн­клин. Но что при­ве­ло вас сюда сей­час, сэр?

— Опять Лун­ный ка­мень, Бет­те­редж.

Ста­рик вдруг оста­но­вил­ся и по­смот­рел на меня, слов­но не веря своим ушам.

— Если это шутка, сэр, — ска­зал он, — боюсь, что я немно­го по­глу­пел на ста­ро­сти лет. Я не по­ни­маю ее.

— Это не шутка, — от­ве­тил я, — я при­е­хал сюда снова на­чать след­ствие, пре­рван­ное при моем отъ­ез­де из Ан­глии. Я при­е­хал сюда сде­лать то, что никто еще не сде­лал, — узнать, кто украл алмаз.

— Брось­те вы этот алмаз, ми­стер Фр­эн­клин! По­слу­шай­тесь моего со­ве­та, брось­те вы этот алмаз! Про­кля­тая ин­дий­ская штуч­ка сби­ва­ла с пути всех, кто к ней при­бли­жал­ся. Не трать­те ваших денег и сил в самое цве­ту­щее время вашей жизни, сэр, за­ни­ма­ясь Лун­ным кам­нем. Как мо­же­те вы на­де­ять­ся на успех, когда сам сыщик Кафф за­пу­тал­ся в этом деле? Сыщик Кафф, — по­вто­рил Бет­те­редж, су­ро­во грозя мне паль­цем, — круп­ней­ший сыщик в Ан­глии!

— Ре­ше­ние мое твер­до, ста­рый друг. Даже сыщик Кафф не убе­дит меня.

Кста­ти, рано или позд­но мне при­дет­ся с ним по­со­ве­то­вать­ся. Слы­ша­ли вы что-ни­будь о нем за по­след­нее время?

— Кафф вам не по­мо­жет, ми­стер Фр­эн­клин.

— По­че­му?

— В по­ли­цей­ских кру­гах про­изо­шло, после ва­ше­го отъ­ез­да, со­бы­тие, сэр.

Зна­ме­ни­тый Кафф вышел в от­став­ку. Он нанял ма­лень­кий кот­тедж в Дор­кин­ге и по уши увяз в раз­ве­де­нии роз. Он сам на­пи­сал мне об этом, ми­стер Фр­эн­клин.

Он вы­рас­тил белую мах­ро­вую розу, не при­ви­вая ее к ши­пов­ни­ку. И ми­стер Бегби, наш са­дов­ник, со­би­ра­ет­ся съез­дить в Дор­кинг, чтоб со­знать­ся в своем окон­ча­тель­ном по­ра­же­нии.

— Это ни­че­го не зна­чит, — от­ве­тил я, — обой­дусь и без по­мо­щи сы­щи­ка Каффа. А для на­ча­ла я дол­жен во всем до­ве­рить­ся вам.

Воз­мож­но, что я ска­зал это несколь­ко небреж­но. Как бы то ни было, что-то в моем от­ве­те оби­де­ло Бет­те­реджа.

— Вы могли бы до­ве­рить­ся ко­му-ни­будь и по­ху­же меня, ми­стер Фр­эн­клин, могу вам ска­зать, — про­из­нес он немно­го резко.

Тон, каким он сде­лал это за­ме­ча­ние, и неко­то­рая рас­те­рян­ность в его ма­не­рах под­ска­за­ли мне, что он рас­по­ла­га­ет ка­ки­ми-то све­де­ни­я­ми, ко­то­рые не ре­ша­ет­ся мне со­об­щить.

— На­де­юсь, вы по­мо­же­те мне, рас­ска­зав о раз­роз­нен­ных от­кры­ти­ях, ко­то­рые оста­вил за собой сыщик Кафф. Знаю, что это вы в со­сто­я­нии сде­лать. Ну, а могли бы вы сде­лать что-ни­будь, кроме этого?

— Чего же еще вы ожи­да­е­те от меня, сэр? — с видом край­не­го сми­ре­ния спро­сил Бет­те­редж.

— Я ожи­даю боль­ше­го, судя по тому, что вы недав­но ска­за­ли.

— Пу­стое хва­стов­ство, ми­стер Фр­эн­клин, — упря­мо от­ве­тил ста­рик, — есть люди, ро­див­ши­е­ся хва­сту­на­ми на свет божий и до самой своей смер­ти оста­ю­щи­е­ся та­ко­вы­ми. Я — один из этих людей.

Оста­вал­ся толь­ко один спо­соб воз­дей­ствия на него.

Я решил вос­поль­зо­вать­ся его при­вя­зан­но­стью к Рэ­чель и ко мне.

— Бет­те­редж, об­ра­до­ва­лись ли бы вы, если б услы­ша­ли, что Рэ­чель и я стали опять доб­ры­ми дру­зья­ми?

— Я слу­жил бы вашей семье со­вер­шен­но без вся­кой поль­зы, сэр, если б вы усо­мни­лись в этом.

— Пом­ни­те, как Рэ­чель обо­шлась со мною перед моим отъ­ез­дом из Ан­глии?

— Так от­чет­ли­во, слов­но это слу­чи­лось вчера. Ми­ле­ди сама на­пи­са­ла вам об этом, а вы были так добры, что по­ка­за­ли ее пись­мо мне. В нем было ска­за­но, что мисс Рэ­чель счи­та­ет себя смер­тель­но оскорб­лен­ною вами за то уча­стие, ко­то­рое вы при­ня­ли в отыс­ка­нии ее ал­ма­за. И ни ми­ле­ди, ни я, и никто не мог уга­дать, по­че­му.

— Со­вер­шен­но спра­вед­ли­во, Бет­те­редж. Я вер­нул­ся из пу­те­ше­ствия и нашел, что Рэ­чель все еще счи­та­ет себя смер­тель­но оскорб­лен­ной мною. Я знал в про­шлом году, что при­чи­ною этого был алмаз. Знаю, что это так и те­перь, Я про­бо­вал го­во­рить с нею, она не за­хо­те­ла меня ви­деть: Про­бо­вал пи­сать ей, она не за­хо­те­ла мне от­ве­тить. Ска­жи­те, ради бога, как это по­нять?

Раз­уз­нать о про­па­же Лун­но­го камня — вот един­ствен­ная воз­мож­ность, ко­то­рую Рэ­чель мне остав­ля­ет!

Мои слова, по-ви­ди­мо­му, за­ста­ви­ли его взгля­нуть на дело с новой сто­ро­ны. Он задал мне во­прос, по­ка­зав­ший, что я на­ко­нец-то по­ко­ле­бал его.

— У вас нет недоб­ро­го чув­ства к ней, ми­стер Фр­эн­клин?

— Был гнев, когда я уез­жал из Лон­до­на, — от­ве­тил я, — но сей­час он про­шел. Я хочу за­ста­вить Рэ­чель объ­яс­нить­ся со мною и ни­че­го более.

— Пред­по­ло­жим, вы сде­ла­е­те ка­кое-ни­будь от­кры­тие, сэр, — не бо­и­тесь ли вы, что бла­го­да­ря этому от­кры­тию вам ста­нет что-ни­будь из­вест­но о мисс Рэ­чель?

Я понял его без­гра­нич­ное до­ве­рие к своей ба­рышне, про­дик­то­вав­шее ему эти слова.

— Я верю в нее так же, как и вы, — от­ве­тил я. — Самое пол­ное от­кры­тие ее тайны не может об­на­ру­жить ни­че­го та­ко­го, что могло бы умень­шить ваше или мое ува­же­ние к ней.

По­след­няя нере­ши­тель­ность Бет­те­реджа ис­чез­ла после этих слов.

— Пусть я по­ступ­лю дурно, по­мо­гая вам, ми­стер Фр­эн­клин, — вос­клик­нул он, — но я могу ска­зать толь­ко одно: я так же мало по­ни­маю это, как но­во­рож­ден­ный мла­де­нец! Я по­став­лю вас на путь от­кры­тий, а затем вы пой­де­те по нему сами. Пом­ни­те вы нашу бед­ную слу­жан­ку, Ро­зан­ну Спир­ман?

— Ра­зу­ме­ет­ся.

— Вы все­гда по­до­зре­ва­ли, что она хочет что-то от­крыть на­счет Лун­но­го камня?

— Я, ко­неч­но, не мог объ­яс­нить ее стран­ное по­ве­де­ние чем-ни­будь иным.

— Так я могу рас­се­ять ваши со­мне­ния на этот счет, ми­стер Фр­эн­клин, если вам угод­но.

При­ш­ла моя оче­редь стать в тупик. На­прас­но ста­рал­ся я раз­гля­деть в на­сту­пив­шей тем­но­те вы­ра­же­ние его лица. Охва­чен­ный удив­ле­ни­ем, я несколь­ко нетер­пе­ли­во спро­сил, что хочет он этим ска­зать.

— Не то­ро­пи­тесь, сэр! — оста­но­вил меня Бет­те­редж. — Я го­во­рю то, что хочу ска­зать. Ро­зан­на Спир­ман оста­ви­ла за­пе­ча­тан­ное пись­мо, ад­ре­со­ван­ное вам.

— Где оно?

— У ее при­я­тель­ни­цы в Коббс-Гол­ле. Верно вы слы­ша­ли, когда были здесь, сэр, о Хро­мо­нож­ке Люси — де­вуш­ке, ко­то­рая ходит с ко­сты­лем?

— До­че­ри ры­ба­ка?

— Точно так, ми­стер Фр­эн­клин.

— По­че­му же пись­мо не было ото­сла­но мне?

— Хро­мо­нож­ка Люси свое­нрав­ная де­вуш­ка, сэр. Она за­хо­те­ла от­дать это пись­мо в ваши соб­ствен­ные руки. А вы уеха­ли из Ан­глии, пре­жде чем я успел на­пи­сать вам об этом.

— Вер­нем­ся тот­час назад, Бет­те­редж, и сей­час же за­бе­рем это пись­мо!

— Сей­час позд­но, сэр. Ры­ба­ки эко­но­мят свечи, и в Коббс-Гол­ле рано ло­жат­ся спать.

— Вздор! Мы дой­дем туда в пол­ча­са.

— Мо­же­те, сэр. А дойдя, вы най­де­те дверь за­пер­тою.

Он ука­зал на огни, мель­кав­шие внизу, и в ту же ми­ну­ту я услы­шал в ноч­ной ти­шине жур­ча­нье ру­чей­ка.

— Вот ферма, ми­стер Фр­эн­клин. Про­ве­ди­те спо­кой­но ночь и при­хо­ди­те ко мне зав­тра утром, если вы бу­де­те так добры.

— Вы пой­де­те со мною к ры­ба­ку?

— Пойду, сэр.

— Рано утром?

— Так рано, как вам будет угод­но.

Мы спу­сти­лись по тро­пин­ке, ве­ду­щей на ферму.


Глава 3


Я со­хра­нил самое смут­ное вос­по­ми­на­ние о том, что слу­чи­лось на Го­тер­стон­ской ферме.

Помню го­сте­при­им­ную встре­чу, обиль­ный ужин, ко­то­рым можно было на­кор­мить целую де­рев­ню на Во­сто­ке, вос­хи­ти­тель­но опрят­ную по­стель, с един­ствен­ным недо­стат­ком — нена­вист­ным на­сле­ди­ем наших пред­ков — пу­хо­вою пе­ри­ной; бес­сон­ную ночь, бес­пре­стан­ное за­жи­га­ние све­чей и чув­ство огром­но­го об­лег­че­ния, когда на­ко­нец взо­шло солн­це и можно было встать.

На­ка­нуне я усло­вил­ся с Бет­те­ре­джем, что зайду за ним по до­ро­ге в Коббс-Голл так рано, как мне будет угод­но, — что на языке моего нетер­пе­ли­во­го же­ла­нья овла­деть пись­мом озна­ча­ло: «так рано, на­сколь­ко воз­мож­но». Не до­ждав­шись зав­тра­ка на ферме, я взял с собой ло­моть хлеба и от­пра­вил­ся, опа­са­ясь, не за­ста­ну ли еще доб­ро­го Бет­те­реджа в по­сте­ли. К ве­ли­ко­му моему об­лег­че­нию, он был, так же как и я, взвол­но­ван пред­сто­я­щим со­бы­ти­ем. Я нашел его уже оде­тым и ожи­да­ю­щим меня с пал­кой в руке.

— Как вы себя чув­ству­е­те се­год­ня, Бет­те­редж?

— Очень нехо­ро­шо, сэр.

— С со­жа­ле­ни­ем слышу это. На что вы жа­лу­е­тесь?

— На новую бо­лезнь, ми­стер Фр­эн­клин, моего соб­ствен­но­го изоб­ре­те­ния. Не хо­те­лось бы вас пу­гать, но и вы, ве­ро­ят­но, за­ра­зи­тесь этой бо­лез­нью ны­неш­ним же утром.

— Черт возь­ми!

— Чув­ству­е­те ли вы непри­ят­ный жар в же­луд­ке, сэр, и пре­сквер­ное ко­ло­тье на вашей ма­куш­ке? А! Нет еще! Ну, так это слу­чит­ся с вами в Коббс-Гол­ле, ми­стер Фр­эн­клин. Я на­зы­ваю это сыск­ной ли­хо­рад­кой, и за­ра­зил­ся я ею впер­вые в об­ще­стве сы­щи­ка Каффа.

— Ну, ну! А вы­ле­чи­тесь вы, на­вер­ное, когда я рас­пе­ча­таю пись­мо Ро­зан­ны Спир­ман. Пой­дем же и по­лу­чим его.

Несмот­ря на ран­нее время, мы нашли жену ры­ба­ка на кухне. Когда Бет­те­редж пред­ста­вил меня ей, доб­рая мис­сис Йол­ланд про­де­ла­ла це­ре­мо­ни­ал, рас­счи­тан­ный (как я позд­нее узнал) ис­клю­чи­тель­но на знат­ных при­ез­жих. Она по­ста­ви­ла на стол бу­тыл­ку гол­ланд­ско­го джипа, по­ло­жи­ла две труб­ки и на­ча­ла раз­го­вор сло­ва­ми:

— Что но­во­го в Лон­доне, сэр?

Пре­жде чем я мог при­ду­мать ответ на этот общий во­прос, стран­ное ви­де­ние воз­ник­ло в тем­ном углу кухни. Ху­до­ща­вая де­вуш­ка, с рас­стро­ен­ным лицом, с уди­ви­тель­но кра­си­вы­ми во­ло­са­ми и с гнев­ной про­ни­ца­тель­но­стью во взгля­де, по­до­шла, хро­мая и опи­ра­ясь на ко­стыль, к столу, у ко­то­ро­го я сидел, и по­смот­ре­ла на меня так, как будто я вну­шал и ужас и ин­те­рес, ка­ки­ми-то ча­ра­ми при­ко­вы­вая ее вни­ма­ние.

— Ми­стер Бет­те­редж, — ска­за­ла она, не спус­кая с меня глаз, — по­жа­луй­ста, на­зо­ви­те его еще раз.

— Этого джентль­ме­на зовут, — от­ве­тил Бет­те­редж (делая силь­ное уда­ре­ние на слове «джентль­мен»), — ми­стер Фр­эн­клин Блэк.

Де­вуш­ка по­вер­ну­лась ко мне спи­ной и вдруг вышла из ком­на­ты. Доб­рая мис­сис Йол­ланд, на­сколь­ко помню, из­ви­ни­лась за стран­ное по­ве­де­ние своей до­че­ри, а Бет­те­редж, долж­но быть, пе­ре­вел ее слова на веж­ли­вый ан­глий­ский язык. Я го­во­рю все это на­у­гад. Вни­ма­ние мое было все­це­ло по­гло­ще­но сту­ком уда­ляв­ше­го­ся ко­сты­ля. Он про­зву­чал по де­ре­вян­ной лест­ни­це, про­зву­чал в ком­на­те над на­ши­ми го­ло­ва­ми, про­зву­чал опять вниз по лест­ни­це, — а потом в от­кры­той двери снова воз­ник при­зрак, на этот раз с пись­мом в руке, и по­ма­нил меня из ком­на­ты.

Я оста­вил мис­сис Йол­ланд, рас­сы­пав­шу­ю­ся в еще боль­ших из­ви­не­ни­ях, и пошел за этим стран­ным су­ще­ством, ко­то­рое ко­вы­ля­ло пе­ре­до мной все ско­рее и ско­рее по на­прав­ле­нию к бе­ре­гу. Оно по­ве­ло меня за ры­ба­чьи лодки, где нас не могли ни уви­деть, ни услы­шать жи­те­ли де­рев­ни, и там оста­но­ви­лось и взгля­ну­ло мне в лицо в пер­вый раз.

— Стой­те здесь, — ска­за­ла она, — я хочу по­смот­реть на вас.

Нель­зя было об­ма­нуть­ся в вы­ра­же­нии ее лица. Я вну­шал ей силь­ную нена­висть и от­вра­ще­ние. Не, при­ми­те это за тще­сла­вие, если я скажу, что ни одна жен­щи­на еще не смот­ре­ла на меня так. Ре­ша­юсь на более скром­ное уве­ре­ние: ни одна жен­щи­на еще не дала мне за­ме­тить этого. Такое бес­це­ре­мон­ное раз­гля­ды­ва­ние муж­чи­на может вы­дер­жать лишь до из­вест­но­го пре­де­ла. Я пы­тал­ся пе­ре­ве­сти вни­ма­ние Хро­мо­нож­ки Люси на пред­мет, не столь ей нена­вист­ный, как мое лицо.

— Вы, ка­жет­ся, хо­те­ли пе­ре­дать мне пись­мо, — начал я. — Это то самое, что у вас в руках?

— По­вто­ри­те свои слова, — было ее един­ствен­ным от­ве­том.

Я по­вто­рил свои слова, как по­слуш­ный ре­бе­нок, за­твер­жи­ва­ю­щий урок.

— Нет, — ска­за­ла де­вуш­ка, го­во­ря сама с собой, но все не спус­кая с меня без­жа­лост­ных глаз. — Не могу по­нять, что нашла она в его лице. Не могу уга­дать, что услы­ша­ла она в его го­ло­се.

Она вдруг от­вер­ну­лась от меня и тя­же­ло опу­сти­ла го­ло­ву на свой ко­стыль.

— О бед­няж­ка! — про­из­нес­ла она мяг­ким тоном, ко­то­рый я впер­вые услы­шал от нее. — О моя по­гиб­шая по­друж­ка! Что ты нашла в этом че­ло­ве­ке!

Она снова под­ня­ла го­ло­ву и сви­ре­по по­смот­ре­ла на меня.

— В со­сто­я­нии вы есть и пить? — спро­си­ла она.

Я упо­тре­бил все силы, чтобы со­хра­нить се­рьез­ный вид, и от­ве­тил:

— Да.

— В со­сто­я­нии вы спать?

— Да.

— Когда вы ви­ди­те ка­кую-ни­будь бед­ную слу­жан­ку, вы не чув­ству­е­те угры­зе­ний со­ве­сти?

— Ко­неч­но, нет. По­че­му дол­жен я их чув­ство­вать?

Она вдруг швыр­ну­ла пись­мо мне в лицо.

— Возь­ми­те! — с яро­стью вос­клик­ну­ла она. — Я ни­ко­гда не ви­де­ла вас пре­жде. Не до­пу­сти меня все­мо­гу­щий снова уви­деть вас!

С этими про­щаль­ны­ми сло­ва­ми она за­ко­вы­ля­ла от меня так быст­ро, как толь­ко могла. Мне при­шло в го­ло­ву то, что по­ду­мал бы вся­кий на моем месте об ее по­ве­де­нии, а имен­но, что она по­ме­ша­на.

Придя к этому неиз­беж­но­му вы­во­ду, я об­ра­тил­ся к более ин­те­рес­но­му пред­ме­ту — к пись­му Ро­зан­ны Спир­ман. Адрес был сле­ду­ю­щий:

«Фр­эн­кли­ну Блэку, эс­квай­ру. Долж­на от­дать в соб­ствен­ные руки (не по­ру­чая ни­ко­му дру­го­му) Люси Йол­ланд».

Я со­рвал пе­чать. В кон­вер­те ле­жа­ло пись­мо, а в этом пись­ме бу­маж­ка.

Пре­жде всего я про­чел пись­мо:

«Сэр, если вам лю­бо­пыт­но узнать, что зна­чи­ло мое об­ра­ще­ние с вами в то время, когда вы го­сти­ли в доме моей гос­по­жи, леди Ве­рин­дер, сде­лай­те то, что вам пред­пи­сы­ва­ет­ся в па­мят­ной за­пис­ке, вло­жен­ной в это пись­мо, — сде­лай­те это так, чтобы никто не при­сут­ство­вал при этом. Ваша ни­жай­шая слуга

Ро­зан­на Спир­ман».

Я взгля­нул на бу­маж­ку, вло­жен­ную в пись­мо. Вот ее копия слово в слово:

«Па­мят­ная за­пис­ка. — Пойти к Зы­бу­чим пес­кам, когда нач­нет­ся отлив. Идти по Юж­но­му утесу до тех пор, пока маяк на Южном утесе и флаг­шток на та­мо­жен­ной стан­ции, ко­то­рая на­хо­дит­ся выше Коббс-Гол­ла, не со­льют­ся в одну линию. По­ло­жить палку или ка­кую-ни­будь дру­гую пря­мую вещь на скалы, чтоб от­ме­тить имен­но ту линию, ко­то­рая долж­на быть на­равне с уте­сом и флаг­што­ком. По­за­бо­тить­ся, делая это, чтобы один конец палки на­хо­дил­ся на краю скал с той сто­ро­ны, ко­то­рая воз­вы­ша­ет­ся над Зы­бу­чи­ми пес­ка­ми. Ощу­пать землю между мор­скою тра­вой, вдоль палки (на­чи­ная с того ее конца, ко­то­рый лежит ближе к маяку), чтобы найти цепь. Про­ве­сти рукою вдоль цепи, когда она най­дет­ся, до того места, где она све­ши­ва­ет­ся по краю скалы вниз к Зы­бу­чим пес­кам. И тогда по­тя­нуть цепь». Не успел я про­честь по­след­ние слова, под­черк­ну­тые в ори­ги­на­ле, как услы­шал по­за­ди себя голос Бет­те­реджа.

Изоб­ре­та­тель сыск­ной ли­хо­рад­ки был со­вер­шен­но по­дав­лен этой непре­одо­ли­мой бо­лез­нью.

— Не могу боль­ше вы­дер­жать, ми­стер Фр­эн­клин. О чем го­во­рит­ся в ее пись­ме? Ради бога, сэр, ска­жи­те мне, о чем го­во­рит­ся в ее пись­ме?

Я подал ему пись­мо и па­мят­ную за­пис­ку. Он про­чел пись­мо без осо­бен­но­го ин­те­ре­са. Но па­мят­ная за­пис­ка про­из­ве­ла на него силь­ное впе­чат­ле­ние.

— Сыщик го­во­рил это! — вскрик­нул Бет­те­редж. — С на­ча­ла и до конца, сэр.

Кафф утвер­ждал, что у нее есть план тай­ни­ка. Вот он! Гос­по­ди, спаси нас и по­ми­луй! Ми­стер Фр­эн­клин, вот тайна, сбив­шая с толку всех, на­чи­ная с са­мо­го зна­ме­ни­то­го Каффа, вот она, го­то­вая и ожи­да­ю­щая, так ска­зать, толь­ко того, чтобы от­крыть­ся вам! На­сту­пил при­лив, сэр, это может уви­деть каж­дый. Сколь­ко еще вре­ме­ни оста­ет­ся до от­ли­ва?

Он под­нял го­ло­ву и уви­дел в неко­то­ром рас­сто­я­нии от нас мо­ло­до­го ры­ба­ка, чи­нив­ше­го сеть.

— Тамми Брайт! — крик­нул он во весь голос.

— Слышу! — за­кри­чал Тамми в ответ.

— Когда нач­нет­ся отлив?

— Через час.

Мы оба взгля­ну­ли на часы.

— Мы можем пойти по бе­ре­гу, чтоб про­брать­ся к Зы­бу­чим пес­кам, ми­стер Фр­эн­клин, — ска­зал Бет­те­редж, — у нас оста­ет­ся до­воль­но вре­ме­ни для этого.

Что вы ска­же­те, сэр?

— Пой­дем­те.

С по­мо­щью Бет­те­реджа я скоро нашел пря­мую линию от уте­сов до флаг­што­ка.

Ру­ко­вод­ству­ясь па­мят­ной за­пис­кой, мы по­ло­жи­ли мою палку в ука­зан­ном на­прав­ле­нии так прямо, как толь­ко могли на неров­ной по­верх­но­сти скалы, а потом опять взгля­ну­ли на наши часы.

Оста­ва­лось еще два­дцать минут до от­ли­ва. Я пред­ло­жил пе­ре­ждать это время на бе­ре­гу, а не на мок­рой и скольз­кой по­верх­но­сти скалы. Дойдя до су­хо­го песка, я при­го­то­вил­ся уже сесть, как Бет­те­редж, к ве­ли­ко­му моему удив­ле­нию, вдруг по­вер­нул­ся, чтоб уйти от меня.

— По­че­му вы ухо­ди­те? — спро­сил я.

— За­гля­ни­те в пись­мо, сэр, и вы сами пой­ме­те.

Взгля­нув на пись­мо, я вспом­нил, что мне над­ле­жа­ло сде­лать это от­кры­тие од­но­му.

— Тя­же­лень­ко мне остав­лять вас од­но­го в такую ми­ну­ту, — ска­зал Бет­те­редж. — По бед­няж­ка умер­ла ужас­ной смер­тью, и я чув­ствую как бы долг перед ней, ми­стер Фр­эн­клин, ис­пол­нить ее по­след­нюю прось­бу. При­том, — до­ба­вил он зна­чи­тель­но, — в пись­ме ни­че­го не го­во­рит­ся о том, чтобы вы дер­жа­ли свое от­кры­тие в тайне. Я пойду в сос­но­вый лес и по­до­жду вас там.

Не мед­ли­те слиш­ком долго, сэр. С такой бо­лез­нью, как сыск­ная ли­хо­рад­ка, не так-то легко со­вла­дать при по­доб­ных об­сто­я­тель­ствах.

С этим про­щаль­ным предо­сте­ре­же­ни­ем он оста­вил меня.

Как бы ни было ко­рот­ко время ожи­да­ния, оно рас­тя­ги­ва­ет­ся, когда на­хо­дишь­ся в неиз­вест­но­сти. Это был один из тех слу­ча­ев, когда неоце­ни­мая при­выч­ка ку­рить ста­но­вит­ся осо­бен­но дра­го­цен­ной и уте­ши­тель­ной. Я за­ку­рил си­га­ру и сел на по­ло­гом бе­ре­гу.

Солн­це при­да­ва­ло осо­бую кра­со­ту всем окрест­ным пред­ме­там. Воз­дух был так свеж, что жить и ды­шать само по себе было на­сла­жде­ни­ем. Даже уеди­нен­ная ма­лень­кая бухта ве­се­ло при­вет­ство­ва­ла утро, и даже голая, влаж­ная по­верх­ность Зы­бу­чих пес­ков, свер­кая зо­ло­ти­стым блес­ком, скры­ва­ла весь та­ив­ший­ся в них ужас под ми­мо­лет­ной улыб­кой. Это был самый луч­ший день со вре­ме­ни моего воз­вра­ще­ния в Ан­глию.

Отлив на­сту­пил пре­жде, чем я до­ку­рил си­га­ру. Я уви­дел, как начал под­ни­мать­ся песок, а потом, как страш­но за­ко­ле­ба­лась его по­верх­ность, — как будто ка­кой-то злой дух ожил, за­дви­гал­ся и за­дро­жал в его без­дон­ной глу­бине. Я бро­сил си­га­ру и снова на­пра­вил­ся к ска­лам.

Па­мят­ная за­пис­ка да­ва­ла мне ука­за­ния ощу­пать землю вдоль палки, на­чи­ная с того конца, ко­то­рый был ближе к маяку.

Я про­шел таким об­ра­зом более по­ло­ви­ны длины палки, не на­хо­дя ни­че­го, кроме вы­сту­пов скал. Еще два дюйма, и мое тер­пе­ние было воз­на­граж­де­но. В узкой ма­лень­кой рас­се­лине, как раз в том месте, до ко­то­ро­го мог до­тя­нуть­ся мой ука­за­тель­ный палец, я на­щу­пал цепь. Пы­та­ясь про­сле­дить ее, я за­пу­тал­ся в гу­стой мор­ской траве, вы­рос­шей здесь, без со­мне­ния, за то время, ко­то­рое про­тек­ло после того, как Ро­зан­ной Спир­ман был вы­бран этот тай­ник.

Не было ре­ши­тель­но ни­ка­кой воз­мож­но­сти вы­рвать эту мор­скую траву или про­су­нуть сквозь нее руку. Я за­ме­тил место кон­цом палки, бли­жай­шим к Зы­бу­чим пес­кам, и решил по соб­ствен­но­му плану отыс­кать цепь. План мой со­сто­ял в том, чтобы по­ис­кать внизу под са­мы­ми ска­ла­ми, не най­дет­ся ли, по­те­рян­ный след цепи в том месте, где она вхо­ди­ла в песок. Я взял палку и стал на ко­ле­ни на се­вер­ном краю Юж­но­го утеса.

В таком по­ло­же­нии лицо мое очу­ти­лось почти на уровне по­верх­но­сти Зы­бу­чих пес­ков. Вид их, ко­ле­бав­ших­ся время от вре­ме­ни вб­ли­зи от меня, был так от­вра­ти­те­лен, что на ми­ну­ту рас­стро­ил мои нервы. Ужас­ная мысль, что умер­шая может явить­ся на место са­мо­убий­ства, чтобы по­мочь моим по­ис­кам, невы­ра­зи­мый страх, что вот-вот она под­ни­мет­ся над ко­леб­лю­щи­ми­ся пес­ка­ми и ука­жет мне нуж­ное место, охва­ти­ли мою душу и на­гна­ли на меня озноб при теп­лом сол­неч­ном свете. При­зна­юсь, я за­жму­рил глаза в ту ми­ну­ту, когда кон­чик палки вошел в зы­бу­чий песок.

Но через мгно­ве­нье, пре­жде чем палка углу­би­лась в песок еще на несколь­ко дюй­мов, я осво­бо­дил­ся от этого суе­вер­но­го ужаса и весь за­дро­жал от вол­не­ния. Во­ткнув палку на­у­гад, я при пер­вой же по­пыт­ке попал в нуж­ное место. Палка уда­ри­лась о цепь.

Я вы­дер­нул цепь без ма­лей­ше­го труда. К концу ее был при­креп­лен оло­вян­ный ящи­чек.

Цепь так за­ржа­ве­ла от воды, что я никак не мог от­це­пить ее от коль­ца, ко­то­рое при­креп­ля­ло ее к ящику. По­ста­вив ящик между колен и на­пряг­ши все свои силы, я со­рвал крыш­ку ящика. Что-то белое на­хо­ди­лось внут­ри него. Я на ощупь узнал, что это было по­лот­но.

Про­буя вы­нуть его, я вме­сте с ним вы­та­щил и смя­тое пись­мо. По­смот­рев на адрес и убе­див­шись, что пись­мо ад­ре­со­ва­но мне, я сунул его в кар­ман и до­стал на­ко­нец по­лот­но. Оно было туго свер­ну­то, чтобы уме­сти­лось в ящич­ке, и хотя долго про­ле­жа­ло в нем, но ни­сколь­ко не по­стра­да­ло от мор­ской воды.

Я по­ло­жил по­лот­но на сухой песок, раз­вер­нул его и раз­гла­дил. Это была ноч­ная муж­ская ру­баш­ка.

Пе­ред­няя ее сто­ро­на, когда я рас­пра­вил ру­баш­ку, пред­став­ля­ла гла­зам бес­чис­лен­ные склад­ки и сгибы, и ни­че­го более. Но когда я по­вер­нул ру­баш­ку на дру­гую сто­ро­ну, я тот­час уви­дел пятно от крас­ки, ко­то­рою была вы­кра­ше­на дверь бу­ду­а­ра Рэ­чель!

Глаза мои оста­ва­лись при­ко­ван­ны­ми к пятну, а мысли одним прыж­ком пе­ре­нес­ли меня от на­сто­я­ще­го к про­шло­му. Мне так ясно при­шли на па­мять слова сы­щи­ка Каффа, слов­но этот че­ло­век опять стоял возле меня, со­об­щая мне неопро­вер­жи­мый вывод, к ко­то­ро­му он при­шел, раз­мыш­ляя о пятне на двери:

«Най­ди­те в доме одеж­ду, за­пач­кан­ную такою крас­кой. Узнай­те, кому эта одеж­да при­над­ле­жит. Узнай­те, как объ­яс­нит эта особа свое пре­бы­ва­ние в этой ком­на­те, где она за­пач­ка­ла свою одеж­ду, между по­лу­но­чью и тремя ча­са­ми утра. Если эта особа не смо­жет дать удо­вле­тво­ри­тель­но­го объ­яс­не­ния, неза­чем да­ле­ко ис­кать руку, по­хи­тив­шую алмаз».

Одно за дру­гим слова эти при­хо­ди­ли мне в го­ло­ву, по­вто­ря­ясь снова и снова с уто­ми­тель­ным, ме­ха­ни­че­ским од­но­об­ра­зи­ем. Я оч­нул­ся от столб­ня­ка, про­дол­жав­ше­го­ся, как мне ка­за­лось, несколь­ко часов, — хотя на самом деле эти часы со­ста­ви­ли всего несколь­ко минут, — когда услы­шал звав­ший меня голос. Под­няв глаза, я уви­дел, что тер­пе­ние из­ме­ни­ло на­ко­нец Бет­те­реджу.

Он про­би­рал­ся между пес­ча­ны­ми хол­ма­ми, воз­вра­ща­ясь к бе­ре­гу.

Вид ста­ри­ка тот­час же вер­нул меня к на­сто­я­ще­му и на­пом­нил, что след­ствие, за ко­то­рое я при­нял­ся, еще не кон­че­но. Я нашел пятно на ноч­ной ру­баш­ке. Но кому при­над­ле­жа­ла эта ру­баш­ка?

Пер­вым моим по­буж­де­ни­ем было взгля­нуть на пись­мо, ле­жав­шее у меня в кар­мане, пись­мо, най­ден­ное мною в ящич­ке.

Но, сунув руки в кар­ман, я вспом­нил, что есть более быст­рый спо­соб узнать это. Сама ру­баш­ка от­кро­ет ис­ти­ну, по­то­му что, по всей ве­ро­ят­но­сти, на ней есть метка ее хо­зя­и­на.

Я под­нял ру­баш­ку и стал ис­кать метку.

Я нашел эту метку и про­чи­тал мое соб­ствен­ное имя !

Зна­ко­мые буквы ска­за­ли мне, что эта ноч­ная ру­баш­ка — моя. Я отвел от них глаза. Я уви­дел солн­це, уви­дел бле­стя­щие воды бухты, уви­дел ста­ри­ка Бет­те­реджа, под­хо­див­ше­го все ближе и ближе ко мне. Я опять взгля­нул на метку. Мое соб­ствен­ное имя. Прямо про­тив меня — мое соб­ствен­ное имя.

«Если время, труды и день­ги могут это сде­лать, я отыщу вора, украв­ше­го Лун­ный ка­мень», — с этими сло­ва­ми я уехал из Лон­до­на. Я про­ник в тайну, ко­то­рую Зы­бу­чие пески скры­ли от всех жи­ву­щих. И неопро­вер­жи­мая улика пятна, сде­лан­но­го крас­кой, от­кры­ла мне, что вором был я сам!


Глава 4


Ни­че­го не могу ска­зать о своих ощу­ще­ни­ях.

Удар, по­лу­чен­ный мною, ка­за­лось, со­вер­шен­но па­ра­ли­зо­вал во мне спо­соб­ность ду­мать и чув­ство­вать. Без со­мне­ния, я не со­зна­вал, что со мною де­ла­ет­ся, по­то­му что, по сло­вам Бет­те­реджа, я рас­хо­хо­тал­ся, когда он по­до­шел ко мне и спро­сил, в чем дело, и, сунув ему в руки ноч­ную ру­баш­ку, ска­зал, чтобы он сам про­чел раз­гад­ку.

О том, что го­во­ре­но было между нами на бе­ре­гу, я не имею ни ма­лей­ше­го пред­став­ле­ния. Пер­вое место, ко­то­рое при­по­ми­наю сей­час, это сос­но­вая аллея. Мы с Бет­те­ре­джем шли об­рат­но к дому, и Бет­те­редж го­во­рил мне, что и он, и я будем в со­сто­я­нии прямо взгля­нуть на вещи толь­ко после доб­ро­го ста­ка­на грогу.

Дей­ствие пе­ре­хо­дит из сос­но­вой аллеи в ма­лень­кую го­сти­ную Бет­те­реджа.

Мое на­ме­ре­ние не вхо­дить в дом Рэ­чель — за­бы­то. Мне были от­рад­ны тень и ти­ши­на этой ком­на­ты. Я пил грог (со­вер­шен­но необыч­ное для меня на­сла­жде­ние в это время дня), ко­то­рый мой доб­рый ста­рый друг при­го­то­вил с хо­лод­ной, как лед, водой из ко­лод­ца. При вся­ких дру­гих об­сто­я­тель­ствах этот на­пи­ток про­сто при­вел бы меня в оту­пе­ние. Те­перь же он укре­пил мои нервы. Я на­чи­наю прямо гля­деть на вощи, как пред­ска­зал Бет­те­редж, и Бет­те­редж, со своей сто­ро­ны, также на­чи­на­ет прямо гля­деть на вещи.

Боюсь, что опи­са­ние моего со­сто­я­ния, дан­ное мною здесь, по­ка­жет­ся чи­та­те­лю очень стран­ным, чтобы не ска­зать боль­ше. К чему я при­бег пре­жде всего, попав в такое ис­клю­чи­тель­ное по­ло­же­ние? От­да­лил­ся ли от вся­ко­го об­ще­ства? За­ста­вил ли себя про­ана­ли­зи­ро­вать неопро­вер­жи­мый факт, сто­яв­ший пе­ре­до мною? По­то­ро­пил­ся ли в Лон­дон с пер­вым же по­ез­дом, чтобы по­со­ве­то­вать­ся с ком­пе­тент­ны­ми лю­дь­ми и немед­лен­но про­из­ве­сти след­ствие?

Нет. Я при­ютил­ся в доме, куда решил не вхо­дить ни­ко­гда, чтобы не уни­зить соб­ствен­но­го до­сто­ин­ства, в сидел, при­хле­бы­вая креп­кий на­пи­ток, в об­ще­стве ста­ро­го слуги в де­сять часов утра. Та­ко­го ли по­ве­де­ния можно было ожи­дать от че­ло­ве­ка, по­став­лен­но­го в мое ужас­ное по­ло­же­ние? Могу толь­ко от­ве­тить, что вид зна­ко­мо­го лица ста­ро­го Бет­те­реджа был для меня неоце­ни­мым уте­ше­ни­ем и что грог ста­ро­го Бет­те­реджа помог мне так, как, думаю, ничто дру­гое не по­мог­ло бы мне в том те­лес­ном и ду­шев­ном уны­нии, в ко­то­рое я впал. Толь­ко это и могу я ска­зать в свое оправ­да­ние и готов ис­крен­но вос­хи­щать­ся, если мои чи­та­те­ли и чи­та­тель­ни­цы неиз­мен­но со­хра­ня­ют до­сто­ин­ство и стро­гую ло­гич­ность по­ве­де­ния во всех об­сто­я­тель­ствах жизни.

— Вот од­но-то уж верно, по край­ней мере, ми­стер Фр­эн­клин, — ска­зал Бет­те­редж, бро­сая ноч­ную ру­баш­ку на стол и ука­зы­вая на нее, как на живое су­ще­ство, ко­то­рое может его услы­шать:

— Верно то, что она лжет.

Этот взгляд на пред­мет не по­ка­зал­ся мне успо­ко­и­тель­ным.

— Я так же непри­ча­стен к краже ал­ма­за, как и вы, — ска­зал я, — но ру­баш­ка сви­де­тель­ству­ет про­тив меня! Крас­ка и метка на ноч­ной ру­баш­ке — это факты.

Бет­те­редж взял мой ста­кан со стола и сунул его мне в руку.

— Факты? — по­вто­рил он. — Вы­пей­те-ка еще грогу, ми­стер Фр­эн­клин, и вы пре­одо­ле­е­те сла­бость, за­став­ля­ю­щую вас ве­рить фак­там. Нечи­стое дело, сэр!

— про­дол­жал он, по­ни­зив голос. — Вот как я от­га­ды­ваю за­гад­ку. Дело нечи­стое, и мы с вами долж­ны его рас­сле­до­вать. В оло­вян­ном ящике ни­че­го боль­ше не было, когда вы его рас­кры­ли?

Во­прос этот тот­час же на­пом­нил мне о кон­вер­те в моем кар­мане. Я вынул его и рас­пе­ча­тал. Там ока­за­лось пись­мо на несколь­ких мелко ис­пи­сан­ных стра­ни­цах. Я с нетер­пе­ни­ем взгля­нул на под­пись внизу пись­ма: «Ро­зан­на Спир­ман».

Когда я про­чи­тал это имя, вне­зап­ное вос­по­ми­на­ние осе­ни­ло меня, и я вос­клик­нул, охва­чен­ный неожи­дан­ной до­гад­кой:

— По­стой­те! Ро­зан­на Спир­ман по­сту­пи­ла к моей тетке из ис­пра­ви­тель­но­го дома? Ро­зан­на Спир­ман пре­жде была во­ров­кой?

— Сущая прав­да, ми­стер Фр­эн­клин. Что ж из этого, поз­воль­те спро­сить?

— Как «что же из этого»? Почем мы знаем, может быть, она с умыс­лом за­пач­ка­ла крас­кой мою ноч­ную ру­баш­ку?

Бет­те­редж по­ло­жил свою руку на мою и оста­но­вил меня, пре­жде чем я успел ска­зать что-ли­бо еще.

— Вы су­ме­е­те оправ­дать­ся, ми­стер Фр­эн­клин, в этом нет ни ма­лей­ше­го со­мне­ния. Но, я на­де­юсь, — не таким путем. По­смот­ри­те спер­ва, что го­во­рит­ся в пись­ме, сэр. Воз­дай­те долж­ное па­мя­ти этой де­вуш­ки и по­смот­ри­те, что го­во­рит­ся в пись­ме.

Се­рьез­ность, с какою он про­из­нес это, по­ка­за­лась мне почти упре­ком.

— Су­ди­те сами об ее пись­ме, — ска­зал я, — я про­чту его вслух.

Я начал — и про­чи­тал сле­ду­ю­щие стро­ки:

— «Сэр, я долж­на сде­лать вам при­зна­ние. Ино­гда при­зна­ние, в ко­то­ром за­клю­ча­ет­ся много горя, можно сде­лать в немно­гих сло­вах. Мое при­зна­ние можно сде­лать в трех сло­вах: я вас люблю».

Пись­мо вы­па­ло из моих рук. Я взгля­нул на Бет­те­реджа.

— Ради бога, — вос­клик­нул я, — что это зна­чит?

Ему, по-ви­ди­мо­му, непри­ят­но было от­ве­чать на этот во­прос.

— Се­год­ня утром вы были на­едине с Хро­мо­нож­кой Люси, — ска­зал он, — разве она вам ни­че­го не го­во­ри­ла о Ро­занне Спир­ман?

— Она даже не упо­ми­на­ла имени Ро­зан­ны Спир­ман.

— По­жа­луй­ста, вер­ни­тесь к пись­му, ми­стер Фр­эн­клин. Го­во­рю вам прямо, у меня недо­ста­ет духа огор­чать вас после того, что вы уже пе­ре­нес­ли. Пусть она сама го­во­рит за себя, сэр, и про­дол­жай­те пить ваш грог. Ради соб­ствен­но­го спа­се­ния, про­дол­жай­те пить ваш грог!

Я снова вер­нул­ся к пись­му:

— "По­стыд­но для меня было бы пи­сать вам об этом, — будь я жива, вы ни­ко­гда бы не про­чли этого. Но меня уже не будет на свете, сэр, когда вы най­де­те мое пись­мо. Вот это-то и при­да­ет мне сме­ло­сти. Даже и мо­ги­лы моей не оста­нет­ся, чтобы ска­зать вам обо мне. Я ре­ша­юсь на­пи­сать всю прав­ду, по­то­му что Зы­бу­чие пески ждут, чтобы скрыть меня, едва лишь слова эти будут на­пи­са­ны.

Кроме того, вы най­де­те вашу ноч­ную ру­баш­ку в моем тай­ни­ке, ис­пач­кан­ную крас­кой, и за­хо­ти­те узнать, каким об­ра­зом я спря­та­ла ее и по­че­му ни­че­го не ска­за­ла вам об этом, когда была жива. Могу при­ве­сти толь­ко одну при­чи­ну: я сде­ла­ла эти стран­ные вещи по­то­му, что люблю вас.

Не стану на­до­едать вам рас­ска­зом о себе самой и о своей жизни до того дня, как вы при­е­ха­ли в дом ми­ле­ди. Леди Ве­рин­дер взяла меня из ис­пра­ви­тель­но­го дома. Я по­сту­пи­ла в ис­пра­ви­тель­ный дом из тюрь­мы. Я была по­са­же­на в тюрь­му по­то­му, что была во­ров­кой. Я была во­ров­кой по­то­му, что мать моя тас­ка­лась по ули­цам, когда я была де­воч­кой. Мать моя тас­ка­лась по ули­цам по­то­му, что гос­по­дин, быв­ший моим отцом, бро­сил ее. Нет ни­ка­кой необ­хо­ди­мо­сти рас­ска­зы­вать такую обык­но­вен­ную ис­то­рию по­дроб­но. Они рас­ска­зы­ва­ют­ся до­воль­но часто в га­зе­тах.

Леди Ве­рин­дер и ми­стер Бет­те­редж были очень добры ко мне. Эти двое и на­чаль­ни­ца ис­пра­ви­тель­но­го дома были един­ствен­ные доб­рые люди, с ко­то­ры­ми мне слу­чи­лось встре­тить­ся за всю мою жизнь. Я могла бы оста­вать­ся на своем месте, — не была бы счаст­ли­ва, но могла бы оста­вать­ся, если бы вы не при­е­ха­ли. Я не осуж­даю вас, сэр. Это моя вина, це­ли­ком моя!

Пом­ни­те утро, когда вы спу­сти­лись к нам с пес­ча­ных хол­мов, отыс­ки­вая ми­сте­ра Бет­те­реджа? Вы были по­хо­жи на прин­ца из вол­шеб­ной сказ­ки. Вы по­хо­жи были на лю­бов­ни­ка, со­здан­но­го меч­той. Вы были вос­хи­ти­тель­ней­шим че­ло­ве­че­ским со­зда­ни­ем, ко­гда-ли­бо ви­ден­ным мною. Что-то по­хо­жее на счаст­ли­вую жизнь, ко­то­рой я ни­ко­гда еще не знала, мельк­ну­ло пе­ре­до мною в ту ми­ну­ту, когда уви­де­ла вас. Не смей­тесь над этим, если мо­же­те. О, если бы я могла за­ста­вить вас по­чув­ство­вать, на­сколь­ко се­рьез­но это для меня!

Я вер­ну­лась домой и на­пи­са­ла ваше и мое имя рядом — на ра­бо­чем ящич­ке.

Потом ка­кой-то демон — нет, мне сле­до­ва­ло бы ска­зать доб­рый ангел — шеп­нул мне: «Сту­пай и по­смот­рись в зер­ка­ло». Зер­ка­ло ска­за­ло мне… все равно, что оно ска­за­ло. Но я была слиш­ком су­ма­сброд­на, чтобы вос­поль­зо­вать­ся этим предо­сте­ре­же­ни­ем. Я все боль­ше и боль­ше при­вя­зы­ва­лась к вам серд­цем, слов­но была од­но­го с вами зва­ния и пре­крас­нее всех су­ществ, какие ко­гда-ли­бо слу­ча­лось вам ви­деть. Как я ста­ра­лась — о боже, как я ста­ра­лась! — за­ста­вить вас взгля­нуть на меня. Если бы вы знали, как я пла­ка­ла по ночам от горя и до­са­ды, что вы ни­ко­гда не об­ра­ща­ли на меня вни­ма­ния! Может быть, вы по­жа­ле­ли бы меня тогда и время от вре­ме­ни удо­ста­и­ва­ли бы меня взгля­дом, для того, чтобы я на­хо­ди­ла силу про­дол­жать жить.

Но, может быть, взгляд ваш не был бы очень доб­рым, если б вы знали, как я нена­ви­жу мисс Рэ­чель. Я, ка­жет­ся, до­га­да­лась о том, что вы влюб­ле­ны в нее, пре­жде, чем вы это узна­ли сами. Она да­ри­ла вам розы, чтобы вы но­си­ли их в пет­ли­це. Ах, ми­стер Фр­эн­клин! Вы но­си­ли мои розы чаще, чем пред­по­ла­га­ли вы или она! Един­ствен­ное уте­ше­ние, ко­то­рое я имела в то время, со­сто­я­ло в том, чтобы по­ти­хонь­ку по­ста­вить в ваш ста­кан с водой мою розу, вме­сто ее розы, — а ее розу вы­бро­сить.

Если бы она дей­стви­тель­но была так хо­ро­ша, какою ка­за­лась вам, я, может быть, легче пе­ре­но­си­ла бы все это. Нет, по­жа­луй, я силь­нее воз­не­на­ви­де­ла бы ее. Что, если бы одеть мисс Рэ­чель слу­жан­кой и снять с нее все ее уборы?.. Не знаю, зачем я пишу все это. Нель­зя ведь от­ри­цать, что у нее дур­ная фи­гу­ра: она слиш­ком ху­до­ща­ва. Но кто может ска­зать, что нра­вит­ся муж­чине? И мо­ло­дым леди поз­во­ли­тель­но иметь такие ма­не­ры, за ко­то­рые слу­жан­ка ли­ши­лась бы места. Но это не мое дело. Я не могу на­де­ять­ся, что вы про­чте­те мое пись­мо, если я стану пи­сать таким об­ра­зом. Толь­ко обид­но слы­шать, как мисс Рэ­чель на­зы­ва­ют хо­ро­шень­кой, когда зна­ешь, что все это про­ис­хо­дит бла­го­да­ря ее на­ря­дам и от ее уве­рен­но­сти в самой себе.

По­ста­рай­тесь быть тер­пе­ли­вым со мною, сэр. Я сей­час пе­рей­ду к тому вре­ме­ни, когда про­пал алмаз.

Ми­стер Си­гр­эв начал, как вы, может быть, при­пом­ни­те, с того, что по­ста­вил ка­ра­уль­ных у спа­лен слу­жа­нок, и все жен­щи­ны с бе­шен­ством бро­си­лись к нему на­верх узнать, с какой стати он так их оскор­бил. Я тоже пошла с ними, по­то­му что, если бы я не сде­ла­ла того, что де­ла­ют дру­гие, ми­стер Си­гр­эв тот­час же непре­мен­но за­по­до­зрил бы меня. Мы нашли его в ком­на­те мисс Рэ­чель. Он ска­зал нам, что жен­щи­нам тут нече­го де­лать, и, ука­зав на пятно на рас­кра­шен­ной двери, при­ба­вил, что мы на­де­ла­ли это на­ши­ми юб­ка­ми, и вы­слал всех нас вниз.

Выйдя из ком­на­ты мисс Рэ­чель, я оста­но­ви­лась на ми­ну­ту на пло­щад­ке по­смот­реть, не ис­пач­ка­ла ли я крас­кой свое пла­тье. Про­хо­див­шая мимо Пе­не­ло­па Бет­те­редж (един­ствен­ная жен­щи­на, с ко­то­рою я на­хо­ди­лась в дру­же­ских от­но­ше­ни­ях) уви­де­ла, что я делаю.

«Вам нече­го бес­по­ко­ить­ся, Ро­зан­на, — ска­за­ла она, — крас­ка на двери мисс Рэ­чель вы­сох­ла уже несколь­ко часов назад. Если бы ми­стер Си­гр­эв не велел ка­ра­у­лить наши спаль­ни, я бы ему ска­за­ла об этом. Не знаю, как вы, но я ни­ко­гда в жизни еще не была так оскорб­ле­на!»

Пе­не­ло­па была го­ря­че­го права. Я успо­ко­и­ла ее и пе­ре­спро­си­ла о крас­ке на двери, будто бы вы­сох­шей, по ее сло­вам, уже несколь­ко часов назад.

— От­ку­да вы это зна­е­те? — спро­си­ла я.

— Вчера я была все утро с мисс Рэ­чель и с ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном, — от­ве­ти­ла Пе­не­ло­па, — сме­ши­ва­ла для них крас­ки, по­ку­да они за­кан­чи­ва­ли дверь. И я слы­ша­ла, как мисс Рэ­чель спро­си­ла, вы­сох­нет ли дверь к ве­че­ру, к при­ез­ду го­стей. А ми­стер Фр­эн­клин по­ка­чал го­ло­вой и ска­зал, что она вы­сох­нет не рань­ше, чем через две­на­дцать часов. Уже давно про­шло время зав­тра­ка, — было три часа дня, когда они кон­чи­ли. Что го­во­рят ваши под­сче­ты, Ро­зан­на? Они го­во­рят мне, что дверь долж­на была вы­сох­нуть се­год­ня в три часа утра.

— Не хо­ди­ли ли вчера ве­че­ром дамы смот­реть на дверь? — спро­си­ла я. — Мне по­ка­за­лось, будто мисс Рэ­чель предо­сте­ре­га­ла их, чтобы они не вы­пач­ка­лись о дверь.

— Никто из дам не мог сде­лать этого пятна, — от­ве­ти­ла Пе­не­ло­па. — Я оста­ви­ла мисс Рэ­чель в по­сте­ли в две­на­дцать часов про­шлой ночью. Уходя, я по­смот­ре­ла на дверь и тогда на ней не было ни­ка­ко­го пятна.

— Не сле­ду­ет ли вам ска­зать об этом, чтоб по­мочь ми­сте­ру Си­гр­э­ву, Пе­не­ло­па?

— Я ни слова не скажу, чтобы по­мочь ми­сте­ру Си­гр­э­ву!

Она пошла за­ни­мать­ся сво­и­ми де­ла­ми, а я — сво­и­ми. Мое дело, сэр, было по­сте­лить вам по­стель и убрать вашу ком­на­ту. Это был мой самый счаст­ли­вый час за весь день. Я це­ло­ва­ла обыч­но из­го­ло­вье, на ко­то­ром по­ко­и­лась всю ночь ваша го­ло­ва. Кто бы ни уби­рал вашу ком­на­ту после меня, никто так хо­ро­шо не сло­жит ваших вещей. Ни на одной без­де­луш­ке в вашем несес­се­ре не было ни ма­лей­ше­го пятна. Вы не за­ме­ча­ли этого, как не за­ме­ча­ли и меня.

Про­сти­те меня, я за­бы­ва­юсь. По­то­роп­люсь и буду про­дол­жать.

Ну, я пошла в то утро за­ни­мать­ся своим делом в вашу ком­на­ту. На по­сте­ли ле­жа­ла ноч­ная ру­баш­ка в том виде, как вы ее сбро­си­ли. Я стала ее скла­ды­вать — и уви­де­ла на ней пятно от рас­кра­шен­ной двери мисс Рэ­чель!

Я была так ис­пу­га­на этим от­кры­ти­ем, что вы­бе­жа­ла с ноч­ной ру­баш­кой в руках по зад­ней лест­ни­це и за­пер­лась в своей ком­на­те, чтобы рас­смот­реть эту ру­баш­ку в таком месте, где никто бы не мог мне по­ме­шать.

Как толь­ко я при­ш­ла в себя, мне вспом­нил­ся мой раз­го­вор с Пе­не­ло­пой, и я ска­за­ла себе: «Вот до­ка­за­тель­ство, что он был в го­сти­ной мисс Рэ­чель между две­на­дца­тью и тремя ча­са­ми ны­неш­ней ночью!»

Не скажу вам прямо, какое по­до­зре­ние пер­вым про­мельк­ну­ло в го­ло­ве моей, когда я сде­ла­ла это от­кры­тие. Вы толь­ко рас­сер­ди­лись бы, а если вы рас­сер­ди­тесь, вы, мо­же­те быть, разо­рве­те пись­мо и не ста­не­те чи­тать даль­ше.

До­ста­точ­но, с ва­ше­го поз­во­ле­ния, ска­зать толь­ко одно: об­ду­мав все, я ре­ши­ла, что это неве­ро­ят­но, — по при­чине, о ко­то­рой я скажу вам. Если бы вы были в го­сти­ной мисс Рэ­чель в такой час ночи и мисс Рэ­чель знала это (и если бы вы имели, су­ма­сброд­ство за­быть, что сле­ду­ет осте­ре­гать­ся невы­сох­шей двери), она сама на­пом­ни­ла бы вам об этом, она не поз­во­ли­ла бы вам уне­сти с собою такую улику про­тив нее, ко­то­рая была сей­час перед моими гла­за­ми. В то же время, при­зна­юсь, я не была со­вер­шен­но уве­ре­на, что мои по­до­зре­ния оши­боч­ны. Не за­будь­те, что я при­зна­лась в своей нена­ви­сти к мисс Рэ­чель, и по­ста­рай­тесь, если смо­же­те, пред­ста­вить себе, что во всем была ча­сти­ца этой нена­ви­сти. Кон­чи­лось тем, что я ре­ши­ла оста­вить вашу ноч­ную ру­баш­ку у себя, ждать, на­блю­дать и смот­реть, какую вы­го­ду смогу я из этого из­влечь. В то время — вспом­ни­те, по­жа­луй­ста, — мне и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло, что вы укра­ли алмаз".

Тут я снова пре­рвал чте­ние пись­ма.

Места, где несчаст­ная жен­щи­на де­ла­ла мне свои при­зна­ния, я читал с непри­ят­ным удив­ле­ни­ем и, могу по со­ве­сти ска­зать, с ис­крен­ним огор­че­ни­ем.

Я жалел, ис­крен­но жалел, что на­бро­сил тень на ее па­мять, пре­жде чем про­чи­тал хоть строч­ку из ее пись­ма. Но когда я дошел до вы­ше­при­ве­ден­но­го места, при­зна­юсь, я по­чув­ство­вал, что все более и более раз­дра­жа­юсь про­тив Ро­зан­ны Спир­ман.

— До­чи­ты­вай­те осталь­ное сами, — ска­зал я, про­тя­ги­вая Бет­те­реджу пись­мо через стол. — Если есть там что-ни­будь, о чем я дол­жен узнать, вы смо­же­те мне это ска­зать.

— По­ни­маю вас, ми­стер Фр­эн­клин, — от­ве­тил он, — и это вполне есте­ствен­но с вашей сто­ро­ны. По­мо­ги боже нам всем, — при­ба­вил он, по­ни­зив голос, — но ведь это также было есте­ствен­но и с ее сто­ро­ны.

Про­дол­жаю спи­сы­вать с ори­ги­на­ла пись­ма, на­хо­дя­ще­го­ся сей­час в моих руках:

"Решив оста­вить вашу ноч­ную ру­баш­ку у себя и по­смот­реть, как по­сту­пят с ней моя лю­бовь или моя нена­висть (право, не знаю, что) в бу­ду­щем, — мне оста­ва­лось пре­жде всего при­ду­мать, как бы мне ее спря­тать, не под­вер­га­ясь риску, что об этом узна­ют.

Един­ствен­ный выход — сшить дру­гую ноч­ную ру­баш­ку, точно такую же, до суб­бо­ты, когда в дом при­хо­дит прач­ка со своей за­пис­ной книж­кой.

Я по­бо­я­лась от­ло­жить дело до сле­ду­ю­ще­го дня (пят­ни­цы), из бо­яз­ни, не слу­чи­лось бы чего в этот про­ме­жу­ток, и ре­ши­ла сшить новую ноч­ную ру­баш­ку в тот же день (чет­верг), когда я могла бы, если бы хо­ро­шень­ко сыг­ра­ла свою роль, вы­кро­ить для этого сво­бод­ное время. Но пре­жде всего было необ­хо­ди­мо (за­пе­рев вашу ноч­ную ру­баш­ку в комод) вер­нуть­ся в вашу спаль­ню — не столь­ко для того, чтобы за­кон­чить убор­ку (Пе­не­ло­па сде­ла­ла бы это для меня, если бы я по­про­си­ла), сколь­ко для того, чтобы узнать, не за­пач­ка­ли ли вы крас­кою от ноч­ной ру­баш­ки по­стель или ка­кую-ни­будь ме­бель в ком­на­те.

Я осмот­ре­ла все тща­тель­но и на­ко­нец нашла кро­шеч­ные по­лос­ки крас­ки на внут­рен­ней сто­роне ва­ше­го ха­ла­та — не по­лот­ня­но­го ха­ла­та, ко­то­рый вы обык­но­вен­но но­си­те летом, а фла­не­ле­во­го, ко­то­рый вы тоже при­вез­ли с собой.

Долж­но быть, вы озяб­ли, бродя взад и впе­ред в одной толь­ко ноч­ной ру­баш­ке, и на­де­ли первую по­пав­шу­ю­ся теп­лую вещь. Как бы то ни было, на внут­рен­ней сто­роне ва­ше­го ха­ла­та были видны пят­ныш­ки. Я легко уни­что­жи­ла их, от­скоб­лив крас­ку с фла­не­ли. После этого един­ствен­ной ули­кой про­тив вас оста­лась толь­ко та улика, ко­то­рая была за­пер­та в моем ко­мо­де.

Не успе­ла я за­кон­чить убор­ку вашей ком­на­ты, как меня вы­зва­ли вме­сте с дру­ги­ми слу­га­ми на до­прос к ми­сте­ру Си­гр­э­ву. Потом стали осмат­ри­вать все наши вещи. А потом слу­чи­лось самое необык­но­вен­ное для меня про­ис­ше­ствие за этот день, после того как я нашла пятно от крас­ки на вашей ноч­ной ру­баш­ке.

Это про­изо­шло после вто­ро­го до­про­са Пе­не­ло­пы Бет­те­редж ин­спек­то­ром Си­гр­э­вом.

Пе­не­ло­па вер­ну­лась к нам вне себя от бе­шен­ства, ее оскор­би­ло об­ра­ще­ние ми­сте­ра Си­гр­э­ва. Он на­мек­нул, да так, что нель­зя было оши­бить­ся в смыс­ле его слов, что по­до­зре­ва­ет ее в во­ров­стве. Мы все оди­на­ко­во уди­ви­лись, услы­шав это, и все спро­си­ли ее, по­че­му?

— По­то­му что алмаз на­хо­дил­ся в го­сти­ной мисс Рэ­чель, — от­ве­ти­ла Пе­не­ло­па, — а я по­след­няя ушла из го­сти­ной вчера ве­че­ром.

Пре­жде чем эти слова со­рва­лись с ее губ, я вспом­ни­ла, что в го­сти­ной по­бы­ва­ло еще одно лицо, уже после Пе­не­ло­пы. Это лицо были вы. Го­ло­ва моя за­кру­жи­лась, и мысли мои страш­но пе­ре­пу­та­лись. И тот­час что-то шеп­ну­ло мне, что крас­ка на вашей ноч­ной ру­баш­ке могла иметь со­вер­шен­но дру­гое зна­че­ние, неже­ли то, ко­то­рое я при­да­ва­ла ей до сих пор. «Если надо по­до­зре­вать того, кто был в этой ком­на­те по­след­ним, по­ду­ма­ла я, то вор не Пе­не­ло­па, а ми­стер Фр­эн­клин Блэк!»

Если бы речь шла о дру­гом джентль­мене, я думаю, было бы стыд­но по­до­зре­вать его в во­ров­стве.

Но одна мысль, что вы стали со мною на одну доску и что я, имея в руках вашу ноч­ную ру­баш­ку, по­лу­чаю воз­мож­ность из­ба­вить вас от по­зо­ра, — одна мысль об этом, го­во­рю я, сэр, от­кры­ва­ла пе­ре­до мной такую воз­мож­ность за­слу­жить ваше рас­по­ло­же­ние, что я пе­ре­ш­ла слепо, как го­во­рит­ся, от по­до­зре­ния к убеж­де­нию. Я тот­час же ре­ши­ла, что вы хло­по­та­ли боль­ше всех о том, чтобы по­слать за по­ли­ци­ей, толь­ко для того, чтобы об­ма­нуть всех нас, и что рука, взяв­шая алмаз мисс Рэ­чель, ни­ко­им об­ра­зом не могла при­над­ле­жать ни­ко­му дру­го­му, кроме вас.

Когда я вер­ну­лась в люд­скую, раз­дал­ся зво­нок к на­ше­му обеду. Был уже пол­день. А ма­те­рию для новой ру­баш­ки еще пред­сто­я­ло до­стать. Была толь­ко одна воз­мож­ность до­стать ее. За обе­дом я при­тво­ри­лась боль­ною и, таким об­ра­зом, по­лу­чи­ла в свое рас­по­ря­же­ние весь про­ме­жу­ток вре­ме­ни до чая.

Чем я за­ни­ма­лась, когда весь дом думал, что я лежу в по­сте­ли в своей ком­на­те, и как я про­ве­ла ночь, опять при­тво­рив­шись боль­ною за чаем, когда меня опять от­пра­ви­ли в по­стель, — нет на­доб­но­сти рас­ска­зы­вать. Сыщик Кафф узнал все это, если не узнал ни­че­го более. А я могу до­га­дать­ся, каким об­ра­зом. Меня узна­ли (хотя я и не под­ни­ма­ла вуали) во фри­зин­голл­ской лавке. На­про­тив меня ви­се­ло зер­ка­ло у того при­лав­ка, где я по­ку­па­ла по­лот­но, и в этом зер­ка­ле, я уви­де­ла, как один из ла­воч­ни­ков, ука­зав на мое плечо, шеп­нул что-то дру­го­му. И ве­че­ром, когда я тай­ком си­де­ла за ра­бо­той, за­пер­шись в своей ком­на­те, я слы­ша­ла за две­рью ды­ха­ние слу­жа­нок, по­до­зре­вав­ших меня.

Мне это было без­раз­лич­но тогда, без­раз­лич­но это мне и те­перь. Ведь в пят­ни­цу утром, за несколь­ко часов до того, как сыщик Кафф вошел в дом, новая ноч­ная ру­баш­ка, — вза­мен той, ко­то­рую я взяла у вас, — была сшита, вы­сти­ра­на, вы­су­ше­на, вы­гла­же­на, по­ме­че­на, сло­же­на так, как обыч­но прач­ки скла­ды­ва­ли все дру­гие ру­баш­ки, и бла­го­по­луч­но ле­жа­ла в вашем ко­мо­де.

Нече­го было бо­ять­ся (если бы белье в доме стали осмат­ри­вать), что но­виз­на ноч­ной ру­баш­ки вы­даст меня. Весь запас ва­ше­го белья был новый, оно было сшито, ве­ро­ят­но, в то время, когда вы вер­ну­лись из-за гра­ни­цы.

Потом при­е­хал сыщик Кафф и воз­бу­дил ве­ли­кое удив­ле­ние во всех, объ­явив, что он ду­ма­ет о пятне на двери.

Я по­до­зре­ва­ла вас (как я вам при­зна­лась) боль­ше по­то­му, что мне хо­те­лось счи­тать вас ви­нов­ным, чем по ка­ким-ли­бо дру­гим при­чи­нам. А сыщик дошел до та­ко­го же за­клю­че­ния со­вер­шен­но дру­гим путем. Но одеж­да, слу­жив­шая един­ствен­ною ули­кою про­тив вас, на­хо­ди­лась в моих руках! И ни одной живой душе не было это из­вест­но, вклю­чая и вас са­мо­го! Боюсь ска­зать вам, что я чув­ство­ва­ла, когда ду­ма­ла об этом, па­мять обо мне ста­нет вам нена­вист­на".

В этом месте Бет­те­редж под­нял глаза от пись­ма.

— Ни од­но­го про­блес­ка света до сих пор, ми­стер Фр­эн­клин, — ска­зал ста­рик, сни­мая свои тя­же­лые очки в че­ре­па­хо­вой опра­ве и от­тал­ки­вая ис­по­ведь Ро­зан­ны Спир­ман. — При­шли вы к ка­ко­му-ни­будь ло­ги­че­ско­му за­клю­че­нию, сэр, пока я читал?

— Кон­чай­те пре­жде пись­мо, Бет­те­редж; может быть, конец его даст нам ключ в руки, а потом я вам скажу слова два.

— Очень хо­ро­шо, сэр. Пусть глаза мои от­дох­нут немнож­ко, а потом я опять буду про­дол­жать. А пока, ми­стер Фр­эн­клин, не желаю то­ро­пить вас, но не на­мек­не­те ли вы мне хоть сло­вом, нашли ли выход из этой ужас­ной пу­та­ни­цы?

— Я поеду в Лон­дон, — ска­зал я, — по­со­ве­то­вать­ся с ми­сте­ром Бреф­фом.

Если он не смо­жет мне по­мочь…

— Да, сэр?

— И если сыщик не за­хо­чет оста­вить сво­е­го уеди­не­ния в Дор­кин­ге…

— Не за­хо­чет, ми­стер Фр­эн­клин.

— Тогда, Бет­те­редж, — на­сколь­ко я вижу те­перь, — все мои сред­ства ис­чер­па­ны. Кроме ми­сте­ра Бреф­фа и сы­щи­ка, я не знаю ни одной живой души, ко­то­рая могла бы быть хоть сколь­ко-ни­будь по­лез­на для меня.

Едва эти слова со­рва­лись с моих губ, как кто-то по­сту­чал­ся в двери ком­на­ты. На лице Бет­те­реджа вы­ра­зи­лись и удив­ле­ние и до­са­да, что нам по­ме­ша­ли.

— Вой­ди­те, — крик­нул он с раз­дра­же­ни­ем, — кто бы вы ни были.

Дверь от­во­ри­лась, и спо­кой­но вошел че­ло­век самой за­ме­ча­тель­ной на­руж­но­сти, какую я ко­гда-ли­бо видел. Судя по его фи­гу­ре и дви­же­ни­ям, он был еще молод. Лицом же он ка­зал­ся стар­ше Бет­те­реджа. Цвет лица его был смуг­лый, как у цы­га­на, худые щеки глу­бо­ко впали, и скулы резко вы­да­ва­лись.

Нос был тон­ко­го очер­та­ния и формы, часто встре­ча­ю­щей­ся у древ­них на­ро­дов Во­сто­ка и так редко по­па­да­ю­щей­ся среди более мо­ло­дых на­ро­дов За­па­да. Лоб был вы­со­кий. Мор­щин и скла­док на лице было бес­чис­лен­ное мно­же­ство. И на этом стран­ном лице — глаза, еще более стран­ные, неж­ней­ше­го ка­ре­го цвета; за­дум­чи­вые и пе­чаль­ные, глу­бо­ко за­пав­шие, — они смот­ре­ли на вас (по край­ней мере, так было со мною) и при­ко­вы­ва­ли ваше вни­ма­ние силою соб­ствен­ной воли. При­бавь­те к этому шапку гу­стых, ко­рот­ко остри­жен­ных волос, ко­то­рые по ка­кой-то при­хо­ти при­ро­ды ли­ши­лись сво­е­го цвета самым уди­ви­тель­ным и при­чуд­ли­вым об­ра­зом. Свер­ху, на ма­куш­ке они еще со­хра­ни­ли свой при­род­ный гу­стой чер­ный цвет. С обеих же сто­рон го­ло­вы, без ма­лей­ше­го по­сте­пен­но­го пе­ре­хо­да к се­ре­дине, ко­то­рый умень­шил бы силу необык­но­вен­но­го кон­тра­ста, они были со­вер­шен­но белы. Гра­ни­ца между этими двумя цве­та­ми не была ров­ной. В одном месте белые во­ло­сы пе­ре­хо­ди­ли в чер­ные, а в дру­гом чер­ные — в белые. Я смот­рел на этого че­ло­ве­ка с лю­бо­пыт­ством, ко­то­рое — стыд­но ска­зать — со­вер­шен­но не мог обуз­дать. Его мяг­кие карие глаза крот­ко взгля­ну­ли на меня, и он от­ве­тил на мою неволь­ную гру­бость (я вы­та­ра­щил на него глаза) из­ви­не­ни­ем, ко­то­ро­го, по моему убеж­де­нию, я со­всем не за­слу­жил.

— Из­ви­ни­те, — ска­зал он, — я не знал, что ми­стер Бет­те­редж занят.

Он вынул из кар­ма­на бу­маж­ку и подал ее Бет­те­реджу.

— Спи­сок на бу­ду­щую неде­лю, — про­из­нес он.

Глаза его опять устре­ми­лись на меня, и он вышел из ком­на­ты Так же тихо, как вошел.

— Кто это? — спро­сил я.

— По­мощ­ник ми­сте­ра Канди, — от­ве­тил Бет­те­редж. — Кста­ти, ми­стер Фр­эн­клин, вы с огор­че­ни­ем узна­е­те, что ма­лень­кий док­тор не вы­здо­ро­вел еще от бо­лез­ни, ко­то­рую он схва­тил, воз­вра­ща­ясь домой с обеда в день рож­де­ния мисс Рэ­чель. Чув­ству­ет он себя до­воль­но хо­ро­шо, но по­те­рял па­мять в го­ряч­ке, и с тех пор она почти к нему не воз­вра­ща­лась. Весь труд па­да­ет на его по­мощ­ни­ка. Прак­ти­ка у него силь­но со­кра­ти­лась, оста­лись одни бед­ные.

Они ведь не могут вы­би­рать. Они долж­ны при­ми­рить­ся и с че­ло­ве­ком пе­го­во­ло­сым и за­го­ре­лым по-цы­ган­ски, иначе вовсе оста­нут­ся без врача.

— Вы, ка­жет­ся, не лю­би­те его, Бет­те­редж?

— Никто его не любит, сэр.

— По­че­му же он так непо­пу­ля­рен?

— Сама его на­руж­ность про­тив него. Потом, ходят слухи, что ми­стер Канди взял его с весь­ма со­мни­тель­ной ре­пу­та­ци­ей. Ни­ко­му неиз­вест­но, от­ку­да он.

Здесь нет у него ни од­но­го при­я­те­ля. Как же мо­же­те вы ожи­дать, сэр, чтобы после всего этого его кто-ни­будь любил?

— Ра­зу­ме­ет­ся, никак нель­зя ожи­дать. Могу я спро­сить, что ему нужно было от вас, когда он от­да­вал вам эту бу­маж­ку?

— Он при­нес мне спи­сок боль­ных, сэр, ко­то­рым тре­бу­ет­ся вино. Ми­ле­ди все­гда раз­да­ва­ла хо­ро­ший порт­вейн и херес бед­ным боль­ным, и мисс Рэ­чель же­ла­ет про­дол­жать этот обы­чай. Вре­ме­на пе­ре­ме­ни­лись! Вре­ме­на пе­ре­ме­ни­лись!

Помню, как ми­стер Канди сам при­но­сил этот спи­сок моей гос­по­же. А те­перь по­мощ­ник ми­сте­ра Канди при­но­сит этот спи­сок — мне. Я до­чи­таю пись­мо, если вы поз­во­ли­те, сэр, — ска­зал Бет­те­редж, опять при­дви­гая к себе ис­по­ведь Ро­зан­ны Спир­ман. — Неве­се­ло чи­тать, уве­ряю вас. Но все-та­ки это от­вле­ка­ет меня от моих пе­чаль­ных мыс­лей о про­шлом.

Он надел очки и мрач­но по­ка­чал го­ло­вой:

— Есть здра­вый смысл, сэр, в нашем по­ве­де­нии, когда мы по­яв­ля­ем­ся на свет божий. Каж­дый из нас более или менее со­про­тив­ля­ет­ся этому по­яв­ле­нию.

И мы со­вер­шен­но правы в этом, все до од­но­го.

По­мощ­ник ми­сте­ра Канди про­из­вел на меня такое силь­ное впе­чат­ле­ние, что я не мог немед­лен­но про­гнать его из своих мыс­лей. Я про­пу­стил мимо ушей по­след­нее фи­ло­соф­ское из­ре­че­ние Бет­те­реджа и вер­нул­ся к во­про­су о пегом че­ло­ве­ке.

— Как его зовут? — спро­сил я.

— У него пре­без­об­раз­ное имя, — угрю­мо от­ве­тил Бет­те­редж:

— Эзра Джен­нингс.


Глава 5


Со­об­щив мне имя по­мощ­ни­ка ми­сте­ра Канди, Бет­те­редж, по-ви­ди­мо­му, решил, что он по­тра­тил до­ста­точ­но вре­ме­ни на такой ни­чтож­ный пред­мет, и снова при­нял­ся за пись­мо Ро­зан­ны Спир­ман.

Я сидел у окна, ожи­дая, пока он кон­чит. Ма­ло-по­ма­лу впе­чат­ле­ние, про­из­ве­ден­ное Эзрой Джен­нинг­сом на меня (хотя в том по­ло­же­нии, в каком был я, ка­за­лось со­вер­шен­но непо­нят­ным, чтобы ка­кое-ни­будь че­ло­ве­че­ское су­ще­ство могло про­из­ве­сти на меня какое бы то ни было впе­чат­ле­ние), из­гла­ди­лось из души моей. Мысли мои вер­ну­лись в преж­нюю колею. Я еще раз пе­ре­брал в го­ло­ве тот план, ко­то­рый на­ко­нец со­ста­вил для бу­ду­щих своих дей­ствий.

Вер­нуть­ся в Лон­дон в этот же день, рас­ска­зать все ми­сте­ру Бреф­фу и на­ко­нец — "то было всего важ­нее — до­бить­ся (все равно ка­ки­ми спо­со­ба­ми и ценой каких жертв) лич­но­го сви­да­ния с Рэ­чель, — вот каков был мой план, на­сколь­ко я был спо­со­бен со­ста­вить его в то время. Оста­вал­ся еще час до от­прав­ле­ния по­ез­да; оста­ва­лась сла­бая на­деж­да, что Бет­те­редж может найти в непро­чи­тан­ной еще части пись­ма Ро­за­ны Спир­ман что-ни­будь, что по­лез­но мне было бы знать, пре­жде чем я остав­лю дом, в ко­то­ром про­пал алмаз. Этого я и до­жи­дал­ся те­перь.

Пись­мо за­кан­чи­ва­лось в сле­ду­ю­щих вы­ра­же­ни­ях:

"Вам не надо сер­дить­ся на меня, ми­стер Фр­эн­клин, даже если я чуть-чуть по­тор­же­ство­ва­ла, узнав, что держу в руках всю вашу бу­дущ­ность. Тре­во­га и опа­се­ния скоро опять вер­ну­лись ко мне. Зная мне­ние сы­щи­ка Каффа о про­па­же ал­ма­за, можно было пред­по­ло­жить, что он нач­нет с осмот­ра на­ше­го белья и одеж­ды. В ком­на­те моей не было места, — в целом доме не было места, — ко­то­рое, по моему мне­нию, укры­лось бы от обыс­ка. Как спря­тать вашу ноч­ную ру­баш­ку, чтобы сыщик Кафф не смог ее найти, и как сде­лать это, не теряя ни ми­ну­ты дра­го­цен­но­го вре­ме­ни? Нелег­ко было от­ве­тить на такие во­про­сы. Моя нере­ши­тель­ность кон­чи­лась тем, что я при­ду­ма­ла спо­соб, ко­то­рый, может быть, за­ста­вит вас по­сме­ять­ся. Я раз­де­лась и на­де­ла вашу ноч­ную ру­баш­ку на себя. Вы но­си­ли ее — и на ми­ну­ту я по­чув­ство­ва­ла удо­воль­ствие, надев ее после вас.

Новое из­ве­стие, до­шед­шее до нас в люд­ской, по­ка­за­ло, что я не опоз­да­ла ни на ми­ну­ту, надев на себя вашу ноч­ную ру­баш­ку. Сыщик Кафф по­же­лал ви­деть книгу, в ко­то­рой за­пи­сы­ва­лось гряз­ное белье.

Я от­нес­ла эту книгу в го­сти­ную ми­ле­ди. Мы с сы­щи­ком встре­ча­лись не раз в преж­нее время. Я была уве­ре­на, что он узна­ет меня, — и не была уве­ре­на в том, как он по­сту­пит, когда уви­дит, что я служу в доме, где про­па­ла цен­ная вещь. Я по­чув­ство­ва­ла, что в таком со­сто­я­нии для меня будет об­лег­че­ни­ем сразу встре­тить­ся с ним и узнать тот­час самое худ­шее.

Когда я по­да­ла ему книгу, он по­смот­рел на меня, как будто был со мной со­вер­шен­но незна­ком, и осо­бен­но веж­ли­во по­бла­го­да­рил меня за то, что я при­нес­ла ее. Я по­ду­ма­ла, что и то и дру­гое — дур­ной знак. Неиз­вест­но, что он мог ска­зать обо мне за спи­ной; неиз­вест­но, как скоро могла я быть обыс­ка­на и очу­тить­ся в тюрь­ме по по­до­зре­нию. В это время при­ш­ла пора ва­ше­го воз­вра­ще­ния с же­лез­ной до­ро­ги, куда вы ез­ди­ли про­во­жать ми­сте­ра Год­ф­ри Эбль­у­ай­та, и я пошла в нашу лю­би­мую аллею в ку­стар­ни­ке, до­ждать­ся но­во­го слу­чая по­го­во­рить с вами — по­след­не­го слу­чая, как я пред­по­ла­га­ла, ко­то­рый еще мог пред­ста­вить­ся мне.

Вы не яви­лись, и, что было еще хуже, ми­стер Бет­те­редж и сыщик Кафф про­шли мимо места, где я пря­та­лась, — и сыщик уви­дел меня.

После этого мне ни­че­го не оста­ва­лось, как вер­нуть­ся на свое место, к своей ра­бо­те, пока со мной не слу­чи­лись еще новые беды. В тот мо­мент, когда я пе­ре­се­ка­ла тро­пин­ку, вы воз­вра­ща­лись с вок­за­ла. Вы шли прямо к ку­стар­ни­ку. Когда вы уви­де­ли меня, — я уве­ре­на, сэр, что вы меня уви­де­ли, — вы вдруг по­вер­ну­ли от меня в дру­гую сто­ро­ну, слов­но от за­чум­лен­ной, и вошли в дом.

Я про­бра­лась домой по чер­ной лест­ни­це. В те часы пра­чеч­ная была пу­стая, и я оста­ва­лась там одна. Я уже вам го­во­ри­ла, какие мысли Зы­бу­чие пески вы­зва­ли во мне. Эти мысли вер­ну­лись ко мне опять. Я спра­ши­ва­ла себя, что будет труд­нее сде­лать, если дела пой­дут таким об­ра­зом: пе­ре­не­сти рав­но­ду­шие ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка или прыг­нуть в Зы­бу­чие пески и по­ло­жить этим конец всему?

Бес­по­лез­но было бы тре­бо­вать от меня объ­яс­не­ния моего по­ве­де­ния в то время. Я при­ла­гаю все силы, и сама не могу по­нять его.

По­че­му я не оста­но­ви­ла вас, когда вы от­вер­ну­лись от меня таким же­сто­ким об­ра­зом? По­че­му не за­кри­ча­ла: "Ми­стер Фр­эн­клин, я долж­на ска­зать вам кое-что, ка­са­ю­ще­е­ся вас самих, и вы долж­ны вы­слу­шать и вы­слу­ша­е­те меня. Вы в моих руках, я держу вас в своей вла­сти, как го­во­рит­ся. Мало того, я имею сред­ства (если бы я толь­ко могла за­ста­вить вас по­ве­рить мне) быть по­лез­ной вам в бу­ду­щем. Ра­зу­ме­ет­ся, я никак не пред­по­ла­га­ла, что вы, джентль­мен, укра­ли алмаз толь­ко ради од­но­го удо­воль­ствия украсть его. Нет, Пе­не­ло­па слы­ша­ла, как мисс Рэ­чель, а я слы­ша­ла, как ми­стер Бет­те­редж го­во­ри­ли о вашей рас­то­чи­тель­но­сти и о ваших дол­гах. Для меня было ясно, что вы взяли алмаз для того, чтобы про­дать его или за­ло­жить и, таким об­ра­зом, до­стать день­ги, ко­то­рые были вам нужны. Ну, я могла бы на­звать вам од­но­го че­ло­ве­ка в Лон­доне, ко­то­рый дал бы вам взай­мы боль­шую сумму под залог этой вещи и не задал бы вам нескром­ных во­про­сов.

По­че­му я не за­го­во­ри­ла с вами! По­че­му я не за­го­во­ри­ла с вами!

Пер­вый, кто нашел меня в пу­стой пра­чеч­ной, была Пе­не­ло­па. Она давно уже знала мою тайну и де­ла­ла все воз­мож­ное, чтобы об­ра­зу­мить меня, — и де­ла­ла это лас­ко­во.

— Ах, — ска­за­ла она, — я знаю, по­че­му вы си­ди­те здесь од­на-оди­не­шень­ка и со­кру­ша­е­тесь. Луч­шее, что могло бы слу­чить­ся для вас, Ро­зан­на, это если бы ми­стер Фр­эн­клин уехал от­сю­да… Я думаю, что он скоро дол­жен будет оста­вить наш дом.

Мысль о воз­мож­ном вашем отъ­ез­де еще ни разу не при­хо­ди­ла мне в го­ло­ву.

Я не в силах была го­во­рить с Пе­не­ло­пой. Я могла толь­ко смот­реть на нее.

— Я толь­ко что ушла от мисс Рэ­чель, — про­дол­жа­ла Пе­не­ло­па, — и по­ря­доч­но-та­ки по­му­чи­лась из-за ее ка­при­зов. Она го­во­рит, что дома ей невы­но­си­мо оста­вать­ся, пока тут по­ли­цей­ский; она ре­ши­ла се­год­ня же пе­ре­го­во­рить с ми­ле­ди и зав­тра пе­ре­брать­ся к те­туш­ке Эбль­у­айт. Если она это сде­ла­ет, ми­стер Фр­эн­клин тот­час най­дет при­чи­ну для отъ­ез­да, по­верь­те!

Ко мне вер­ну­лась спо­соб­ность го­во­рить, когда я услы­ша­ла эти слова.

— Вы хо­ти­те ска­зать, что ми­стер Фр­эн­клин уедет с нею? — спро­си­ла я.

— Очень охот­но уехал бы, если бы она поз­во­ли­ла ему, но она не поз­во­лит.

Ему тоже до­ста­лось от ее ка­при­зов; он тоже у нее в неми­ло­сти, между тем как он сде­лал все, чтобы по­мочь ей, бед­няж­ка! Нет, нет! Если они не по­ми­рят­ся до зав­траш­не­го дня, вы уви­ди­те, что мисс Рэ­чель уедет в одну сто­ро­ну, а ми­стер Фр­эн­клин в дру­гую. Куда он от­пра­вит­ся, не могу ска­зать.

Но он не оста­нет­ся здесь, Ро­зан­на, после отъ­ез­да мисс Рэ­чель.

Мне уда­лось скрыть от­ча­я­ние, ко­то­рое я по­чув­ство­ва­ла при мысли о вашем отъ­ез­де. Ска­зать прав­ду, я уви­де­ла про­блеск на­деж­ды для себя в том, что между вами и мисс Рэ­чель слу­чи­лось се­рьез­ное недо­ра­зу­ме­ние.

— Вы не зна­е­те, — спро­си­ла я, — из-за чего они по­ссо­ри­лись?

— Виною всему мисс Рэ­чель, — ска­за­ла Пе­не­ло­па, — и, сколь­ко мне из­вест­но, это толь­ко ка­при­зы мисс Рэ­чель и боль­ше ни­че­го. Непри­ят­но мне огор­чать вас, Ро­зан­на, но не увле­кай­тесь мыс­лью, что ми­стер Фр­эн­клин по­ссо­рит­ся с нею. Он слиш­ком любит ее для этого!

Едва она про­из­нес­ла эти же­сто­кие слова, как к нам вошел ми­стер Бет­те­редж. Все слуги долж­ны были сойти в ниж­нюю залу. А от­ту­да мы долж­ны были по оче­ре­ди, одна за дру­гой, от­прав­лять­ся в ком­на­ту ми­сте­ра Бет­те­реджа, где нас будет до­пра­ши­вать сыщик Кафф.

Оче­редь моя на­сту­пи­ла после до­про­са гор­нич­ной ми­ле­ди и пер­вой слу­жан­ки.

Рас­спро­сы сы­щи­ка Каффа — хотя он их очень ис­кус­но мас­ки­ро­вал, — вско­ре по­ка­за­ли мне, что эти две жен­щи­ны (пер­вые враги мои в доме) под­смат­ри­ва­ли у моих две­рей в чет­верг после по­лу­дня и в тот же чет­верг ночью. Они до­ста­точ­но на­го­во­ри­ли сы­щи­ку, чтобы от­крыть ему часть ис­ти­ны. Он знал, что я тайно сшила ноч­ную ру­баш­ку, но оши­боч­но думал, что ру­баш­ка, за­пач­кан­ная крас­кой, при­над­ле­жит мне. Из того, что он мне ска­зал, яв­ство­ва­ло еще одно, хотя я это и не со­всем по­ня­ла. Он, ра­зу­ме­ет­ся, по­до­зре­вал, что я за­ме­ша­на в про­па­же ал­ма­за. Но в то же время он по­ка­зал мне — но без умыс­ла, как я по­ла­гаю, — что не на мне лежит глав­ная от­вет­ствен­ность за про­па­жу ал­ма­за.

Он, ка­жет­ся, думал, что я дей­ство­ва­ла по при­ка­за­нию ка­ко­го-то дру­го­го лица. Кто это дру­гое лицо, я так и не могла до­га­дать­ся тогда, не до­га­ды­ва­юсь и те­перь.

Одно было несо­мнен­но, что сыщик Кафф вовсе не по­до­зре­ва­ет ис­ти­ны. Вы были в без­опас­но­сти до тех пор, пока по будет най­де­на ваша ноч­ная ру­баш­ка, — но ни ми­ну­ты боль­ше.

Я ре­ши­ла спря­тать ру­баш­ку и вы­бра­ла место, из­вест­ное мне лучше дру­гих, — Зы­бу­чие пески.

Как толь­ко до­про­сы за­кон­чи­лись, я со­сла­лась на пер­вый же при­шед­ший мне в го­ло­ву пред­лог и вы­про­си­ла поз­во­ле­ние пойти по­ды­шать све­жим воз­ду­хом. Я от­пра­ви­лась прямо в Коббс-Голл, в кот­тедж ми­сте­ра Йол­лан­да. Его жена и дочь были моими дру­зья­ми. Не по­ду­май­те, что я до­ве­ри­ла им вашу тайну; я не до­ве­ри­ла ее ни­ко­му. Я толь­ко хо­те­ла на­пи­сать вам это пись­мо и снять с себя в без­опас­ном месте ноч­ную ру­баш­ку. Так как меня по­до­зре­ва­ли, я не могла сде­лать ни того, ни дру­го­го в нашем доме.

Те­перь я почти до­пи­са­ла мое длин­ное пись­мо, одна, в спальне Люси Йол­ланд. Когда оно будет коп­че­но, я сойду вниз, свер­нув ру­баш­ку и спря­тав ее под плащ. Я найду между ста­ры­ми ве­ща­ми в кухне мис­сис Йол­ланд ка­кой-ни­будь ящи­чек, чтоб со­хра­нить ру­баш­ку целой и сухой в моем тай­ни­ке.

А потом пойду к Зы­бу­чим пес­кам — не бой­тесь, следы моих шагов не вы­да­дут меня — и спря­чу вашу ноч­ную ру­баш­ку в песке, где ни одна живая душа не най­дет ее, если я сама не от­крою этой тайны.

А когда это будет сде­ла­но, что тогда?

Тогда, ми­стер Фр­эн­клин, у меня будет двой­ное ос­но­ва­ние еще раз по­пы­тать­ся ска­зать вам слова, ко­то­рых не смог­ла ска­зать до сих пор.

Во-пер­вых, мне необ­хо­ди­мо по­го­во­рить с вами до ва­ше­го отъ­ез­да, а не то я на­все­гда по­те­ряю эту воз­мож­ность. Во-вто­рых, меня успо­ка­и­ва­ет со­зна­ние, что если слова мои и рас­сер­дят вас, то ноч­ная ру­баш­ка будет смяг­ча­ю­щим об­сто­я­тель­ством. Если же эти ос­но­ва­ния не дадут мне силы вы­дер­жать хо­лод­ность, ко­то­рая до сих пор угне­та­ла меня (я го­во­рю о вашей хо­лод­но­сти со мною), то скоро при­дет конец и моим уси­ли­ям и моей жизни.

Да. Если я не смогу вос­поль­зо­вать­ся пер­вым пред­ста­вив­шим­ся мне слу­ча­ем, если вы своей хо­лод­но­стью опять от­пуг­не­те меня, я про­щусь со све­том, от­ка­зав­шим мне в сча­стье, ко­то­рое он дает дру­гим. Я про­щусь с жиз­нью, ко­то­рую ничто; кроме вашей доб­ро­ты, не может сде­лать для меня при­ят­ною. Не осуж­дай­те себя, сэр, если это кон­чит­ся таким об­ра­зом. Но по­ста­рай­тесь хоть немно­го по­жа­леть меня! Я по­за­бо­чусь, чтобы вы узна­ли о том, что я сде­ла­ла для вас, когда уже не буду в со­сто­я­нии ска­зать вам об этом сама. Ска­же­те ли вы тогда что-ни­будь лас­ко­вое обо мне тем же самым крот­ким тоном, каким вы го­во­ри­те с мисс Рэ­чель? Если вы это сде­ла­е­те и если су­ще­ству­ют духи, я верю, что мой дух это услы­шит и об­ра­ду­ет­ся.

Пора кон­чать пись­мо. Я до­ве­ла себя до слез. Как же я найду до­ро­гу к тай­ни­ку, если дам ненуж­ным сле­зам ослеп­лять мне глаза?

Кроме того, зачем смот­реть мрач­но на вещи? По­че­му не ве­рить, что все еще может кон­чить­ся хо­ро­шо? Я могу найти вас в хо­ро­шем рас­по­ло­же­нии духа се­год­ня, а если нет, мне, быть может, это удаст­ся зав­тра утром. Мое бед­ное без­об­раз­ное лицо не по­хо­ро­ше­ет от горя — ведь нет? Почем знать, может быть, я пи­са­ла все эти скуч­ные, длин­ные стра­ни­цы по­пу­сту? Я по­ло­жу их для без­опас­но­сти (не надо упо­ми­нать сей­час о дру­гой при­чине) в тай­ник вме­сте с ноч­ной ру­баш­кой. Труд­но мне было, очень труд­но пи­сать вам это пись­мо. О, если бы мы могли по­нять друг друга, с какою ра­до­стью разо­рва­ла бы я его!

Оста­юсь, сэр, пре­дан­но вас лю­бя­щая и скром­ная слуга ваша, Ро­зан­на Спир­ман".

Бет­те­редж молча до­чи­тал пись­мо. Ста­ра­тель­но вло­жил его в кон­верт и за­ду­мал­ся, опу­стив го­ло­ву и по­ту­пив глаза в землю.

— Бет­те­редж, — ска­зал я, — нет ли в конце пись­ма ка­ко­го-ни­будь на­ме­ка, ко­то­рый мог бы нам по­мочь?

Он под­нял глаза мед­лен­но и с тя­же­лым вздо­хом.

— Тут нет ни­че­го, что могло бы по­мочь вам, ми­стер Фр­эн­клин, — от­ве­тил он, — по­слу­шай­тесь моего со­ве­та и не вы­ни­май­те этого пись­ма из кон­вер­та до тех пор, пока ваши те­пе­реш­ние за­бо­ты не пре­кра­тят­ся. Оно очень огор­чит вас, когда бы вы ни про­чи­та­ли его. Не чи­тай­те его те­перь.


Глава 6


Я от­пра­вил­ся пеш­ком на стан­цию. Из­лишне го­во­рить, что меня со­про­вож­дал Га­б­ри­эль Бет­те­редж. Пись­мо на­хо­ди­лось у меня в кар­мане, а ноч­ная ру­баш­ка была спря­та­на в до­рож­ную сумку, — для того чтобы по­ка­зать то и дру­гое, пре­жде чем со­мкнуть глаза в эту ночь, ми­сте­ру Бреф­фу.

Мы молча вышли из дома. В пер­вый раз, с тех пор как я его знаю, ста­рик Бет­те­редж не знал, о чем со мной го­во­рить. Но так как с своей сто­ро­ны я дол­жен был ска­зать ему что-ни­будь, я сам начал раз­го­вор, как толь­ко мы вышли из ворот парка.

— Пре­жде чем уехать в Лон­дон, — начал я, — хочу за­дать вам два во­про­са.

Они имеют от­но­ше­ние ко мне са­мо­му и, думаю, несколь­ко уди­вят вас.

— Если толь­ко они вы­бьют из го­ло­вы моей пись­мо этой бед­ной де­вуш­ки, ми­стер Фр­эн­клин, пусть де­ла­ют со мною все, что толь­ко хотят. По­жа­луй­ста, уди­ви­те меня, сэр, как можно ско­рее.

— Пер­вый во­прос, Бет­те­редж, вот какой: не был ли я пьян ве­че­ром в день рож­де­ния Рэ­чель?

— Пьяны? Вы? — вос­клик­нул ста­рик. — На­про­тив, это как раз ваш боль­шой недо­ста­ток, ми­стер Фр­эн­клин, что вы пьете толь­ко за обе­дом, а уж потом — ни ка­пель­ки!

— Но день рож­де­ния — день осо­бен­ный. Я мог из­ме­нить своим по­сто­ян­ным при­выч­кам имен­но в этот вечер.

Бет­те­редж с ми­ну­ту раз­ду­мы­вал.

— Вы из­ме­ни­ли своим при­выч­кам, сэр, и я скажу вам, каким об­ра­зом. Вы ка­за­лись ужас­но нездо­ро­вым, и мы уго­во­ри­ли вас вы­пить несколь­ко ка­пель виски с водой, чтобы под­бод­рить вас немнож­ко.

— Я не при­вык к виски с водою. Очень может быть…

— По­го­ди­те, ми­стер Фр­эн­клин. Я знал, что вы не при­вык­ли, и налил вам полрюм­ки на­ше­го пя­ти­де­ся­ти­лет­не­го ста­ро­го ко­нья­ку и — стыд и срам мне! — раз­вел этот бла­го­род­ный на­пи­ток целым ста­ка­ном хо­лод­ной воды. Ре­бе­нок не мог бы опья­неть от этого, а тем более взрос­лый че­ло­век!

Я знал, что могу по­ло­жить­ся на его па­мять в делах та­ко­го рода.

Сле­до­ва­тель­но, пред­по­ло­жить, что я мог быть пьян, было ре­ши­тель­но невоз­мож­но. Я пе­ре­шел ко вто­ро­му во­про­су.

— До моей по­езд­ки за гра­ни­цу, Бет­те­редж, вы на­блю­да­ли меня, когда я был ре­бен­ком. Ска­жи­те мне прямо, не было ли че­го-ни­будь стран­но­го во мне, после того, как я за­сы­пал? За­ме­ча­ли вы ко­гда-ни­будь, чтобы я ходил во сне?

Бет­те­редж оста­но­вил­ся, по­смот­рев на меня с ми­ну­ту, по­ка­чал го­ло­вой и пошел даль­ше.

— Вижу, куда вы ме­ти­те, ми­стер Фр­эн­клин, — ска­зал он. — Вы ста­ра­е­тесь объ­яс­нить, каким об­ра­зом крас­ка могла очу­тить­ся на вашей ноч­ной ру­баш­ке без ва­ше­го ве­до­ма. Но вы на ты­ся­чи миль от ис­ти­ны, сэр. Раз­гу­ли­вать во сне? Да ни­ко­гда в жизни не де­ла­ли вы ни­че­го по­доб­но­го!

Опять я по­чув­ство­вал, что Бет­те­редж дол­жен быть прав. Ни дома, ни за гра­ни­цей — я ни­ко­гда не вел уеди­нен­но­го об­ра­за жизни. Если б я был лу­на­ти­ком, сотни людей долж­ны были бы за­ме­тить эту мою осо­бен­ность, и из уча­стия ко мне предо­сте­речь меня, чтобы я мог из­ба­вить­ся от этой бо­лез­ни.

И все-та­ки, до­пус­кая это, я ухва­тил­ся — с упор­ством, и есте­ствен­ным, и про­сти­тель­ным при по­доб­ных об­сто­я­тель­ствах, — за эти един­ствен­ные два объ­яс­не­ния, ко­то­рые могли осве­тить мне ужас­ное по­ло­же­ние, в каком я тогда на­хо­дил­ся. За­ме­тив, что я не удо­вле­тво­рил­ся его от­ве­та­ми, Бет­те­редж ис­кус­но на­мек­нул на по­сле­ду­ю­щие со­бы­тия в ис­то­рии Лун­но­го камня и раз­бил мои на­деж­ды в пух и прах, тот­час и на­все­гда.

— До­пу­стим, ваше пред­по­ло­же­ние пра­виль­но, но каким об­ра­зом оно при­ве­дет нас к от­кры­тию ис­ти­ны? Если счи­тать, что ноч­ная ру­баш­ка яв­ля­ет­ся до­ка­за­тель­ством, — а я этому не верю, — вы не толь­ко пе­ре­пач­ка­лись крас­кою от двери, сами того не зная, но также и взяли алмаз, сами не зная того.

Пра­виль­но ли я го­во­рю?

— Со­вер­шен­но пра­виль­но. Про­дол­жай­те.

— Очень хо­ро­шо, сэр. Пред­по­ло­жим, что вы были пьяны или, как лу­на­тик, хо­ди­ли во сне, когда взяли алмаз. Это объ­яс­ня­ет то, что слу­чи­лось в ночь после дня рож­де­ния. Но каким об­ра­зом это объ­яс­нит то, что слу­чи­лось после?

Алмаз был от­ве­зен в Лон­дон. Алмаз был за­ло­жен ми­сте­ру Лю­ке­ру. Разве вы сде­ла­ли то и дру­гое, сами не зная того? Разве вы были пьяны, когда я про­во­жал вас в каб­ри­о­ле­те в суб­бо­ту ве­че­ром? И разве вы во сне пошли к ми­сте­ру Лю­ке­ру, после того как поезд довез вас до Лон­до­на? Из­ви­ни­те меня, если я скажу, ми­стер Фр­эн­клин, что это дело так рас­стро­и­ло вас, что вы еще не в со­сто­я­нии рас­суж­дать. Чем ско­рее вы по­со­ве­ту­е­тесь с ми­сте­ром Бреф­фом, тем ско­рее вы­бе­ре­тесь из без­вы­ход­но­го по­ло­же­ния, в какое те­перь по­па­ли.

Мы дошли до стан­ции ми­ну­ты за две до от­хо­да по­ез­да.

Я то­роп­ли­во пе­ре­дал Бет­те­реджу мой адрес в Лон­доне, чтобы он мог на­пи­сать мне, если это будет нужно, обе­щая со своей сто­ро­ны со­об­щить ему, если и у меня будут но­во­сти. Сде­лав это и уже про­ща­ясь с ним, я слу­чай­но взгля­нул в сто­ро­ну лотка с кни­га­ми и га­зе­та­ми. Там опять стоял этот необык­но­вен­ный че­ло­век, по­мощ­ник ми­сте­ра Канди, раз­го­ва­ри­вая с хо­зя­и­ном лотка. В ту же ми­ну­ту глаза наши встре­ти­лись. Эзра Джен­нингс снял шляпу. Я от­ве­тил на по­клон и сел в вагон, когда поезд уже тро­нул­ся. Мне ка­жет­ся, для меня было об­лег­че­ни­ем ду­мать о со­всем по­сто­рон­них пред­ме­тах. Как бы то ни было, я пу­стил­ся в об­рат­ный путь, на­прав­ля­ясь к ми­сте­ру Бреф­фу, и это имело для меня огром­ное зна­че­ние; до­ро­гой я раз­ду­мы­вал с удив­ле­ни­ем, — со­зна­юсь, до­воль­но неле­пым, — что видел че­ло­ве­ка с пе­ги­ми во­ло­са­ми два­жды за один день!

Я при­е­хал в Лон­дон в такой час, что у меня не было ни­ка­кой на­деж­ды за­стать ми­сте­ра Бреф­фа в его кон­то­ре. Я по­ехал по­это­му с вок­за­ла прямо к нему домой в Хэмп­стед и по­тре­во­жил ста­ро­го стряп­че­го, ко­то­рый один-оди­не­ше­нек дре­мал у себя в сто­ло­вой, с лю­би­мой мось­кой на ко­ле­нях и с бу­тыл­кой вина под рукой.

Дей­ствие, про­из­ве­ден­ное моим рас­ска­зом на ми­сте­ра Бреф­фа, лучше всего пе­ре­дам, опи­сав, что он стал после этого де­лать. Вы­слу­шав меня до конца, он при­ка­зал раз­ве­сти огонь, при­не­сти креп­ко­го чаю в ка­би­нет и велел пе­ре­дать своим дамам, чтоб они не тре­во­жи­ли нас ни под каким пред­ло­гом.

Рас­по­ря­див­шись таким об­ра­зом, он сна­ча­ла рас­смот­рел ноч­ную ру­баш­ку, а потом стал чи­тать пись­мо Ро­зан­ны Спир­ман.

Про­чи­тав пись­мо, ми­стер Брефф за­го­во­рил со мною в пер­вый раз с тех пор, как мы за­пер­лись в его ка­би­не­те.

— Фр­эн­клин Блэк, — ска­зал ста­рый джентль­мен, — это очень се­рьез­ное дело во всех от­но­ше­ни­ях. По-мо­е­му, оно ка­са­ет­ся Рэ­чель так же близ­ко, как и вас. Ее стран­ное по­ве­де­ние те­перь уже не тайна. Она уве­ре­на, что вы укра­ли алмаз.

Я долго бо­рол­ся с собой, от­тал­ки­вая этот воз­му­ти­тель­ный вывод. Но он все же неиз­беж­но на­вя­зы­вал­ся мне. На­ме­ре­ние до­бить­ся лич­но­го сви­да­ния с Рэ­чель ос­но­вы­ва­лось, прав­ду ска­зать, имен­но на том утвер­жде­нии, ко­то­рое те­перь вы­ска­зал ми­стер Брефф.

— Пер­вый шаг, какой сле­ду­ет те­перь сде­лать, — про­дол­жал стряп­чий, — это об­ра­тить­ся к Рэ­чель. Она мол­ча­ла до сих пор по при­чи­нам, ко­то­рые я, зная ее ха­рак­тер, легко могу по­нять, но после того, что слу­чи­лось, невоз­мож­но более сно­сить это мол­ча­ние. Ее надо убе­дить или при­ну­дить ска­зать нам, по­че­му она уве­ре­на, что имен­но вы взяли Лун­ный ка­мень. Есть на­деж­да, что все это дело, ко­то­рое ка­жет­ся нам таким се­рьез­ным, об­ра­тит­ся в ничто, если нам удаст­ся пе­ре­ло­мить Рэ­чель и убе­дить ее вы­ска­зать­ся.

— Это очень успо­ко­и­тель­ное мне­ние для меня, — ска­зал я. — При­зна­юсь, мне хо­те­лось бы знать…

— Вам хо­те­лось бы знать, чем я обос­но­вы­ваю свое мне­ние, — пе­ре­бил ми­стер Брефф. — Я могу объ­яс­нить вам это в две ми­ну­ты. Пой­ми­те, во-пер­вых, что я смот­рю на дело с юри­ди­че­ской точки зре­ния. Для меня во­прос со­сто­ит в улике. Очень хо­ро­шо! Улика ока­зы­ва­ет­ся несо­сто­я­тель­ной с са­мо­го на­ча­ла в одном важ­ном пунк­те.

— В каком?

— Вы сей­час услы­ши­те. Со­гла­сен, что метка на ноч­ной ру­баш­ке до­ка­зы­ва­ет, что эта ру­баш­ка ваша. Со­гла­сен, что пятно от крас­ки до­ка­зы­ва­ет, что эта ноч­ная ру­баш­ка ис­пач­ка­на крас­кой на двери Рэ­чель. Но где до­ка­за­тель­ства, что эта ноч­ная ру­баш­ка была на вас?

Это со­об­ра­же­ние на­элек­три­зо­ва­ло меня. До этой ми­ну­ты оно не при­хо­ди­ло мне в го­ло­ву.

— Что до этого, — про­дол­жал стряп­чий, взяв в руки при­зна­ние Ро­зан­ны Спир­ман, — то я по­ни­маю, пись­мо непри­ят­но для вас. По­ни­маю, что вы не ре­ша­е­тесь ана­ли­зи­ро­вать его с чисто объ­ек­тив­ной точки зре­ния. Но я на­хо­жусь не в таком по­ло­же­нии, как вы. Ос­но­вы­ва­ясь на своем юри­ди­че­ском опыте, я могу рас­смат­ри­вать этот до­ку­мент, как рас­смат­ри­вал бы вся­кий дру­гой. Не упо­ми­ная о том, что эта жен­щи­на была во­ров­кой, я толь­ко за­ме­чу, что ее пись­мо до­ка­зы­ва­ет, по ее соб­ствен­но­му при­зна­нию, на­сколь­ко ис­кус­ной об­ман­щи­цей она была, — по­это­му я имею право по­до­зре­вать, что она ска­за­ла вам не всю прав­ду. Не стану сей­час рас­суж­дать о том, могла или не могла она это сде­лать. Скажу толь­ко, что если Рэ­чель по­до­зре­ва­ет вас лишь из-за одной этой ноч­ной ру­баш­ки, можно почти на­вер­ное ска­зать, что эту ру­баш­ку по­ка­за­ла ей Ро­зан­на Спир­ман. Эта жен­щи­на при­зна­ет­ся в своем пись­ме, что она рев­но­ва­ла к Рэ­чель, что она под­ме­ня­ла ее розы в вазе, что она ви­де­ла про­блеск на­деж­ды для себя в ссоре между Рэ­чель и вами. Не стану спра­ши­вать, кто взял Лун­ный ка­мень (чтобы до­стиг­нуть своей цели, Ро­зан­на Спир­ман взяла бы пять­де­сят Лун­ных кам­ней), — скажу толь­ко, что ис­чез­но­ве­ние ал­ма­за дало этой влюб­лен­ной во­ров­ке удоб­ный слу­чай по­ссо­рить вас с Рэ­чель на всю жизнь. Она не ре­ши­лась ли­шить себя жизни тогда, вспом­ни­те это! И я ре­ши­тель­но утвер­ждаю, что по сво­е­му ха­рак­те­ру и по­ло­же­нию она была вполне спо­соб­на вос­поль­зо­вать­ся слу­ча­ем украсть ка­мень.

Что вы на это ска­же­те?

— Нечто по­доб­ное мельк­ну­ло в моих мыс­лях, как толь­ко я рас­пе­ча­тал пись­мо, — от­ве­тил я.

— Имен­но! А когда вы про­чли пись­мо, вы по­жа­ле­ли эту бед­ную де­вуш­ку, и у вас не хва­ти­ло духу за­по­до­зрить ее. Это де­ла­ет вам честь, лю­без­ный сэр, это де­ла­ет вам честь!

— Но, по­ло­жим, ока­жет­ся, что эта ноч­ная ру­баш­ка была на мне. Тогда что?

— Я не вижу, как это может быть до­ка­за­но, — ска­зал ми­стер Брефф. — Но если до­пу­стить, что это пред­по­ло­же­ние воз­мож­но, до­ка­зать вашу неви­нов­ность будет не легко. Не ста­нем сей­час вхо­дить в это. По­до­ждем и по­смот­рим, за­по­до­зри­ла ли вас Рэ­чель толь­ко на ос­но­ва­нии улики, какой яв­ля­ет­ся ноч­ная ру­баш­ка.

— Боже! Как хлад­но­кров­но го­во­ри­те вы о том, что Рэ­чель по­до­зре­ва­ет меня! — вспы­лил я. — Какое право имеет она по­до­зре­вать в во­ров­стве на ос­но­ва­нии какой бы то ни было улики?

— Весь­ма ра­зум­ный во­прос, лю­без­ный сэр. Несколь­ко го­ря­чо пред­ло­жен­ный, но все-та­ки сто­я­щий вни­ма­ния. То, что при­во­дит в недо­уме­ние вас, при­во­дит в недо­уме­ние и меня. По­ищи­те в своей па­мя­ти и ска­жи­те мне, не про­изо­шло ли че­го-ни­будь, когда вы го­сти­ли в доме леди Ве­рин­дер, та­ко­го, что за­ста­ви­ло бы ее усо­мнить­ся в вашей чест­но­сти, или, ска­жем, хотя бы (пусть даже и неосно­ва­тель­но) в ваших нрав­ствен­ных прин­ци­пах во­об­ще?

В непре­одо­ли­мом вол­не­нии я вско­чил с места. Во­прос стряп­че­го впер­вые после отъ­ез­да моего из Ан­глии на­пом­нил мне о том, что дей­стви­тель­но про­изо­шло у леди Ве­рин­дер.

Я имел неосто­рож­ность (нуж­да­ясь, по обык­но­ве­нию, в то время в день­гах) взять неко­то­рую сумму взай­мы у со­дер­жа­те­ля неболь­шо­го ре­сто­ра­на в Па­ри­же, ко­то­ро­му я был хо­ро­шо из­ве­стен, как его по­сто­ян­ный по­се­ти­тель. Для упла­ты на­зна­чен был срок, а когда он на­стал, я не смог сдер­жать сво­е­го слова, как это часто слу­ча­ет­ся с ты­ся­чью дру­гих чест­ных людей. Я по­слал этому че­ло­ве­ку век­сель. Под­пись моя, к несча­стью, была хо­ро­шо из­вест­на на по­доб­ных до­ку­мен­тах: ему не уда­лось пе­ре­про­дать его. Дела его при­шли в бес­по­ря­док, и его род­ствен­ник, фран­цуз­ский стряп­чий, при­е­хал ко мне в Ан­глию и стал на­ста­и­вать, чтобы я за­пла­тил ему свой долг. Это был че­ло­век весь­ма вспыль­чи­вый, и он вы­брал невер­ный тон для объ­яс­не­ний. С обеих сто­рон было ска­за­но много рез­ко­стей; те­туш­ка и Рэ­чель, к несча­стью, на­хо­ди­лись в со­сед­ней ком­на­те и слы­ша­ли наш раз­го­вор. Леди Ве­рин­дер вошла к нам и за­хо­те­ла непре­мен­но узнать, что слу­чи­лось. Фран­цуз по­ка­зал дан­ную ему до­ве­рен­ность и объ­явил, что я ви­но­ват в ра­зо­ре­нии бед­но­го че­ло­ве­ка, ко­то­рый по­ве­рил в мою чест­ность. Те­туш­ка немед­лен­но вы­пла­ти­ла ему день­ги и ото­сла­ла его. Она, ра­зу­ме­ет­ся, на­столь­ко знала меня, что не раз­де­ля­ла мне­ния фран­цу­за обо мне. Но она была оскорб­ле­на моей небреж­но­стью и спра­вед­ли­во рас­сер­ди­лась на меня за то, что я по­ста­вил себя в по­ло­же­ние, ко­то­рое без ее вме­ша­тель­ства могло бы сде­лать­ся очень непри­ят­ным. Мать ли рас­ска­за­ла ей обо всем, или Рэ­чель сама услы­ша­ла об этом из со­сед­ней ком­на­ты, не могу ска­зать. Но толь­ко она по-сво­е­му, ро­ман­ти­че­ски и свы­со­ка, взгля­ну­ла на этот слу­чай. Я был «без­ду­шен», я был «небла­го­ро­ден», я «не имел пра­вил», неиз­вест­но, «что я мог сде­лать потом», — сло­вом, она на­го­во­ри­ла мне таких же­сто­ких вещей, каких я еще не слы­хи­вал ни от одной мо­ло­дой де­вуш­ки. Раз­рыв между нами про­дол­жал­ся весь сле­ду­ю­щий день. На тре­тий день мне уда­лось по­ми­рить­ся с ней, и я пе­ре­стал ду­мать об этом. Не при­пом­ни­ла ли Рэ­чель этот несчаст­ный слу­чай в ту кри­ти­че­скую ми­ну­ту, когда мое право на ее ува­же­ние снова, и го­раз­до се­рьез­нее, было по­став­ле­но под во­прос? Ми­стер Брефф, когда я рас­ска­зал ему все, тот­час от­ве­тил утвер­ди­тель­но.

— Он дол­жен был по­вли­ять на нее, — от­ве­тил он се­рьез­но, — и я, ради вас са­мо­го, желал бы, чтобы этого не про­изо­шло. Од­на­ко мы с вами от­кры­ли, что это об­сто­я­тель­ство по­вре­ди­ло вам, и, по край­ней мере, вы­яс­ни­ли хоть одну за­гад­ку. Не вижу, что могли бы мы сде­лать даль­ше. Сле­ду­ю­щий наш шаг в этом след­ствии дол­жен при­ве­сти нас к Рэ­чель.

Он встал и начал в за­дум­чи­во­сти хо­дить взад и впе­ред по ком­на­те. Два раза я чуть было не ска­зал ему, что сам решил уви­деть­ся с Рэ­чель, и два раза, при­ни­мая во вни­ма­ние его лета и ха­рак­тер, по­осте­рег­ся об­ру­шить на него новую неожи­дан­ность в такую небла­го­при­ят­ную ми­ну­ту.

— Глав­ное за­труд­не­ние со­сто­ит в том, — про­дол­жал он, — чтобы за­ста­вить ее вы­ска­зать­ся до конца. Что вы пред­ла­га­е­те?

— Я решил, ми­стер Брефф, сам по­го­во­рить с Рэ­чель.

— Вы?!

Он вдруг оста­но­вил­ся и по­смот­рел на меня так, как будто я был не в своем уме.

— Вы? Да разве это воз­мож­но для вас?

Он резко трях­нул го­ло­вой и опять про­шел­ся по ком­на­те.

— Стой­те-ка, — ска­зал он. — В по­доб­ных необык­но­вен­ных слу­ча­ях неосто­рож­ность может ино­гда ока­зать­ся луч­шим спо­со­бом.

Он об­ду­мы­вал во­прос в этом новом свете еще ми­ну­ты две-три и вдруг смело решил в мою поль­зу.

— Не риск­нешь — не вы­иг­ра­ешь, — за­клю­чил ста­рый джентль­мен. — У вас есть шансы, ко­то­рых нет у меня, — вы пер­вый и сде­ла­е­те опыт.

— У меня есть шансы? — по­вто­рил я с ве­ли­чай­шим удив­ле­ни­ем.

На лице ми­сте­ра Бреф­фа впер­вые по­яви­лась улыб­ка.

— Вот в чем дело, — про­из­нес он, — чест­но при­зна­юсь, я не питаю на­деж­ды ни на вашу осто­рож­ность, ни на ваше хлад­но­кро­вие. Но я питаю на­деж­ду на то, что в глу­бине сво­е­го серд­ца Рэ­чель еще со­хра­ни­ла к вам неко­то­рую сла­бость. Кос­ни­тесь этой сла­бо­сти, и, по­верь­те, за этим по­сле­ду­ет самое от­кро­вен­ное при­зна­ние, на какое толь­ко спо­соб­на жен­щи­на. Во­прос лишь в том, каким об­ра­зом вам встре­тить­ся с нею.

— Она го­сти­ла у вас в этом доме, — от­ве­тил я. — Могу я про­сить вас при­гла­сить ее сюда, не го­во­ря о том, что она уви­дит­ся здесь со мною?

— Здо­ро­во! — ска­зал ми­стер Брефф.

Про­из­не­ся толь­ко одно это слово в ответ на мое пред­ло­же­ние, он снова про­шел­ся по ком­на­те.

— Проще го­во­ря, — про­дол­жал он, — мой дом дол­жен пре­вра­тить­ся в ло­вуш­ку для Рэ­чель, с при­ман­кою в виде при­гла­ше­ния от моей жены и до­че­рей. Если б вы были не Фр­эн­клин Блэк и если бы это дело было на волос менее се­рьез­но, чем оно есть, я от­ка­зал­ся бы на­о­трез. Но об­сто­я­тель­ства сей­час та­ко­вы, что я твер­до уве­рен: сама Рэ­чель будет впо­след­ствии бла­го­дар­на за мое ве­ро­лом­ство по от­но­ше­нию к ней, неожи­дан­ное для моих пре­клон­ных лет.

Счи­тай­те меня своим со­общ­ни­ком. Рэ­чель будет при­гла­ше­на про­ве­сти у нас день и вам свое­вре­мен­но дано будет знать об этом.

— Когда? Зав­тра?

— Зав­тра мы еще не успе­ем по­лу­чить от нее ответ. Пусть будет по­сле­зав­тра.

— Как вы да­ди­те мне знать?

— Си­ди­те весь вечер дома, я сам заеду к вам.

Я по­бла­го­да­рил его за неоце­ни­мую по­мощь, ко­то­рую он мне ока­зы­вал, с чув­ством го­ря­чей при­зна­тель­но­сти и, от­ка­зав­шись от го­сте­при­им­но­го при­гла­ше­ния пе­ре­но­че­вать в Хэмп­сте­де, вер­нул­ся на свою лон­дон­скую квар­ти­ру.

О сле­ду­ю­щем дне я могу толь­ко ска­зать, что это был самый длин­ный день в моей жизни. Хотя я знал о своей неви­нов­но­сти, хотя я был уве­рен, что гнус­ное об­ви­не­ние, ле­жав­шее на мне, долж­но разъ­яс­нить­ся рано или позд­но, все же в душе моей было чув­ство са­мо­уни­же­ния, как-то ин­стинк­тив­но дер­жав­шее меня вдали от моих дру­зей. Мы часто слы­шим, — чаще всего, впро­чем, от по­верх­ност­ных на­блю­да­те­лей, — что пре­ступ­ле­ние может иметь вид невин­но­сти. Го­раз­до вер­нее мне ка­жет­ся то, что невин­ность может по­хо­дить на пре­ступ­ле­ние. Я при­ка­зал ни­ко­го не при­ни­мать целый день и осме­лил­ся выйти лишь под по­кро­вом ноч­ной тем­но­ты.

На сле­ду­ю­щее утро, когда я еще сидел за зав­тра­ком, неожи­дан­но по­явил­ся ми­стер Брефф. Он подал мне боль­шой ключ и ска­зал, что ему стыд­но за себя пер­вый раз в жизни.

— Она при­дет?

— При­дет се­год­ня зав­тра­кать и про­ве­дет целый день с моей женой и до­черь­ми.

— Мис­сис Брефф и ваши до­че­ри по­свя­ще­ны в нашу тайну?

— Иначе было нель­зя. Но жен­щи­ны, как вы, может быть, сами за­ме­ти­ли, не так стро­ги в своих пра­ви­лах. Мое се­мей­ство не ис­пы­ты­ва­ет угры­зе­ний со­ве­сти. Так как цель со­сто­ит в том, чтобы све­сти вас с Рэ­чель, моя жена и до­че­ри, по­доб­но иезу­и­там, смот­рят на сред­ства для ее до­сти­же­ния со спо­кой­ной со­ве­стью.

— Я бес­ко­неч­но обя­зан им. Что это за ключ?

— Ключ от ка­лит­ки моего сада. Будь­те там в три часа. Вой­ди­те в сад, а от­ту­да через оран­же­рею в дом. Прой­ди­те ма­лень­кую го­сти­ную и от­во­ри­те дверь прямо перед собою, ко­то­рая ведет в му­зы­каль­ную ком­на­ту. Там вы най­де­те Рэ­чель — и най­де­те ее одну.

— Как мне бла­го­да­рить вас?

— Я вам скажу, как: не об­ви­няй­те меня за то, что слу­чит­ся после этого!

С та­ки­ми сло­ва­ми он ушел от меня.

Ждать при­хо­ди­лось еще долго. Чтобы как-ни­будь про­ве­сти время, я стал пе­ре­смат­ри­вать пись­ма, при­не­сен­ные с почты. Между ними ока­за­лось пись­мо от Бет­те­реджа.

Я по­спеш­но рас­пе­ча­тал это пись­мо. К моему удив­ле­нию и разо­ча­ро­ва­нию, оно на­чи­на­лось с из­ви­не­ния в том, что не со­дер­жит ни­ка­ких осо­бен­ных но­во­стей. В сле­ду­ю­щей фразе необык­но­вен­ный Эзра Джен­нингс по­явил­ся опять!

Он оста­но­вил Бет­те­реджа, воз­вра­щав­ше­го­ся со стан­ции, и спро­сил его, кто я таков. Узнав мое имя, он со­об­щил о том, что видел меня, сво­е­му па­тро­ну, ми­сте­ру Канди. Док­тор Канди, услы­шав об этом, сам при­е­хал к Бет­те­реджу вы­ра­зить свое со­жа­ле­ние, что мы не уви­де­лись. Он ска­зал, что имеет осо­бую при­чи­ну же­лать встре­чи со мною и про­сил, чтобы я дал ему знать, как толь­ко опять буду в окрест­но­стях Фри­зин­гол­ла. Кроме несколь­ких фраз, ха­рак­тер­ных для фи­ло­со­фии Бет­те­реджа, вот все со­дер­жа­ние пись­ма моего кор­ре­спон­ден­та.

Доб­рый, пре­дан­ный ста­рик со­зна­вал­ся, что на­пи­сал его «ско­рее из удо­воль­ствия пи­сать ко мне».

Я сунул это пись­мо в кар­ман и через ми­ну­ту забыл о нем, по­гло­щен­ный мыс­ля­ми о сви­да­нии с Рэ­чель.

Когда на часах хэмп­стед­ской церк­ви про­би­ло три, я вло­жил ключ ми­сте­ра Бреф­фа в замок двери, сде­лан­ной в стене сада. При­зна­юсь, что, входя в сад и за­пи­рая ка­лит­ку с внут­рен­ней сто­ро­ны, я чув­ство­вал неко­то­рый страх при мысли о том, что может про­изой­ти. Украд­кой я осмот­рел­ся по сто­ро­нам, опа­са­ясь ка­ко­го-ни­будь неожи­дан­но­го сви­де­те­ля в скры­том угол­ке сада. Но ничто не под­твер­ди­ло моих опа­се­ний. Аллеи сада все до одной были пусты, и един­ствен­ны­ми моими сви­де­те­ля­ми были птицы и пчелы.

Я про­шел через сад, вошел в оран­же­рею, ми­но­вал ма­лень­кую го­сти­ную.

Когда я взял­ся за ручку двери, ко­то­рая вела в ком­на­ту, я услы­шал несколь­ко до­нес­ших­ся от­ту­да жа­лоб­ных ак­кор­дов на фор­те­пи­а­но. Рэ­чель часто так же рас­се­ян­но пе­ре­би­ра­ла кла­ви­ши, когда я го­стил в доме ее ма­те­ри. Я был при­нуж­ден оста­но­вить­ся на несколь­ко мгно­ве­ний, чтобы со­брать­ся с духом. В ту ми­ну­ту мое про­шлое и на­сто­я­щее всплы­ли пе­ре­до мною, и кон­траст между ними по­ра­зил меня.

Через несколь­ко се­кунд я во­ору­жил­ся му­же­ством и от­во­рил дверь.

Глава 7

В то мгно­ве­ние, когда я по­ка­зал­ся в две­рях, Рэ­чель вста­ла из-за фор­те­пи­а­но.

Я за­крыл за собою дверь. Мы молча смот­ре­ли друг на друга. Нас раз­де­ля­ла вся длина ком­на­ты. Дви­же­ние, ко­то­рое Рэ­чель сде­ла­ла, встав с места, было как будто един­ствен­ным дви­же­ни­ем, на какое она была сей­час спо­соб­на. В эту ми­ну­ту все ее ду­шев­ные силы со­сре­до­то­чи­лись во взгля­де на меня.

У меня про­мельк­ну­ло опа­се­ние, что я по­явил­ся слиш­ком вне­зап­но. Я сде­лал к ней несколь­ко шагов. Я ска­зал мягко:

— Рэ­чель!

Звук моего го­ло­са вер­нул ее к жизни и вы­звал крас­ку на ее лице. Она молча дви­ну­лась мне нав­стре­чу. Мед­лен­но, как бы дей­ствуя под вли­я­ни­ем силы, не за­ви­ся­щей от ее воли, она под­хо­ди­ла ко мне все ближе и ближе; теп­лая, гу­стая крас­ка за­ли­ла ее щеки, блеск ее глаз уси­ли­вал­ся с каж­дой ми­ну­той. Я забыл о цели, ко­то­рая при­ве­ла меня к ней; я забыл, что гнус­ное по­до­зре­ние лежит на моем доб­ром имени; я забыл вся­кие со­об­ра­же­ния, про­шлое, на­сто­я­щее и бу­ду­щее, о ко­то­рых обя­зан был пом­нить. Я не видел ни­че­го, кроме жен­щи­ны, ко­то­рую я любил, под­хо­дя­щей ко мне все ближе и ближе. Она дро­жа­ла, она сто­я­ла в нере­ши­тель­но­сти. Я не мог боль­ше сдер­жи­вать­ся, — я схва­тил ее в объ­я­тия и по­крыл по­це­лу­я­ми ее лицо.

Была ми­ну­та, когда я думал, что на мои по­це­луи от­ве­ча­ют, ми­ну­та, когда мне по­ка­за­лось, будто и она также за­бы­ла все на свете. Но не успе­ла эта мысль мельк­нуть у меня в го­ло­ве, как ее пер­вый же со­зна­тель­ный по­сту­пок за­ста­вил меня по­чув­ство­вать, что она все пом­нит. С кри­ком, по­хо­жим на крик ужаса, и с такою силою, что я со­мне­ва­юсь, мог ли бы усто­ять я про­тив нее, если бы по­пы­тал­ся, она от­толк­ну­ла меня от себя. Я уви­дел в гла­зах ее бес­по­щад­ный гнев, я уви­дел на устах ее без­жа­лост­ное пре­зре­ние. Она оки­ну­ла меня взгля­дом свер­ху вниз, как сде­ла­ла бы это с че­ло­ве­ком по­сто­рон­ним, оскор­бив­шим ее.

— Трус! — ска­за­ла она. — Низ­кий вы, пре­зрен­ный, без­душ­ный трус!

Та­ко­вы были ее пер­вые слова. Она вы­ис­ка­ла самый непе­ре­но­си­мый укор, какой толь­ко жен­щи­на может сде­лать муж­чине, и об­ра­ти­ла его на меня.

— Я помню время, Рэ­чель, — от­ве­тил я, — когда вы могли более до­стой­ным об­ра­зом ска­зать мне, что я оскор­бил вас. Прошу вас про­стить меня.

Быть может, го­речь, ко­то­рую я чув­ство­вал, со­об­щи­лась и моему го­ло­су.

При пер­вых моих сло­вах глаза ее, от­вер­нув­ши­е­ся от меня за ми­ну­ту перед этим, снова нехо­тя об­ра­ти­лись ко мне. Она от­ве­ти­ла тихим го­ло­сом, с угрю­мой по­кор­но­стью в об­ра­ще­нии, ко­то­рая была для меня со­вер­шен­но нова в ней.

— Может быть, я за­слу­жи­ваю неко­то­ро­го из­ви­не­ния, — ска­за­ла она. — После того, что вы сде­ла­ли, мне ка­жет­ся, — это низ­кий по­сту­пок с вашей сто­ро­ны про­брать­ся ко мне таким об­ра­зом, как про­бра­лись се­год­ня вы. Мне ка­жет­ся, ма­ло­душ­но с вашей сто­ро­ны рас­счи­ты­вать на мою сла­бость к вам. Мне ка­жет­ся, это низко, поль­зу­ясь неожи­дан­но­стью, до­бить­ся от меня по­це­луя. Но это лишь жен­ская точка зре­ния. Мне сле­до­ва­ло бы пом­нить, что вы не мо­же­те ее раз­де­лять. Я по­сту­пи­ла бы лучше, если бы овла­де­ла собой и не ска­за­ла вам ни­че­го.

Это из­ви­не­ние было тя­же­лее оскорб­ле­ния. Самый ни­чтож­ный че­ло­век на свете по­чув­ство­вал бы себя уни­жен­ным.

— Если бы моя честь не была в ваших руках, — ска­зал я, — я оста­вил бы вас сию же ми­ну­ту и ни­ко­гда боль­ше не уви­дел­ся бы с вами. Вы упо­мя­ну­ли о том, что я сде­лал. Что же я сде­лал?

— Что вы сде­ла­ли? Вы за­да­е­те этот во­прос мне?

— Да.

— Я со­хра­ни­ла в тайне вашу гнус­ность, — от­ве­ти­ла она, — и пе­ре­нес­ла по­след­ствия сво­е­го мол­ча­ния. Неуже­ли я не имею права на то, чтобы вы из­ба­ви­ли меня от оскор­би­тель­но­го во­про­са о том, что вы сде­ла­ли? Неуже­ли вся­кое чув­ство при­зна­тель­но­сти умер­ло в вас? Вы были ко­гда-то джентль­ме­ном. Вы были ко­гда-то до­ро­ги моей ма­те­ри, и еще до­ро­же — мне…

Голос из­ме­нил ей. Она опу­сти­лась на стул, по­вер­ну­лась ко мне спи­ной и за­кры­ла лицо ру­ка­ми.

Я вы­ждал немно­го, пре­жде чем нашел в себе силы го­во­рить даль­ше. В эту ми­ну­ту мол­ча­ния сам не знаю, что я чув­ство­вал боль­нее — оскорб­ле­ние ли, на­не­сен­ное мне ее пре­зре­ни­ем, или гор­дую ре­ши­мость, ко­то­рая не поз­во­ля­ла мне раз­де­лить ее горе.

— Если вы не за­го­во­ри­те пер­вая, — начал я, — дол­жен это сде­лать я. Я при­шел сюда с на­ме­ре­ни­ем ска­зать вам нечто се­рьез­ное. Бу­де­те ли вы ко мне хотя бы спра­вед­ли­вы и со­гла­си­тесь ли вы­слу­шать меня?

Она не ше­ве­ли­лась и не от­ве­ча­ла. Я не спра­ши­вал ее более; я не по­дви­нул­ся ни на шаг к ее стулу. Про­яв­ляя такую упор­ную гор­дость, как и она, я рас­ска­зал ей о своем от­кры­тии в Зы­бу­чих пес­ках и обо всем, что при­ве­ло меня к нему. Рас­сказ, ра­зу­ме­ет­ся, занял немно­го вре­ме­ни. С на­ча­ла до конца она не обер­ну­лась ко мне и не про­из­нес­ла ни слова.

Я был сдер­жан. Вся моя бу­дущ­ность, по всей ве­ро­ят­но­сти, за­ви­се­ла от того, не по­те­ряю ли я са­мо­об­ла­да­ния в эту ми­ну­ту. На­ста­ло время про­ве­рить тео­рию ми­сте­ра Бреф­фа. Охва­чен­ный ост­рым же­ла­ни­ем ис­пы­тать ее, я обо­шел во­круг стула и стал так, чтоб ока­зать­ся лицом к лицу с Рэ­чель.

— Я дол­жен за­дать вам один во­прос, — ска­зал я. — И это вы­нуж­да­ет меня вер­нуть­ся к тя­же­ло­му пред­ме­ту. По­ка­за­ла вам Ро­зан­на Спир­ман мою ноч­ную ру­баш­ку? Да или нет?

Она вско­чи­ла на ноги и прямо по­до­шла ко мне. Глаза ее впи­лись мне в лицо, слов­но желая про­честь там то, чего еще ни­ко­гда не чи­та­ли в нем.

— Вы сошли с ума! — вос­клик­ну­ла она.

Я все еще сдер­жи­вал­ся. Я ска­зал спо­кой­но:

— Рэ­чель, от­ве­ти­те ли вы на мой во­прос?

Она про­дол­жа­ла, не об­ра­щая на меня вни­ма­ния:

— Не кро­ет­ся ли тут ка­кая-ни­будь неиз­вест­ная мне цель? Ка­кой-ни­будь ма­ло­душ­ный страх за бу­ду­щее, ко­то­рый за­тра­ги­ва­ет и меня? Го­во­рят, после смер­ти ва­ше­го отца вы раз­бо­га­те­ли. Может быть, вы при­шли сюда затем, чтобы вер­нуть мне сто­и­мость моего ал­ма­за? И неуже­ли вам не со­вест­но при­хо­дить но мне с такой целью? Не это ли тайна вашей мни­мой неви­нов­но­сти и вашей ис­то­рии о Ро­занне Спир­ман? Не кро­ет­ся ли стыд в глу­бине всей этой лжи?

Я пе­ре­бил ее. Я не мог уже сдер­жи­вать­ся.

— Вы на­нес­ли мне ужас­ную обиду, — вскри­чал я. — Вы все еще по­до­зре­ва­е­те, что я украл ваш алмаз. Я имею право и хочу знать, по какой при­чине?

— По­до­зре­ваю вас! — вос­клик­ну­ла она, при­хо­дя в воз­буж­де­ние, рав­ное моему. — Него­дяй! Я ви­де­ла соб­ствен­ны­ми гла­за­ми, как вы взяли алмаз! От­кры­тие, за­свер­кав­шее на меня из этих слов, уни­что­же­ние всего, на что на­де­ял­ся ми­стер Брефф, при­ве­ло меня в оце­пе­не­ние. При всей моей неви­нов­но­сти, я стоял перед ней молча. В ее гла­зах, в гла­зах вся­ко­го я дол­жен был ка­зать­ся че­ло­ве­ком, по­тря­сен­ным от­кры­ти­ем его пре­ступ­ле­нья.

Ее сму­ти­ло зре­ли­ще моего уни­же­ния и сво­е­го тор­же­ства. Вне­зап­ное мое мол­ча­ние как будто ис­пу­га­ло ее.

— Я по­ща­ди­ла вас в то время, — ска­за­ла она, — я по­ща­ди­ла бы вас и те­перь, если б вы не вы­ну­ди­ли меня за­го­во­рить.

Она ото­шла, как бы для того, чтобы выйти из ком­на­ты, и за­ко­ле­ба­лась, пре­жде чем дошла до двери.

— По­че­му вы при­шли сюда уни­жать себя? — спро­си­ла она. — По­че­му вы при­шли сюда уни­жать меня?

Она сде­ла­ла еще несколь­ко шагов и опять оста­но­ви­лась.

— Ради бога, ска­жи­те что-ни­будь! — вос­клик­ну­ла она в вол­не­нии. — Если оста­лась в вас хоть ка­кая-ни­будь жа­лость, не да­вай­те мне уни­жать себя таким об­ра­зом. Ска­жи­те, что-ни­будь — и вы­го­ни­те меня из ком­на­ты!

Я по­до­шел к ней, сам не зная, что делаю. Может быть, у меня была ка­кая-ни­будь смут­ная мысль удер­жать ее, пока она не ска­за­ла еще че­го-ни­будь. С той ми­ну­ты, как я узнал, что сви­де­тель­ство, на ос­но­ва­нии ко­то­ро­го Рэ­чель об­ви­ни­ла меня, было сви­де­тель­ством ее соб­ствен­ных глаз, ничто — даже убеж­де­ние в соб­ствен­ной неви­нов­но­сти — не было ясно для меня.

Я взял ее за руку; я ста­рал­ся го­во­рить с нею твер­до и ра­зум­но, а мог толь­ко вы­го­во­рить:

— Рэ­чель, вы ко­гда-то лю­би­ли меня!

Она за­дро­жа­ла и от­вер­ну­лась от меня. Рука ее, бес­силь­ная и дро­жа­щая, оста­ва­лась в моей руке.

— Пу­сти­те мою руку, — про­из­нес­ла она сла­бым го­ло­сом.

Мое при­кос­но­ве­ние к руке ее про­из­ве­ло на нее такое же дей­ствие, как звук моего го­ло­са, когда я вошел в ком­на­ту. После того, как она на­зва­ла меня тру­сом, после ее при­зна­ния, по­ста­вив­ше­го на мне клей­мо вора, я еще имел власть над нею, по­ку­да рука ее ле­жа­ла в моей руке!

Я тихо отвел ее на се­ре­ди­ну ком­на­ты. Я по­са­дил ее возле себя.

— Рэ­чель, — ска­зал я, — не могу объ­яс­нить про­ти­во­ре­чия в том, что сей­час вам скажу. Могу толь­ко ска­зать вам прав­ду, как ска­за­ли ее вы. Вы ви­де­ли, как я взял алмаз. Перед богом, ко­то­рый слы­шит нас, объ­яв­ляю, что толь­ко сей­час впер­вые узнал, что я взял его! Вы все еще со­мне­ва­е­тесь во мне?

Она или не об­ра­ти­ла вни­ма­ния на мои слова, или не слы­ха­ла их.

— Оставь­те мою руку, — по­вто­ри­ла она сла­бым го­ло­сом.

Это было един­ствен­ным ее от­ве­том. Го­ло­ва ее упала на мое плечо, а рука бес­со­зна­тель­но сжала мою руку в ту ми­ну­ту, когда она по­про­си­ла меня вы­пу­стить ее.

Я удер­жал­ся от по­вто­ре­ния во­про­са. Но на этом и кон­чи­лось мое тер­пе­ние.

Я понял, что снова смогу смот­реть в глаза чест­ным людям, толь­ко если за­став­лю Рэ­чель рас­ска­зать все по­дроб­но. Един­ствен­ная на­деж­да, оста­вав­ша­я­ся у меня, со­сто­я­ла в том, что, может быть, Рэ­чель не об­ра­ти­ла вни­ма­ния на ка­кое-ни­будь звено в цепи, — на ка­кую-ни­будь без­де­ли­цу, ко­то­рая, быть может, при вни­ма­тель­ном ис­сле­до­ва­нии могла по­слу­жить сред­ством для до­ка­за­тель­ства моей неви­нов­но­сти. При­зна­юсь, я не вы­пус­кал ее руки. При­зна­юсь, я за­го­во­рил с нею со всей теп­ло­той и до­ве­ри­ем про­шлых вре­мен.

— Я хочу спро­сить вас кое о чем, — ска­зал я. — Я хочу, чтобы вы рас­ска­за­ли мне все, что слу­чи­лось с той самой ми­ну­ты, когда мы по­же­ла­ли друг другу спо­кой­ной ночи, и до того мо­мен­та, когда вы уви­де­ли, что я взял алмаз.

Она под­ня­ла го­ло­ву с моего плеча и сде­ла­ла уси­лие, чтобы вы­сво­бо­дить свою руку.

— О! Зачем воз­вра­щать­ся к этому? — ска­за­ла она. — Зачем воз­вра­щать­ся?

— Я скажу вам зачем, Рэ­чель. Вы и я жерт­вы ка­ко­го-то страш­но­го об­ма­на, на­дев­ше­го маску ис­ти­ны. Если мы взгля­нем вме­сте на то, что слу­чи­лось в ночь после дня ва­ше­го рож­де­ния, мы, быть может, еще пой­мем друг Друга.

Го­ло­ва ее опять упала на мое плечо. Слезы вы­сту­пи­ли на ее гла­зах и мед­лен­но по­ка­ти­лись по щекам.

— О! — ска­за­ла она. — Разве я не имела этой на­деж­ды? Разве я не ста­ра­лась смот­реть на это так, как смот­ри­те вы те­перь?

— Вы ста­ра­лись одна, — от­ве­тил я, — вы еще не ста­ра­лись с моей по­мо­щью.

Эти слова как будто про­бу­ди­ли в ней ту на­деж­ду, ко­то­рую я чув­ство­вал сам, когда про­из­нес их. Она от­ве­ча­ла на мои во­про­сы не толь­ко с по­кор­но­стью, но и с уси­ли­ем ума; она охот­но рас­кры­ва­ла мне всю душу.

— Нач­нем, — ска­зал я, — с того, что слу­чи­лось после того, как мы по­же­ла­ли друг другу спо­кой­ной ночи. Легли вы в по­стель или нет?

— Я легла в по­стель.

— За­ме­ти­ли вы, ко­то­рый был час? Было позд­но?

— Не очень. Я думаю, около две­на­дца­ти часов.

— Вы за­сну­ли?

— Нет. Я не могла спать в эту ночь.

— Вы были встре­во­же­ны?

— Я ду­ма­ла о вас.

Этот ответ почти отнял у меня все му­же­ство. Что-то в тоне, даже более, чем в сло­вах, прямо про­ник­ло мне в серд­це. Толь­ко после неко­то­ро­го мол­ча­ния мог я про­дол­жать.

— Был у вас в ком­на­те свет? — спро­сил я.

— Нет, — пока я не вста­ла и не за­жгла свечу.

— Через сколь­ко вре­ме­ни после того, как вы легли в по­стель.

— Ка­жет­ся, через час.

— Вы вышли из спаль­ни?

— Я со­би­ра­лась выйти. Я на­ки­ну­ла халат и пошла в го­сти­ную за кни­гой…

— Вы от­во­ри­ли дверь вашей спаль­ни?

— От­во­ри­ла.

— Но еще не вошли в го­сти­ную?

— Нет, я была оста­нов­ле­на…

— Что оста­но­ви­ло вас?

— Я уви­де­ла свет в щели под две­рью и услы­ша­ла шаги.

— Вы ис­пу­га­лись?

— Нет. Я знала, что моя бед­ная мама стра­да­ет бес­сон­ни­цей, и вспом­ни­ла, что она уго­ва­ри­ва­ла меня от­дать ей на со­хра­не­ние алмаз. Мне ка­за­лось, что она без­осно­ва­тель­но бес­по­ко­и­лась о нем, и я во­об­ра­зи­ла, что она при­ш­ла по­смот­реть, в по­сте­ли ли я, и по­го­во­рить со мною об ал­ма­зе, если уви­дит, что я еще не сплю.

— Что же вы сде­ла­ли?

— Я по­ту­ши­ла свечу, чтобы она во­об­ра­зи­ла, что я сплю. Я была упря­ма, — мне хо­те­лось оста­вить алмаз там, куда я его по­ло­жи­ла.

— Задув свечу, вы опять легли в по­стель?

— Я не успе­ла. В ту ми­ну­ту, когда я за­ду­ла свечу, дверь го­сти­ной от­во­ри­лась, и я уви­де­ла…

— Вы уви­де­ли?

— Вас.

— Оде­то­го, как обыч­но?

— Нет. В ноч­ной ру­баш­ке, со све­чою в руке.

— Од­но­го?

— Од­но­го.

— Вы могли ви­деть мое лицо?

— Да.

— Ясно?

— Со­вер­шен­но, Свеча в вашей руке осве­ти­ла мне его.

— Глаза мои были от­кры­ты?

— Да.

— Вы за­ме­ти­ли в них что-ни­будь стран­ное, что-ни­будь по­хо­жее на при­сталь­ное или бес­смыс­лен­ное вы­ра­же­ние?

— Со­всем нет. Ваши глаза были бле­стя­щи, более бле­стя­щи, чем обык­но­вен­но. Вы так осмат­ри­ва­лись в ком­на­те, слов­но знали, что вы там, где вам не сле­ду­ет быть, и слов­но бо­я­лись, что вас уви­дят.

— Вы об­ра­ти­ли вни­ма­ние, какой у меня был вид, когда я вхо­дил в ком­на­ту?

— Вы шли, как хо­ди­те все­гда. Вы дошли до се­ре­ди­ны ком­на­ты, а потом оста­но­ви­лись и осмот­ре­лись во­круг.

— Что же вы сде­ла­ли, когда уви­де­ли меня?

— Я не могла ни­че­го сде­лать. Я сто­я­ла как ока­ме­не­лая. Я не могла за­го­во­рить, я не могла за­кри­чать, я не могла даже по­ше­ве­лить­ся, чтобы за­пе­реть дверь.

— Мог я вас ви­деть там, где вы сто­я­ли?

— Ко­неч­но, вы могли ви­деть меня. Но вы ни разу не взгля­ну­ли на меня.

Бес­по­лез­но за­да­вать этот во­прос. Я уве­ре­на, что вы меня не ви­де­ли.

— По­че­му же вы так уве­ре­ны?

— Иначе разве вы взяли бы алмаз? По­сту­пи­ли бы так, как по­сту­пи­ли впо­след­ствии? Были бы вы здесь те­перь, если б знали, что я тогда не спала и смот­ре­ла на вас? Не за­став­ляй­те меня го­во­рить об этом! Я хочу от­ве­чать вам спо­кой­но. По­мо­ги­те мне со­хра­нить спо­кой­ствие. Пе­рей­дем­те к че­му-ни­будь дру­го­му.

Она была права, права во всех от­но­ше­ни­ях. Я пе­ре­шел к дру­го­му.

— Что я сде­лал после того, как вышел на се­ре­ди­ну ком­на­ты и оста­но­вил­ся там?

— Вы по­вер­ну­лись и прямо пошли к углу возле окна, где стоит мой ин­дий­ский шкап­чик.

— Когда я стоял у шкап­чи­ка, я дол­жен был сто­ять к вам спи­ной. Как же вы ви­де­ли, что я делал?

— Когда вы дви­ну­лись с места, дви­ну­лась и я.

— Чтобы ви­деть, что я делаю?

— В моей го­сти­ной три зер­ка­ла. Когда вы сто­я­ли там, я уви­де­ла все от­ра­жен­ным в одном из зер­кал.

— Что же вы уви­де­ли?

— Вы по­ста­ви­ли свечу на шкап­чик. Вы вы­дви­ну­ли и за­дви­ну­ли один ящик за дру­гим, пока не дошли до того, в ко­то­рый я по­ло­жи­ла алмаз. Вы с ми­ну­ту смот­ре­ли на от­во­рен­ный ящик, а потом су­ну­ли в него руку и вы­ну­ли алмаз.

— По­че­му вы узна­ли, что я вынул алмаз?

— Я ви­де­ла, как вы су­ну­ли руку в ящик. Я ви­де­ла блеск камня между вашим ука­за­тель­ным и боль­шим паль­цем, когда вы вы­ну­ли руку из ящика.

— Не про­тя­ну­лась ли рука моя опять к шкапу, чтобы, на­при­мер, за­пе­реть его?

— Нет. Алмаз был у вас в пра­вой руке, а свеч­ку со шкап­чи­ка вы сняли левой рукой.

— После этого я опять осмот­рел­ся во­круг?

— Нет.

— Я сей­час же вышел из ком­на­ты?

— Нет. Вы сто­я­ли со­вер­шен­но непо­движ­но, как мне по­ка­за­лось, и до­воль­но долго. Я ви­де­ла лицо ваше в зер­ка­ле. Вы по­хо­ди­ли на че­ло­ве­ка за­ду­мав­ше­го­ся и недо­воль­но­го сво­и­ми мыс­ля­ми.

— Что же слу­чи­лось потом?

— Вы вдруг про­бу­ди­лись от за­дум­чи­во­сти и сразу вышли из ком­на­ты.

— Я запер за собою дверь?

— Нет. Вы быст­ро вышли в ко­ри­дор и оста­ви­ли дверь от­кры­той.

— А потом?

— Потом огонь от вашей свечи исчез, и звук ваших шагов замер, а я оста­лась одна в ком­на­те.

— И ни­че­го не про­изо­шло боль­ше до той ми­ну­ты, когда весь дом узнал, что алмаз про­пал?

— Ни­че­го.

— Вы уве­ре­ны в этом? Не за­сну­ли ли вы на ко­рот­кое время?

— Я со­всем не спала, я со­всем не ло­жи­лась в по­стель. Ни­че­го не слу­чи­лось до тех пор, пока не вошла Пе­не­ло­па, в свое обыч­ное время, утром.

Я вы­пу­стил ее руку, встал и про­шел­ся по ком­на­те. На каж­дый мой во­прос был дан ответ. Каж­дая ме­лочь, какую я за­хо­тел узнать, была осве­ще­на пе­ре­до мною. Я даже вер­нул­ся было к мысли о лу­на­тиз­ме и опья­не­нии; и опять невоз­мож­ность того и дру­го­го вста­ли пе­ре­до мной — на этот раз в по­ка­за­нии сви­де­те­ля, ви­дев­ше­го меня сво­и­ми гла­за­ми. Что сле­до­ва­ло те­перь ска­зать?

Что сле­до­ва­ло те­перь сде­лать? Толь­ко один ужас­ный факт во­ров­ства — един­ствен­ный ви­ди­мый и ося­за­е­мый факт — стоял пе­ре­до мною среди непро­ни­ца­е­мо­го мрака, окру­жав­ше­го меня, в ко­то­ром то­ну­ло все? Не было ни ма­лей­ше­го про­блес­ка света, когда я узнал тайну Ро­зан­ны Спир­ман в Зы­бу­чих пес­ках. И ни ма­лей­ше­го про­блес­ка света те­перь, когда я об­ра­тил­ся к самой Рэ­чель и услы­шал от­вра­ти­тель­ную ис­то­рию ночи от нее самой.

На этот раз она пер­вая пре­рва­ла мол­ча­ние.

— Ну, — ска­за­ла она, — вы спра­ши­ва­ли, а я от­ве­ча­ла. Вы по­да­ли мне на­деж­ду, что из всего этого вый­дет что-ни­будь, по­то­му что вы сами на что-то на­де­я­лись. Что вы те­перь ска­же­те?

Тон, ко­то­рым она го­во­ри­ла, по­ка­зал мне, что мое вли­я­ние на нее пре­кра­ти­лось.

— Мы долж­ны были вме­сте пе­ре­смот­реть то, что слу­чи­лось в ночь после дня моего рож­де­ния, — про­дол­жа­ла она, — и тогда мы долж­ны были по­нять друг друга. Слу­чи­лось ли это?

Она без­жа­лост­но ждала моего от­ве­та. От­ве­чая ей, я сде­лал ги­бель­ную ошиб­ку, — я поз­во­лил от­ча­ян­ной бес­по­мощ­но­сти моего по­ло­же­ния одер­жать верх над моим са­мо­об­ла­да­ни­ем. Опро­мет­чи­во и бес­смыс­лен­но я стал упре­кать ее за мол­ча­ние, ко­то­рое до сих пор остав­ля­ло меня в неве­де­нии.

— Если б вы вы­ска­за­лись, когда вам сле­до­ва­ло вы­ска­зать­ся, — начал я, — если б вы по­сту­пи­ли со мной спра­вед­ли­во и объ­яс­ни­лись…

С кри­ком бе­шен­ства пре­рва­ла она меня. Слова, ска­зан­ные мною, немед­лен­но при­ве­ли ее в неисто­вую ярость.

— Объ­яс­нить­ся! — по­вто­ри­ла она. — О, есть ли дру­гой такой че­ло­век на свете? Я по­ща­ди­ла его, когда раз­ры­ва­лось мое серд­це, я за­щи­ти­ла его, когда дело шло о моей ре­пу­та­ции, а он те­перь упре­ка­ет меня и го­во­рит, что мне сле­до­ва­ло объ­яс­нить­ся! После того, как я ве­ри­ла ему, после того, как я его лю­би­ла, после того, как я ду­ма­ла о нем днем, ви­де­ла его во сне ночью, — он спра­ши­ва­ет, по­че­му я не об­ви­ни­ла его в бес­че­стии в пер­вый раз, как мы встре­ти­лись. «Воз­люб­лен­ный моего серд­ца, ты вор! Мой герой, ко­то­ро­го я люблю и ува­жаю, ты про­брал­ся в мою ком­на­ту под при­кры­ти­ем ноч­ной тем­но­ты и украл мой алмаз!» — вот что сле­до­ва­ло мне ска­зать. О него­дяй, о низ­кий, низ­кий, низ­кий него­дяй! Я ли­ши­лась бы пя­ти­де­ся­ти ал­ма­зов ско­рее, чем уви­деть ваше лицо, лгу­щее мне, как оно лжет те­перь!

Я взял шляпу. Из со­стра­да­ния к ней — да, чест­но го­во­рю, — из со­стра­да­ния к ней я от­вер­нул­ся, не го­во­ря ни слова, и от­во­рил дверь, через ко­то­рую вошел в ком­на­ту.

Она пошла за мною, от­толк­ну­ла меня от двери, за­хлоп­ну­ла ее и ука­за­ла на стул, с ко­то­ро­го я под­нял­ся.

— Нет, — ска­за­ла она. — Не сей­час! Ока­зы­ва­ет­ся, я еще обя­за­на оправ­дать мое по­ве­де­ние перед вами. Так остань­тесь и вы­слу­шай­те меня, а если вы, про­тив моей воли, уй­де­те от­сю­да, это будет самая боль­шая ни­зость.

Тяжко было мне ви­деть ее, тяжко было мне слы­шать ее слова. Я от­ве­тил зна­ком — вот все, что я мог сде­лать, — что по­ко­ря­юсь ее воле.

Яркий ру­мя­нец гнева начал сбе­гать с ее лица, когда я вер­нул­ся и молча сел на стул. Она пе­ре­жда­ла немно­го и со­бра­лась с си­ла­ми. Когда она за­го­во­ри­ла, ни еди­но­го при­зна­ка чув­ства не было за­мет­но в ней. Она го­во­ри­ла, не глядя на меня. Руки ее были креп­ко стис­ну­ты на ко­ле­нях, а глаза устрем­ле­ны в землю.

— Я долж­на была по­сту­пить с вами спра­вед­ли­во и объ­яс­нить­ся, — по­вто­ри­ла она мои слова. — Вы уви­ди­те, ста­ра­лась ли я быть с вами спра­вед­ли­ва или нет. Я ска­за­ла вам сей­час, что со­всем не спала и со­всем не ло­жи­лась в по­стель после того, как вы вышли из моей го­сти­ной. Бес­по­лез­но до­ку­чать вам рас­ска­зом о том, что я ду­ма­ла, — вы меня не пой­ме­те; скажу толь­ко, что я сде­ла­ла, когда через неко­то­рое время при­ш­ла в себя. Я ре­ши­ла не под­ни­мать тре­во­ги в доме и не рас­ска­зы­вать о том, что слу­чи­лось, как это мне сле­до­ва­ло бы сде­лать. Несмот­ря на то, что я все ви­де­ла сво­и­ми гла­за­ми, я так лю­би­ла вас, что го­то­ва была по­ве­рить чему угод­но, толь­ко не тому, что вы вор. Я ду­ма­ла, ду­ма­ла — и кон­чи­ла тем, что на­пи­са­ла вам.

— Я ни­ко­гда не по­лу­чал этого пись­ма.

— Знаю, что вы ни­ко­гда его не по­лу­ча­ли. По­до­жди­те немно­го, и вы услы­ши­те — по­че­му. Пись­мо мое ни­че­го не ска­за­ло бы вам ясно. Оно не по­гу­би­ло бы вас на всю жизнь, если бы по­па­ло в руки ко­му-ни­будь дру­го­му. В нем толь­ко го­во­ри­лось (но так, что вы не могли оши­бить­ся), что у меня есть ос­но­ва­ние ду­мать, что вы в долгу и что мне и ма­те­ри моей из­вест­но, до какой сте­пе­ни вы нераз­бор­чи­вы и неще­пе­тиль­ны в сред­ствах, ка­ки­ми до­ста­е­те день­ги, когда они вам нужны. Вы при этом вспом­ни­ли бы визит фран­цуз­ско­го стряп­че­го и до­га­да­лись бы, на что я на­ме­каю. Если б вы про­дол­жа­ли чи­тать с ин­те­ре­сом и после того, вы дошли бы до пред­ло­же­ния, ко­то­рое я хо­те­ла вам сде­лать, — пред­ло­же­ния тай­но­го (с тем, чтобы ни слова не было ска­за­но вслух об этом между нами): дать вам взай­мы такую боль­шую сумму денег, какую я толь­ко могу по­лу­чить. И я до­ста­ла бы ее! — вос­клик­ну­ла Рэ­чель.

Ру­мя­нец на щеках ее опять сгу­стил­ся, она взгля­ну­ла на меня. — Я сама за­ло­жи­ла бы алмаз, если б не смог­ла до­стать денег дру­гим путем. Вот о чем на­пи­са­ла я вам. По­до­жди­те! Я сде­ла­ла боль­ше. Я усло­ви­лась с Пе­не­ло­пой, чтобы она от­да­ла вам пись­мо с глазу на глаз. Я хо­те­ла за­пе­реть­ся в своей спальне и оста­вить свою го­сти­ную от­кры­той и пу­стой все утро. И я на­де­я­лась — на­де­я­лась всем серд­цем и душой, — что вы вос­поль­зу­е­тесь этим слу­ча­ем и тайно по­ло­жи­те алмаз об­рат­но в шкап­чик.

Я по­пы­тал­ся за­го­во­рить. Она нетер­пе­ли­вым же­стом оста­но­ви­ла меня. Ее на­стро­е­ние то и дело ме­ня­лось, и гнев ее снова начал раз­го­рать­ся. Она вста­ла со стула и по­до­шла ко мне.

— Я знаю, что вы ска­же­те, — про­дол­жа­ла она. — Вы хо­ти­те опять на­пом­нить мне, что не по­лу­чи­ли пись­ма. Я могу ска­зать вам, по­че­му: я его по­рва­ла.

— По какой при­чине?

— По самой ос­но­ва­тель­ной. Я пред­по­чла ско­рее по­рвать его, чем от­дать та­ко­му че­ло­ве­ку, как вы! Какие пер­вые из­ве­стия дошли до меня утром? Как толь­ко я со­ста­ви­ла свой план, о чем я услы­ша­ла? Я услы­ша­ла, что вы — вы!!!

— пре­жде всех в доме при­гла­си­ли по­ли­цию. Вы были де­я­тель­нее всех, вы были глав­ным дей­ству­ю­щим лицом, вы тру­ди­лись при­леж­нее всех, чтобы отыс­кать алмаз! Вы даже до­ве­ли вашу сме­лость до того, что хо­те­ли го­во­рить со мною о про­па­же ал­ма­за, ко­то­рый укра­ли сами же, ал­ма­за, ко­то­рый все время на­хо­дил­ся у вас в руках! После этого до­ка­за­тель­ства ужас­ной вашей лжи­во­сти и хит­ро­сти я разо­рва­ла свое пись­мо. Но даже тогда, когда меня с ума сво­ди­ли до­пы­ты­ва­ния и рас­спро­сы по­ли­цей­ско­го, ко­то­ро­го при­гла­си­ли вы, — даже тогда ка­кое-то ослеп­ле­ние души моей не до­пу­сти­ло меня со­вер­шен­но от­ка­зать­ся от вас. Я го­во­ри­ла себе: «Он иг­ра­ет свой гнус­ный фарс перед всеми дру­ги­ми в доме. По­про­бу­ем, смо­жет ли он разыг­ры­вать его пе­ре­до мной». Кто-то ска­зал мне, что вы на тер­ра­се. Я при­ну­ди­ла себя взгля­нуть на вас. Я при­ну­ди­ла себя за­го­во­рить с вами. Вы за­бы­ли, что я ска­за­ла вам?

Я мог бы от­ве­тить, что помню каж­дое ее слово. Но какую поль­зу в эту ми­ну­ту при­нес бы мне мой ответ?

Как я мог ска­зать ей, что ска­зан­ное ею тогда уди­ви­ло и огор­чи­ло меня, за­ста­ви­ло ду­мать, что она на­хо­дит­ся в со­сто­я­нии са­мо­го опас­но­го нерв­но­го воз­буж­де­ния, вы­зва­ло в душе моей даже со­мне­ние, со­став­ля­ет ли для нее про­па­жа ал­ма­за такую же тайну, как и для всех нас, — но не по­ка­за­ло мне и про­блес­ка ис­ти­ны. Не имея ни ма­лей­ше­го до­ка­за­тель­ства в свое оправ­да­ние, как я мог убе­дить ее, что знал не более са­мо­го по­сто­рон­не­го слу­ша­те­ля о том, что было в ее мыс­лях, когда она го­во­ри­ла со мною на тер­ра­се?

— Может быть, в ваших ин­те­ре­сах за­быть это, по в моих ин­те­ре­сах это пом­нить, — про­дол­жа­ла она. — Я знаю, что я ска­за­ла, по­то­му что об­ду­ма­ла свои слова, пре­жде чем про­из­не­сти их. Я дала вам один за дру­гим несколь­ко слу­ча­ев при­знать­ся в ис­тине. Я вы­ска­за­ла все, что могла, — кроме того, что мне из­вест­но, что вы со­вер­ши­ли во­ров­ство. А вы от­ве­ти­ли толь­ко тем, что по­смот­ре­ли на меня с при­твор­ным изум­ле­ни­ем, и с лож­ным видом невин­но­сти, точь-в-точь как смот­ри­те на меня те­перь! Я ушла от вас в то утро, узнав на­ко­нец, каков вы есть — самый низ­кий него­дяй, ко­гда-ли­бо су­ще­ство­вав­ший на свете!

— Если бы вы пол­но­стью вы­ска­за­лись в то время, вы могли бы уйти от меня, Рэ­чель, с со­зна­ни­ем, что же­сто­ко оскор­би­ли че­ло­ве­ка невин­но­го.

— Если бы я вы­ска­за­лась при дру­гих, — воз­ра­зи­ла она с новой вспыш­кой него­до­ва­ния, — вы были бы опо­зо­ре­ны на­все­гда! Если б я вы­ска­за­лась толь­ко вам од­но­му, вы от­пер­лись бы, как от­пи­ра­е­тесь те­перь! Неуже­ли вы ду­ма­е­те, я по­ве­ри­ла бы вам? Оста­но­вит­ся ли перед ложью че­ло­век, ко­то­рый сде­лал то, что, как я сама ви­де­ла, сде­ла­ли вы, и вел себя после этого так, как вели себя вы? По­вто­ряю вам, я боюсь услы­шать от вас ложь, после того как ви­де­ла вас во время кражи. Вы го­во­ри­те об этом, слов­но это недо­ра­зу­ме­ние, ко­то­рое можно ис­пра­вить несколь­ки­ми сло­ва­ми. Так вот, недо­ра­зу­ме­ние разъ­яс­ни­лось.

Ис­прав­ле­но ли дело? Нет, оно оста­лось в преж­нем по­ло­же­нии. Я вам не верю сей­час ! Я не верю, что вы нашли ноч­ную ру­баш­ку; не верю, что Ро­зан­на Спир­ман на­пи­са­ла вам пись­мо; не верю ни од­но­му ва­ше­му слову. Вы укра­ли алмаз, — я ви­де­ла сама! Вы при­тво­ря­лись, будто по­мо­га­е­те по­ли­ции, — я ви­де­ла сама! Вы за­ло­жи­ли алмаз лон­дон­ско­му ро­стов­щи­ку, — я уве­ре­на в этом!

Вы на­влек­ли по­до­зре­ние в бес­че­стии (из-за моего низ­ко­го мол­ча­ния) на невин­но­го че­ло­ве­ка! Вы бе­жа­ли на кон­ти­нент со своей до­бы­чей! После всех этих га­до­стей вы смог­ли сде­лать толь­ко одно. Вы при­шли сюда с этой по­след­ней ложью на устах, — вы при­шли сюда и ска­за­ли мне, что я оскор­би­ла вас!

Если бы я остал­ся ми­ну­ту долее, у меня могли вы­рвать­ся слова, о ко­то­рых я вспо­ми­нал бы потом с на­прас­ным рас­ка­я­ни­ем и со­жа­ле­ни­ем. Я про­шел мимо Рэ­чель и снова от­во­рил дверь. И снова, с неисто­вой жен­ской зло­бой, она схва­ти­ла меня за руку и за­го­ро­ди­ла мне путь.

— Пу­сти­те меня, Рэ­чель, — ска­зал я, — это будет лучше для обоих нас.

Пу­сти­те меня!

Грудь ее под­ни­ма­лась от ис­те­ри­че­ско­го гнева, уско­рен­ное, су­до­рож­ное ды­ха­ние почти ка­са­лось моего лица, когда она удер­жи­ва­ла меня у двери.

— Зачем вы при­шли сюда? — на­ста­и­ва­ла она с от­ча­я­ни­ем. — Спра­ши­ваю вас опять — зачем вы при­шли сюда? Вы бо­и­тесь, что я выдам вас? Те­перь вы бо­га­ты, те­перь вы за­ня­ли место в свете, те­перь вы мо­же­те же­нить­ся на луч­шей неве­сте во всей Ан­глии, — или вы бо­и­тесь, что я скажу дру­гим слова, ко­то­рых не го­во­ри­ла ни­ко­му на свете, кроме вас? Я не могу ска­зать этих слов! Я не могу вы­дать вас! Я еще хуже, если толь­ко это воз­мож­но, чем вы.

У нее вы­рва­лись ры­да­ния. Она от­ча­ян­но бо­ро­лась с ними; она все креп­че и креп­че дер­жа­ла меня.

— Я не могу вы­рвать чув­ство к вам из сво­е­го серд­ца, — крик­ну­ла она, — даже те­перь! Вы мо­же­те по­ло­жить­ся на по­стыд­ную, по­стыд­ную сла­бость, ко­то­рая может бо­роть­ся с вами толь­ко таким об­ра­зом!

Она вдруг от­пу­сти­ла меня, под­ня­ла квер­ху руки и неисто­во за­ло­ми­ла их.

— Вся­кая дру­гая жен­щи­на в мире счи­та­ла бы по­зо­ром до­тро­нуть­ся до него!

— вос­клик­ну­ла она. — О боже! Я пре­зи­раю себя еще силь­нее, чем пре­зи­раю его .

Слезы про­тив воли вы­сту­пи­ли на гла­зах моих, я не мог более вы­не­сти такой ужас­ной сцепы.

— Вы узна­е­те, что на­прас­но оскор­би­ли меня, — ска­зал я, — или ни­ко­гда не уви­ди­те меня боль­ше!

С этими сло­ва­ми я по­ки­нул ее. Она вско­чи­ла со стула, на ко­то­рый опу­сти­лась за ми­ну­ту перед тем, — она вско­чи­ла — бла­го­род­ное со­зда­ние! — и про­во­ди­ла меня через всю со­сед­нюю ком­на­ту с по­след­ним со­стра­да­тель­ным сло­вом на про­ща­нье.

— Фр­эн­клин! — ска­за­ла она. — Я про­щаю вас! О Фр­эн­клин, Фр­эн­клин! Мы боль­ше ни­ко­гда не встре­тим­ся. Ска­жи­те, что вы про­ща­е­те меня.

Я по­вер­нул­ся, чтобы она про­чла у меня на лице, что я не в силах был ска­зать, — я по­вер­нул­ся, мах­нул рукой и уви­дел ее смут­но, как ви­де­ние, сквозь слезы, на­ко­нец одо­лев­шие меня.

Через ми­ну­ту все кон­чи­лось. Я опять вышел в сад. Я не видел и не слы­шал ее более.

Глава 8

В этот вечер ми­стер Брефф неожи­дан­но за­ехал ко мне.

В об­ра­ще­нии стряп­че­го по­яви­лась за­мет­ная пе­ре­ме­на. Он ли­шил­ся обыч­ной своей са­мо­уве­рен­но­сти и энер­гии. Он пожал мне руку — пер­вый раз в жизни — молча.

— Вы воз­вра­ща­е­тесь в Хэмп­стед? — спро­сил я, чтобы ска­зать что-ни­будь.

— Я сей­час еду из Хэмп­сте­да, — от­ве­тил он. — Я знаю, ми­стер Фр­эн­клин, что вы на­ко­нец узна­ли все. Но, го­во­рю вам прямо, если б я мог пред­ви­деть, какой ценой при­дет­ся за­пла­тить за это, я пред­по­чел бы оста­вить вас в неиз­вест­но­сти.

— Вы ви­де­ли Рэ­чель?

— Я отвез ее на Порт­л­энд-плейс и при­е­хал сюда; невоз­мож­но было от­пу­стить ее одну. Я не могу ви­нить вас, — ведь вы уви­де­лись с нею в моем доме и с моего поз­во­ле­ния, — в том страш­ном по­тря­се­нии, какое это несчаст­ное сви­да­ние при­чи­ни­ло ей. Я могу толь­ко не до­пу­стить по­вто­ре­ния по­доб­но­го зла. Она мо­ло­да, она ре­ши­тель­на и энер­гич­на, — она это пе­ре­не­сет; время и спо­кой­ная жизнь по­мо­гут ей. Хочу по­лу­чить уве­рен­ность, что вы не сде­ла­е­те ни­че­го для того, чтобы по­ме­шать ее вы­здо­ров­ле­нию. Могу я по­ло­жить­ся на вас в том, что вы не сде­ла­е­те вто­рой по­пыт­ки уви­деть­ся с нею без моего со­гла­сия и одоб­ре­ния?

— После того, что она вы­стра­да­ла, и после того, что вы­стра­дал я, — от­ве­тил я, — вы мо­же­те по­ло­жить­ся на меня.

— Вы даете мне обе­ща­ние?

— Даю вам обе­ща­ние.

На лице ми­сте­ра Бреф­фа вы­ра­зи­лось об­лег­че­ние. Он по­ло­жил шляпу и при­дви­нул свой стул ближе к моему.

— Это ре­ше­но, — ска­зал он. — Те­перь по­го­во­рим о бу­ду­щем, — о вашем бу­ду­щем. По моему мне­нию, вывод из необык­но­вен­но­го обо­ро­та, ко­то­рый при­ня­ло это дело те­перь, вкрат­це сле­ду­ю­щий. Во-пер­вых, мы уве­ре­ны, что Рэ­чель ска­за­ла вам всю прав­ду, так ясно, как толь­ко можно ее вы­ска­зать в сло­вах. Во-вто­рых, хотя мы знаем, что тут кро­ет­ся ка­кая-то ужас­ная ошиб­ка, — мы не можем осуж­дать Рэ­чель за то, что она счи­та­ет вас ви­нов­ным, ос­но­вы­ва­ясь на по­ка­за­нии соб­ствен­ных своих чувств, по­сколь­ку это по­ка­за­ние под­твер­ди­ли об­сто­я­тель­ства, го­во­ря­щие прямо про­тив вас.

Тут я пе­ре­бил его.

— Я не осуж­даю Рэ­чель, — ска­зал я, — я толь­ко со­жа­лею, что она не ре­ши­лась по­го­во­рить со мной от­кро­вен­но в то время.

— У вас столь­ко же ос­но­ва­ний со­жа­леть, что Рэ­чель — Рэ­чель, а не кто-ни­будь дру­гой, — воз­ра­зил ми­стер Брефф. — Да и тогда со­мне­ва­юсь, ре­ши­лась ли бы де­ли­кат­ная де­вуш­ка, всем серд­цем же­лав­шая сде­лать­ся вашей женой, об­ви­нить вас в глаза в во­ров­стве. Как бы то на было, сде­лать это было не в ха­рак­те­ре Рэ­чель. Кроме того, она сама ска­за­ла мне се­год­ня по до­ро­ге в город, что и тогда не по­ве­ри­ла бы вам, как не верит сей­час. Что мо­же­те вы от­ве­тить на это? Ре­ши­тель­но ни­че­го. Пол­но­те, пол­но­те, ми­стер Фр­эн­клин. Моя тео­рия ока­за­лась со­вер­шен­но оши­боч­ной, со­гла­сен с этим, но при на­сто­я­щем по­ло­же­нии вещей непло­хо все-та­ки по­слу­шать­ся моего со­ве­та.

Го­во­рю вам прямо: мы будем на­прас­но ло­мать го­ло­ву и те­рять время, если по­пы­та­ем­ся вер­нуть­ся назад и рас­пу­ты­вать эту страш­ную пу­та­ни­цу с са­мо­го на­ча­ла. За­бу­дем ре­ши­тель­но все, что слу­чи­лось в про­шлом году в де­ре­вен­ском по­ме­стье леди Ве­рин­дер, и по­смот­рим, что мы можем от­крыть в бу­ду­щем, вме­сто того, чего не можем от­крыть в про­шлом.

— Вы, верно, за­бы­ли, — ска­зал я, — что все это дело, — по край­ней мере то, что ка­са­ет­ся меня, — как раз в про­шлом.

— От­веть­те мне, — воз­ра­зил ми­стер Брефф, — вы счи­та­е­те, что имен­но Лун­ный ка­мень при­чи­на всех этих непри­ят­но­стей? Лун­ный ка­мень или нет?

— Ра­зу­ме­ет­ся, Лун­ный ка­мень.

— Очень хо­ро­шо. Что, по-ва­ше­му, было сде­ла­но с Лун­ным кам­нем, когда его от­вез­ли в Лон­дон?

— Он был за­ло­жен у ми­сте­ра Лю­ке­ра.

— Мы знаем, что не вы его за­ло­жи­ли. Знаем мы, кто это лицо?

— Нет.

— Где же, по-ва­ше­му, на­хо­дит­ся сей­час Лун­ный ка­мень?

— Он отдан на со­хра­не­ние бан­ки­рам ми­сте­ра Лю­ке­ра.

— Вот имен­но. Те­перь за­меть­те. У нас уже июнь. В конце этого ме­ся­ца (не могу точно уста­но­вить день) ис­пол­нит­ся год с того вре­ме­ни, когда, как мы пред­по­ла­га­ем, был за­ло­жен алмаз. На­ли­цо воз­мож­ность, — чтобы но ска­зать более, — что че­ло­век, за­ло­жив­ший эту вещь, за­хо­чет вы­ку­пить ее по ис­те­че­нии года. Если он ее вы­ку­пит, ми­стер Люкер дол­жен сам — по соб­ствен­но­му сво­е­му рас­по­ря­же­нию — взять алмаз от бан­ки­ра. При дан­ных об­сто­я­тель­ствах я счи­таю нуж­ным по­ста­вить сы­щи­ка у банка в конце этого ме­ся­ца и про­сле­дить, кому ми­стер Люкер воз­вра­тит Лун­ный ка­мень. Те­перь вы по­ни­ма­е­те?

Я со­гла­сил­ся, что идея, по край­ней мере, была нова.

— Это идея ми­сте­ра Мер­ту­эта столь­ко же, сколь­ко и моя, — ска­зал ми­стер Брефф. — Может быть, она ни­ко­гда не при­ш­ла бы мне в го­ло­ву, если бы не раз­го­вор с ним. Если ми­стер Мер­ту­эт прав, ин­ду­сы тоже будут сте­речь возле банка в конце ме­ся­ца, — и что-ни­будь се­рьез­ное, может быть, про­изой­дет тогда… Что из этого вый­дет, со­вер­шен­но без­раз­лич­но для вас и для меня, — кроме того, что это по­мо­жет нам схва­тить та­ин­ствен­но­го «некто», за­ло­жив­ше­го алмаз. Че­ло­век этот, по­верь­те моему слову, при­чи­ною (не имею пре­тен­зий знать в точ­но­сти, каким об­ра­зом) того по­ло­же­ния, в ко­то­ром вы очу­ти­лись в эту ми­ну­ту, и толь­ко один этот че­ло­век может воз­вра­тить вам ува­же­ние Рэ­чель.

— Не могу от­ри­цать, — ска­зал я, — что план, пред­ла­га­е­мый вами, раз­ре­шит за­труд­не­ние очень сме­лым, очень за­мыс­ло­ва­тым и со­вер­шен­но новым спо­со­бом, но…

— Но у вас име­ет­ся воз­ра­же­ние?

— Да. Мое воз­ра­же­ние за­клю­ча­ет­ся в том, что ваше пред­ло­же­ние за­став­ля­ет нас ждать.

— Со­гла­сен. По моим рас­че­там, вам при­дет­ся ждать при­бли­зи­тель­но около двух недель. Неуже­ли это так долго?

— Это целая веч­ность, ми­стер Брефф, в таком по­ло­же­нии, как мое. Жизнь будет про­сто нестер­пи­ма для меня, если я не пред­при­му че­го-ни­будь, чтобы тот­час вос­ста­но­вить свою ре­пу­та­цию.

— Ну, ну, я по­ни­маю это. Вы уже при­ду­ма­ли, что можно сде­лать?

— Я при­ду­мал по­со­ве­то­вать­ся с сы­щи­ком Каф­фом.

— Он вышел в от­став­ку. Бес­по­лез­но ожи­дать, чтобы Кафф мог вам по­мочь.

— Я знаю, где найти его, и могу по­пы­тать­ся.

— По­пы­тай­тесь, — ска­зал ми­стер Брефф после ми­нут­но­го раз­мыш­ле­ния. — Дело это при­ня­ло такой необы­чай­ный обо­рот после окон­ча­ния след­ствия сы­щи­ка Каффа, что, может быть, вы его за­ин­те­ре­су­е­те. По­пы­тай­тесь и со­об­щи­те мне ре­зуль­тат. А пока, — про­дол­жал он, — если вы не сде­ла­е­те ни­ка­ких от­кры­тий до конца ме­ся­ца, я со своей сто­ро­ны до­бьюсь че­го-ни­будь, устро­ив слеж­ку у банка.

— Ко­неч­но, — от­ве­тил я, — если толь­ко я не из­бав­лю вас от необ­хо­ди­мо­сти сде­лать этот опыт.

Ми­стер Брефф улыб­нул­ся и взял шляпу.

— Пе­ре­дай­те сы­щи­ку Каффу, — от­ве­тил он, — мои слова: раз­гад­ка тайны ал­ма­за кро­ет­ся в раз­гад­ке того, кто его за­ло­жил. И со­об­щи­те мне, ка­ко­го мне­ния об этом опыт­ный сыщик Кафф.

Так мы рас­ста­лись с ним в этот вечер.

На сле­ду­ю­щее утро я от­пра­вил­ся в ма­лень­кий го­ро­док Дор­кинг — в то самое место, куда уда­лил­ся сыщик Кафф, как со­об­щил мне Бет­те­редж.

Рас­спро­сив в го­сти­ни­це, я по­лу­чил необ­хо­ди­мые ука­за­ния, как найти кот­тедж сы­щи­ка. К нему вела тихая про­се­лоч­ная до­рож­ка в неко­то­ром рас­сто­я­нии от го­ро­да, и кот­тедж стоял уютно среди са­ди­ка, окру­жен­но­го по­за­ди и по бокам хо­ро­шей кир­пич­ной сте­ной, а спе­ре­ди вы­со­кой живой из­го­ро­дью. Ка­лит­ка со ще­голь­ской, вы­кра­шен­ной свер­ху ре­шет­кой была за­пер­та. По­зво­нив в ко­ло­коль­чик, я за­гля­нул сквозь ре­шет­ку и по­всю­ду уви­дел лю­би­мые цветы зна­ме­ни­то­го Каффа: они цвели в его саду гроз­дья­ми, они за­сло­ня­ли его двери, они за­гля­ды­ва­ли ему в окна. Вдали от пре­ступ­ле­ний и тайн ве­ли­ко­го го­ро­да зна­ме­ни­тый сыщик, гроза воров, спо­кой­но до­жи­вал си­ба­ри­том по­след­ние годы своей жизни, с го­ло­вой уйдя в свои розы.

По­чтен­ная по­жи­лая жен­щи­на от­во­ри­ла мне ка­лит­ку и тот­час раз­ру­ши­ла мои на­деж­ды на по­мощь сы­щи­ка Каффа. Он толь­ко на­ка­нуне уехал в Ир­лан­дию.

— Он уехал туда но делу? — спро­сил я.

Жен­щи­на улыб­ну­лась.

— Те­перь у пего толь­ко одно дело, сэр, — ска­за­ла она, — розы. Один зна­ме­ни­тый са­дов­ник в Ир­лан­дии изоб­рел ка­кой-то новый спо­соб раз­ве­де­ния роз, и ми­стер Кафф по­ехал узнать о нем.

— Вы не зна­е­те, когда он вер­нет­ся?

— Со­вер­шен­но не знаю, сэр. Ми­стер Кафф ска­зал, что он может вер­нуть­ся и тот­час, и за­дер­жать­ся, смот­ря по тому, най­дет ли он новый спо­соб сто­я­щим или несто­я­щим изу­че­ния. Если вам угод­но пе­ре­дать ему что-ни­будь, я по­за­бо­чусь об этом, сэр.

Я отдал ей мою кар­точ­ку, на­пи­сав на ней ка­ран­да­шом:

«Имею со­об­щить вам кое-что о Лун­ном камне. Уве­до­ми­те меня, как толь­ко вер­не­тесь».

После этого мне ни­че­го более не оста­ва­лось, как по­ко­рить­ся об­сто­я­тель­ствам и вер­нуть­ся в Лон­дон.

В том раз­дра­жен­ном со­сто­я­нии, в каком я на­хо­дил­ся в то время, о ко­то­ром пишу те­перь, неудав­ша­я­ся по­езд­ка моя в кот­тедж толь­ко уве­ли­чи­ла во мне тре­вож­ную по­треб­ность что-ни­будь сде­лать.

Так как со­бы­тия до­сто­па­мят­ной ночи были все еще непо­нят­ны для меня, я огля­нул­ся несколь­ко назад и начал ис­кать в моей па­мя­ти ка­кое-ни­будь про­ис­ше­ствие в часы, пред­ше­ство­вав­шие этой ночи, ко­то­рое по­мог­ло бы мне отыс­кать ключ к за­гад­ке.

Не слу­чи­лось ли чего в то время, когда Рэ­чель и я кон­ча­ли рас­кра­ши­вать дверь? Или позд­нее, когда я ездил во Фри­зин­голл? Или после, когда я вер­нул­ся с Год­ф­ри Эбль­у­ай­том и его сест­ра­ми? Или еще позд­нее, когда я отдал Рэ­чель Лун­ный ка­мень? Или еще позд­нее, когда при­е­ха­ли гости и мы все усе­лись за обе­ден­ный стол? Па­мять моя очень легко от­ве­ча­ла на все во­про­сы, пока я не дошел до по­след­не­го. Огля­ды­ва­ясь на со­бы­тия, слу­чив­ши­е­ся за обе­дом в день рож­де­ния, я вдруг стал в тупик. Я не был спо­со­бен даже точно при­пом­нить число го­стей, си­дев­ших за одним сто­лом со мною.

Узнав имена тех лиц, ко­то­рые при­сут­ство­ва­ли за обе­дом, я ре­шил­ся, — чтобы вос­пол­нить несо­сто­я­тель­ность своей соб­ствен­ной па­мя­ти, — об­ра­тить­ся к па­мя­ти дру­гих го­стей, за­пи­сать все, что они могли при­пом­нить о со­бы­ти­ях, слу­чив­ших­ся в день рож­де­ния, и ре­зуль­тат, по­лу­чен­ный таким об­ра­зом, про­ве­рить по тем со­бы­ти­ям, какие про­изо­шли после отъ­ез­да го­стей.

Мне нужен был толь­ко намек, ко­то­рый дал бы пра­виль­ное на­прав­ле­ние моим мыс­лям с са­мо­го на­ча­ла. Не про­шло и дня, как этот намек был мне дан одним из тех го­стей, ко­то­рые при­сут­ство­ва­ли на пир­ше­стве в день рож­де­ния.

Со­ста­вив этот план дей­ствия, я дол­жен был пре­жде всего за­ру­чить­ся пол­ным спис­ком го­стей. Его легко можно было по­лу­чить от Га­б­ри­э­ля Бет­те­реджа. Я решил в тот же день вер­нуть­ся в Йорк­шир и на­чать мое ис­сле­до­ва­ние со сле­ду­ю­ще­го утра.

Было уже позд­но от­прав­лять­ся с тем по­ез­дом, ко­то­рый ухо­дил из Лон­до­на до по­лу­дня. Ни­че­го более не оста­ва­лось, как ждать около трех часов сле­ду­ю­ще­го по­ез­да. Не мог ли я в Лон­доне с поль­зой упо­тре­бить этот про­ме­жу­ток вре­ме­ни?

Мысли мои опять упор­но воз­вра­ща­лись к обеду в день рож­де­ния.

Хотя я забыл и число, и боль­шую часть имен при­сут­ству­ю­щих го­стей, я при­пом­нил до­воль­но скоро, что почти все они при­е­ха­ли из Фри­зин­гол­ла или его окрест­но­стей. Но «почти все» еще не озна­ча­ло «все». Неко­то­рые из них не были по­сто­ян­ны­ми жи­те­ля­ми этих мест. Я сам был одним из таких, ми­стер Мер­ту­эт был дру­гим, Год­ф­ри Эбль­у­айт — тре­тьим, ми­стер Брефф… нет, я вспом­нил, что дела по­ме­ша­ли ми­сте­ру Бреф­фу при­е­хать. Не было ли ко­го-ни­будь среди дам из по­сто­ян­ных жи­тель­ниц Лон­до­на? Я мог при­пом­нить одну толь­ко мисс Клак, при­над­ле­жа­щую к этой по­след­ней ка­те­го­рии. Од­на­ко вот, по край­ней мере, уже трое го­стей, с ко­то­ры­ми мне по­лез­но было бы по­ви­дать­ся, пре­жде чем я уеду из Лон­до­на. Не зная ад­ре­сов лиц, ко­то­рых искал, я тот­час по­ехал в кон­то­ру ми­сте­ра Бреф­фа, в на­деж­де, что, быть может, он мне по­мо­жет отыс­кать их. Ми­стер Брефф ока­зал­ся так занят, что не мог уде­лить мне более ми­ну­ты сво­е­го дра­го­цен­но­го вре­ме­ни. Но в эту одну ми­ну­ту он успел, од­на­ко, ре­шить — самым непри­ят­ным об­ра­зом — все во­про­сы, ко­то­рые я задал ему.

Во-пер­вых, он счи­тал мой но­во­изоб­ре­тен­ный метод отыс­кать ключ к тайне слиш­ком фан­та­сти­че­ским, для того чтобы о нем можно было рас­суж­дать все­рьез. Во-вто­рых, в-тре­тьих и в-чет­вер­тых, ми­стер Мер­ту­эт был сей­час на пути к месту своих про­шлых при­клю­че­ний; мисс Клак по­нес­ла де­неж­ную по­те­рю и пе­ре­се­ли­лась, из со­об­ра­же­ний эко­но­мии, во Фран­цию; ми­сте­ра Год­ф­ри Эбль­у­ай­та, может быть, можно было найти где-ни­будь в Лон­доне. Не узнать ли мне его адрес в клубе? А может быть, я из­ви­ню ми­сте­ра Бреф­фа, если он вер­нет­ся к сво­е­му делу и по­же­ла­ет мне всего доб­ро­го?

Поле ро­зыс­ков в Лон­доне те­перь так огра­ни­чи­лось, что мае оста­ва­лось толь­ко узнать адрес Год­ф­ри. Я по­слу­шал со­ве­та стряп­че­го и по­ехал в клуб.

В пе­ред­ней я встре­тил од­но­го из чле­нов клуба, быв­ше­го ста­рым при­я­те­лем моего ку­зе­на, а также и моим зна­ко­мым. Этот джентль­мен, со­об­щив мне адрес Год­ф­ри, рас­ска­зал о двух недав­них про­ис­ше­стви­ях, слу­чив­ших­ся с ним и еще не до­шед­ших до моих ушей, при всей их боль­шой важ­но­сти для меня.

Ока­за­лось, что, по­лу­чив от Рэ­чель отказ, он, вме­сто того чтобы прий­ти в от­ча­я­ние, вско­ре же после этого сде­лал пред­ло­же­ние дру­гой мо­ло­дой де­вуш­ке, слыв­шей бо­га­той на­след­ни­цей. Пред­ло­же­ние его было при­ня­то, и брак счи­тал­ся делом ре­шен­ным. Но вдруг по­молв­ка опять вне­зап­но и неожи­дан­но рас­стро­и­лась, и на этот раз по ми­ло­сти се­рьез­но­го несо­гла­сия в мне­ни­ях между же­ни­хом и отцом неве­сты по по­во­ду брач­но­го кон­трак­та.

Как бы в воз­на­граж­де­ние за эту вто­рую неуда­чу, Год­ф­ри вско­ре после этого сде­лал­ся пред­ме­том вни­ма­ния в де­неж­ном от­но­ше­нии одной из мно­го­чис­лен­ных своих по­чи­та­тель­ниц. Бо­га­тая и по­жи­лая дама, чрез­вы­чай­но ува­жа­е­мая в ко­ми­те­те ма­те­рин­ско­го по­пе­чи­тель­ства и боль­шая при­я­тель­ни­ца мисс Клак (ко­то­рой она, кста­ти ска­зать, не от­ка­за­ла ни­че­го, кроме тра­ур­но­го коль­ца), за­ве­ща­ла чуд­но­му и до­стой­но­му ми­сте­ру Год­ф­ри пять тысяч фун­тов. По­лу­чив это при­ят­ное до­бав­ле­ние к своим скром­ным де­неж­ным ре­сур­сам, он, го­во­рят, по­чув­ство­вал необ­хо­ди­мость немно­го от­дох­нуть от своих бла­го­тво­ри­тель­ных тру­дов и, по пред­пи­са­нию док­то­ра, дол­жен был «от­пра­вить­ся на кон­ти­нент, по­сколь­ку это могло впо­след­ствии при­не­сти поль­зу его здо­ро­вью». Если он мне нужен, сле­до­ва­ло не теряя вре­ме­ни на­не­сти ему визит.

Я тот­час от­пра­вил­ся к нему.

Но та же ро­ко­вая судь­ба, ко­то­рая за­ста­ви­ла меня опоз­дать на один день к сы­щи­ку Каффу, за­ста­ви­ла меня и тут опоз­дать на один день к Год­ф­ри. Он уехал на­ка­нуне утром в Дувр. Он от­прав­лял­ся в Остен­дэ, и слуга его думал, что он по­едет в Брюс­сель. Время его воз­вра­ще­ния не было уста­нов­ле­но, но я мог быть уве­рен, что он будет от­сут­ство­вать, по край­ней мере, три ме­ся­ца.

Я вер­нул­ся к себе в угне­тен­ном со­сто­я­нии. Трое из го­стей, быв­ших на обеде в день рож­де­ния (и все трое ис­клю­чи­тель­но умные люди), были да­ле­ко от меня как раз в то время, когда мне так важно было иметь с ними связь. Я воз­ла­гал по­след­ние на­деж­ды те­перь на Бет­те­реджа и на дру­зей по­кой­ной леди Ве­рин­дер, ко­то­рых я мог еще найти жи­ву­щи­ми по со­сед­ству от де­ре­вен­ско­го по­ме­стья Рэ­чель.

На этот раз я прямо от­пра­вил­ся во Фри­зин­голл, так как этот город был те­перь цен­траль­ным пунк­том моих ро­зыс­ков. Я при­е­хал ве­че­ром, слиш­ком уже позд­но для того, чтобы уви­деть­ся с Бет­те­ре­джем. На сле­ду­ю­щее утро я от­пра­вил к нему гонца с пись­мом, прося его при­е­хать ко мне в го­сти­ни­цу так скоро, как толь­ко воз­мож­но.

От­ча­сти для того, чтобы со­кра­тить время, от­ча­сти для того, чтобы было удоб­ней Бет­те­реджу, я преду­смот­ри­тель­но по­слал сво­е­го гонца в на­ем­ной ка­ре­те и мог на­де­ять­ся, если не слу­чит­ся ни­ка­ких помех, уви­деть ста­ри­ка менее чем через пол­ча­са. А в этот про­ме­жу­ток я решил опро­сить тех из го­стей, при­сут­ство­вав­ших на ободе и день рож­де­ния, кто был мне лично зна­ком и на­хо­дил­ся по­бли­зо­сти. То были род­ствен­ни­ки мои Эбль­у­ай­ты и ми­стер Канди. Док­тор вы­ра­зил осо­бое же­ла­ние ви­деть меня, жил он на со­сед­ней улице. Итак, я пре­жде всего от­пра­вил­ся к ми­сте­ру Канди.

После того, что рас­ска­зал мне Бет­те­редж, я, есте­ствен­но, ожи­дал уви­деть на лице док­то­ра следы се­рьез­ной бо­лез­ни, ко­то­рую он пе­ре­нес. Но я не был готов к пе­ре­мене, какую уви­дел в нем, когда он вошел в ком­на­ту и пожал мне руку. Глаза его по­туск­не­ли, во­ло­сы со­вер­шен­но по­се­де­ли, лицо по­кры­лось мор­щи­на­ми, тело съе­жи­лось. Я хо­ро­шо пом­нил этого по­движ­но­го, болт­ли­во­го, ве­се­ло­го ма­лень­ко­го док­то­ра, пом­нил его невин­ную свет­скую бол­тов­ню и бес­чис­лен­ные шу­точ­ки, но, к моему удив­ле­нию, ни в чем не про­яв­ля­лась его преж­няя лич­ность, разве толь­ко в склон­но­сти к смеш­но­му ще­голь­ству. Че­ло­век этот был об­лом­ком бы­ло­го, но одеж­да его и укра­ше­нья (слов­но в же­сто­кую на­смеш­ку над пе­ре­ме­ной, со­вер­шив­шей­ся в нем) были так же пест­ры и ярки, как пре­жде.

— Я часто думал о вас, ми­стер Блэк, — ска­зал он, — и ис­кренне рад на­ко­нец снова вас уви­деть. Если я смогу сде­лать что-ни­будь для вас, по­жа­луй­ста, рас­по­ря­жай­тесь мной, сэр, по­жа­луй­ста, рас­по­ря­жай­тесь мной!

Он ска­зал эти про­стые, обык­но­вен­ные слова с ненуж­ной от­кро­вен­но­стью и жаром, про­яв­ляя лю­бо­пыт­ство узнать, что при­ве­ло меня в Йорк­шир, лю­бо­пыт­ство, ко­то­рое он со­вер­шен­но (я ска­зал бы, по-ре­бя­че­ски) неспо­со­бен был скрыть.

— Я недав­но по­бы­вал в Йорк­ши­ре и те­перь снова явил­ся сюда по делу до­воль­но ро­ман­ти­че­ско­му, — ска­зал я. — В этом деле, ми­стер Канди, все дру­зья по­кой­ной леди Ве­рин­дер при­ни­ма­ют уча­стие. Вы пом­ни­те та­ин­ствен­ную про­па­жу ин­дий­ско­го ал­ма­за около года тому назад? Недав­но про­изо­шли со­бы­тия, по­да­ю­щие на­деж­ду, что этот алмаз можно отыс­кать, и я, как член семьи, при­ни­маю уча­стие в ро­зыс­ках. В числе труд­но­стей, встре­чен­ных мною, есть и необ­хо­ди­мость снова со­брать все по­ка­за­ния, какие были со­бра­ны рань­ше, и как можно боль­ше, если воз­мож­но. Неко­то­рые осо­бен­но­сти этого дела тре­бу­ют вос­кре­ше­ния моих вос­по­ми­на­ний обо всем, что слу­чи­лось в этом доме ве­че­ром в день рож­де­ния мисс Рэ­чель. И я осме­ли­ва­юсь об­ра­тить­ся к дру­зьям ее по­кой­ной ма­те­ри, ко­то­рые при­сут­ство­ва­ли при этом, чтобы про­сить их по­мочь мне сво­и­ми вос­по­ми­на­ни­я­ми.

Едва я дошел до этого места, как вдруг оста­но­вил­ся, ясно уви­дев по лицу ми­сте­ра Канди, что опыт мой со­вер­шен­но не удал­ся.

Ма­лень­кий док­тор тре­вож­но по­ку­сы­вал кон­чи­ки своих паль­цев все время, пока я го­во­рил. Его туск­лые во­дя­ни­стые глаза смот­ре­ли на меня с таким бес­смыс­лен­ным вы­ра­же­ни­ем, ко­то­рое было очень му­чи­тель­но ви­деть. Невоз­мож­но было уга­дать, о чем он ду­ма­ет. Ясно было толь­ко одно, что мне не уда­лось после двух-трех пер­вых слов при­влечь его вни­ма­ние к во­про­су. Един­ствен­ная воз­мож­ность за­ста­вить его прий­ти в себя за­клю­ча­лась в пе­ре­мене пред­ме­та раз­го­во­ра. Я по­пы­тал­ся немед­лен­но за­го­во­рить о дру­гом.

— Вот что при­ве­ло меня во Фри­зин­голл, — ска­зал я ве­се­ло. — Те­перь, ми­стер Канди, ваша оче­редь. Вы по­ру­чи­ли Га­б­ри­э­лю Бет­те­реджу ска­зать мне…

Он пе­ре­стал ку­сать паль­цы и вдруг раз­ве­се­лил­ся.

— Да, да, да! — вос­клик­нул он с жаром. — Так! Я по­ру­чил ска­зать вам!

— И Бет­те­редж со­об­щил мне об этом в пись­ме, — про­дол­жал я. — Вы хо­те­ли что-то ска­зать мне, как толь­ко я при­еду в эти места. Ну, ми­стер Канди, вот я здесь!

— Вот вы и здесь! — по­вто­рил док­тор. — И Бет­те­редж был со­вер­шен­но прав.

Я хотел что-то вам ска­зать. Я дал ему это по­ру­че­ние. Бет­те­редж че­ло­век уди­ви­тель­ный. Какая па­мять! В его годы — какая па­мять!

Он опять за­мол­чал и снова начал ку­сать паль­цы. Вспом­нив, что я слы­шал от Бет­те­реджа о по­след­стви­ях го­ряч­ки, от­ра­зив­шей­ся на его па­мя­ти, я про­дол­жал раз­го­вор, в на­деж­де, что, быть может, по­мо­гу ма­лень­ко­му док­то­ру.

— Как давно мы не встре­ча­лись! — ска­зал я. — Мы ви­де­лись в по­след­ний раз на обеде в день рож­де­ния Рэ­чель, по­след­нем зва­ном обеде, ко­то­рый дала моя бед­ная те­туш­ка.

— Так, так! — вскри­чал ми­стер Канди. — На обеде в день рож­де­ния!

Он вско­чил с места и по­смот­рел на меня. Гу­стой ру­мя­нец вдруг раз­лил­ся по его по­блек­ше­му лицу, и он опять опу­стил­ся на стул, как бы со­зна­вая, что об­на­ру­жил сла­бость, ко­то­рую ему хо­те­лось бы скрыть. Боль­но было ви­деть, как со­зна­ет он недо­ста­ток своей па­мя­ти и же­ла­ет скрыть его от вни­ма­ния своих дру­зей.

До сих пор он воз­буж­дал во мне толь­ко со­стра­да­ние. Но слова, ска­зан­ные им сей­час, — хотя их было немно­го, — тот­час воз­бу­ди­ли до край­но­сти мое лю­бо­пыт­ство. Обед в день рож­де­ния уже сде­лал­ся со­бы­ти­ем про­шло­го, на ко­то­рое я смот­рел со стран­ной сме­сью на­деж­ды и недо­ве­рия. И вдруг ока­за­лось, что об этом обеде ми­стер Канди дол­жен со­об­щить что-то важ­ное!

Я по­ста­рал­ся снова по­мочь ему. Но на этот раз при­чи­ною моего уча­стия были мои соб­ствен­ные ин­те­ре­сы, и они за­ста­ви­ли меня че­ре­с­чур по­спе­шить к той цели, ко­то­рую я имел в виду.

— Скоро уже минет год, — ска­зал я, — как мы си­де­ли за этим при­ят­ным сто­лом. Не за­пи­са­но ли у вас — в днев­ни­ке или где-ни­будь в дру­гом месте — то, что вы хо­те­ли мне ска­зать?

Ми­стер Канди понял мой намек и дал мне по­нять, что счи­та­ет его оскор­би­тель­ным.

— Мне вовсе не нужно за­пи­сы­вать, ми­стер Блэк, — ска­зал он до­воль­но хо­лод­но. — Я еще не так стар и на свою па­мять, бла­го­да­ре­ние богу, еще могу по­ло­жить­ся.

Бес­по­лез­но го­во­рить, что я сде­лал вид, будто не понял, что он оби­дел­ся на меня.

— Хотел бы я ска­зать то же самое о своей па­мя­ти, — от­ве­тил я. — Когда я ста­ра­юсь ду­мать о вещах, слу­чив­ших­ся год назад, я на­хо­жу свои вос­по­ми­на­ния да­ле­ко не со­всем та­ки­ми яс­ны­ми, как мне бы хо­те­лось.

На­при­мер, обед у леди Ве­рин­дер…

Ми­стер Канди опять раз­ве­се­лил­ся, как толь­ко эти слова со­рва­лись с моих губ.

— А! Обед, обед у леди Ве­рин­дер! — вос­клик­нул он с еще боль­шим жаром. — Я дол­жен рас­ска­зать вам кое-что об этом обеде.

Глаза его опять устре­ми­лись на меня с во­про­си­тель­ным вы­ра­же­ни­ем, таким жа­лоб­ным, таким при­сталь­ным, таким бес­смыс­лен­ным, что жалко было гля­деть.

Оче­вид­но, он му­чи­тель­но и на­прас­но си­лил­ся что-то при­пом­нить.

— Обед был очень при­ят­ный, — вдруг за­го­во­рил он с таким видом, слов­но это имен­но и хотел ска­зать. — Очень при­ят­ный обед, ми­стер Блэк, не прав­да ли?

Он кив­нул го­ло­вой, улыб­нул­ся и как будто уве­ро­вал, бед­няж­ка, что ему уда­лось этой на­ход­чи­во­стью скрыть пол­ную по­те­рю па­мя­ти.

Это зре­ли­ще было столь при­скорб­но, что я тот­час же, — хотя и был живо за­ин­те­ре­со­ван в том, чтобы он при­пом­нил об­сто­я­тель­ства обеда, — пе­ре­ме­нил тему и за­го­во­рил о пред­ме­тах мест­но­го ин­те­ре­са.

Тут он начал бол­тать до­воль­но бегло. Вздор­ные сплет­ни и ссоры в го­ро­де, слу­чив­ши­е­ся месяц тому назад, легко при­хо­ди­ли ему на па­мять. Он бол­тал с го­вор­ли­во­стью почти преж­них вре­мен, но были ми­ну­ты, когда даже среди пол­но­го по­ле­та его крас­но­ре­чия он вдруг ко­ле­бал­ся, смот­рел на меня с ми­ну­ту с бес­смыс­лен­ной во­про­си­тель­но­стью в гла­зах, пре­одо­ле­вал себя и опять про­дол­жал. Я тер­пе­ли­во пе­ре­но­сил эту муку (это, ко­неч­но, на­сто­я­щая мука для кос­мо­по­ли­та — слу­шать мол­ча­ли­во и без­ро­пот­но но­во­сти про­вин­ци­аль­но­го го­род­ка), по­ку­да часы на ка­мине не по­ка­за­ли мне, что визит мой про­дол­жа­ет­ся более чем пол­ча­са. Имея уже неко­то­рое право счи­тать свою жерт­ву при­не­сен­ной, я встал про­стить­ся. Когда мы по­жи­ма­ли друг другу руки, ми­стер Канди сам за­го­во­рил опять об обеде в день рож­де­ния.

— Я так рад, что мы снова встре­ти­лись, — ска­зал он. — Я в самом деле со­би­рал­ся по­го­во­рить с вами, ми­стер Блэк. От­но­си­тель­но обеда у леди Ве­рин­дер, — не так ли? При­ят­ней­ший обед, дей­стви­тель­но при­ят­ный обед, вы со­глас­ны со мной?

Я мед­лен­но спу­стил­ся с лест­ни­цы, убе­див­шись с го­ре­чью, что док­тор дей­стви­тель­но желал что-то ска­зать чрез­вы­чай­но важ­ное для меня, но не в силах был сде­лать это. Уси­лие вспом­нить, что он желал мне что-то ска­зать, было, оче­вид­но, един­ствен­ным уси­ли­ем, на ко­то­рое была спо­соб­на его осла­бев­шая па­мять.

Когда я спу­стил­ся с лест­ни­цы и по­вер­нул в пе­ред­нюю, где-то в ниж­нем этаже дома тихо от­во­ри­лась дверь и крот­кий голос ска­зал по­за­ди меня:

— Боюсь, сэр, что вы нашли груст­ную пе­ре­ме­ну в ми­сте­ре Канди.

Я обер­нул­ся и очу­тил­ся лицом к лицу с Эзрой Джен­нинг­сом.


Глава 9


Невоз­мож­но было оспа­ри­вать мне­ние Бет­те­реджа о том, что на­руж­ность Эзры Джен­нингса — с об­ще­при­ня­той точки зре­ния — го­во­ри­ла про­тив него. Его цы­ган­ский вид, под­жа­рые щеки с тор­ча­щи­ми ску­ла­ми, необыч­ные раз­но­цвет­ные во­ло­сы, стран­ное про­ти­во­ре­чие между его лицом и фи­гу­рой, за­став­ляв­шее его ка­зать­ся и ста­рым, и мо­ло­дым од­но­вре­мен­но, — все это было более или менее рас­счи­та­но на то, чтоб со­здать небла­го­при­ят­ное пред­став­ле­ние о нем у неис­ку­шен­но­го че­ло­ве­ка. И все же, чув­ствуя все это, нель­зя было от­ри­цать того, что Эзра Джен­нингс ка­ки­ми-то непо­сти­жи­мы­ми пу­тя­ми воз­буж­дал во мне сим­па­тию, ко­то­рой я не мог про­ти­во­сто­ять.

Хотя мой жиз­нен­ный опыт со­ве­то­вал мне от­ве­тить ему на­счет груст­ной пе­ре­ме­ны в ми­сте­ре Канди, а потом про­дол­жать идти своею до­ро­гою, — ин­те­рес к Эзре Джен­нинг­су слов­но при­ко­вал меня к месту и до­ста­вил ему слу­чай, — ко­то­ро­го он, оче­вид­но, искал, — по­го­во­рить со мною на­едине о своем хо­зя­ине.

— Не по до­ро­ге ли нам, ми­стер Джен­нингс? — спро­сил я, за­ме­тив у него в руке шляпу. — Я иду на­ве­стить свою тетку, мис­сис Эбль­у­айт.

Эзра Джен­нингс от­ве­тил, что идет в ту же сто­ро­ну, к боль­но­му.

Начав раз­го­вор о бо­лез­ни ми­сте­ра Канди, Эзра Джен­нингс, по-ви­ди­мо­му, решил предо­ста­вить про­дол­жать этот раз­го­вор мне. Его мол­ча­ние го­во­ри­ло ясно: «Те­перь оче­редь за вами». Я тоже имел свои при­чи­ны вер­нуть­ся к раз­го­во­ру о бо­лез­ни док­то­ра и охот­но взял на себя от­вет­ствен­ность за­го­во­рить пер­вым.

— Судя по пе­ре­мене, ко­то­рую я в нем на­хо­жу, — начал я, — бо­лезнь ми­сте­ра Канди была го­раз­до опас­нее, чем я пред­по­ла­гал.

— Это почти чудо, что он пе­ре­нес ее, — от­ве­тил Эзра Джен­нингс.

— Бы­ва­ют ли улуч­ше­ния в его па­мя­ти по срав­не­нию с тем, что я за­стал се­год­ня? Он все за­го­ва­ри­вал со мною о чем-то.

— Что слу­чи­лось перед его бо­лез­нью? — до­го­во­рил он во­про­си­тель­но, за­ме­тив, что я оста­но­вил­ся.

— Имен­но.

— Его па­мять о со­бы­ти­ях того вре­ме­ни осла­бе­ла без­на­деж­но, — ска­зал Эзра Джен­нингс. — Даже до­сад­но, что бед­ня­га со­хра­нил еще кое-ка­кие жал­кие ее остат­ки. Смут­но при­по­ми­ная на­ме­ре­ния, ко­то­рые он имел перед бо­лез­нью, вещи, ко­то­рые со­би­рал­ся сде­лать или ска­зать, он ре­ши­тель­но не в со­сто­я­нии вспом­нить, в чем эти на­ме­ре­ния за­клю­ча­лись и что он дол­жен был ска­зать или сде­лать. Он му­чи­тель­но со­зна­ет свой недо­ста­ток па­мя­ти и му­ча­ет­ся, ста­ра­ясь, как вы, ве­ро­ят­но, за­ме­ти­ли, скрыть это от дру­гих. Если б он по­пра­вил­ся, со­вер­шен­но забыв о про­шлом, он был бы счаст­ли­вее. Мы все, может быть, чув­ство­ва­ли бы себя счаст­ли­вее, — при­ба­вил он с груст­ною улыб­кою, — если б могли вполне за­быть!

— В жизни каж­до­го че­ло­ве­ка, — воз­ра­зил я, — на­вер­ное, най­дут­ся ми­ну­ты, с вос­по­ми­на­ни­ем о ко­то­рых он не за­хо­чет рас­стать­ся.

— На­де­юсь, что это можно ска­зать о боль­шей части че­ло­ве­че­ства, ми­стер Блэк. Опа­са­юсь, од­на­ко, что это но будет спра­вед­ли­во в при­ме­не­нии ко всем . Есть ли у вас ос­но­ва­ние пред­по­ла­гать, что вос­по­ми­на­ние, ко­то­рое ми­стер Канди си­лил­ся вос­кре­сить в своей па­мя­ти во время раз­го­во­ра с вами, имеет для вас се­рьез­ное зна­че­ние?

Го­во­ря это, он по соб­ствен­но­му по­чи­ну кос­нул­ся имен­но того, о чем я хотел с ним по­со­ве­то­вать­ся. Ин­те­рес к этому стран­но­му че­ло­ве­ку за­ста­вил меня под вли­я­ни­ем ми­нут­но­го впе­чат­ле­ния дать ему слу­чай раз­го­во­рить­ся со мною; умал­чи­вая пока обо всем том, что я, со своей сто­ро­ны, хотел ска­зать по по­во­ду его па­тро­на, я хотел пре­жде всего удо­сто­ве­рить­ся, могу ли по­ло­жить­ся на его скром­ность и де­ли­кат­ность. Но и того немно­го­го, что он ска­зал, было до­ста­точ­но, чтобы убе­дить меня, что я имею дело с джентль­ме­ном. В нем было то, что я по­про­бую опи­сать здесь как непри­нуж­ден­ное са­мо­об­ла­да­ние , что не в одной толь­ко Ан­глии, но во всех ци­ви­ли­зо­ван­ных стра­нах есть вер­ный при­знак хо­ро­ше­го вос­пи­та­ния. Какую бы цель им пре­сле­до­вал он своим по­след­ним во­про­сом, я был уве­рен, что могу от­ве­тить ему до неко­то­рой сте­пе­ни от­кро­вен­но.

* * *

— Думаю, что для меня крайне важно вос­ста­но­вить об­сто­я­тель­ства, ко­то­рые ми­стер Канди не в силах при­пом­нить сам, — ска­зал я. — Не мо­же­те ли вы ука­зать мне ка­кой-ни­будь спо­соб, чтобы по­мочь его па­мя­ти?

Эзра Джен­нингс взгля­нул на меня с ми­нут­ным про­блес­ком уча­стия в своих за­дум­чи­вых карих гла­зах.

— Па­мя­ти ми­сте­ра Канди уже ничем нель­зя по­мочь, — от­ве­тил он. — Я столь­ко раз про­бо­вал ей по­мо­гать с тех пор, как он вы­здо­ро­вел, что могу это по­ло­жи­тель­но утвер­ждать.

Слова его огор­чи­ли меня, и я не скрыл этого.

— Со­зна­юсь, вы мне по­да­ли на­деж­ду на более удо­вле­тво­ри­тель­ный ответ, — ска­зал я.

Он улыб­нул­ся.

— Быть может, это ответ не окон­ча­тель­ный, ми­стер Блэк. Быть может, най­дет­ся спо­соб вос­ста­но­вить об­сто­я­тель­ства, за­бы­тые ми­сте­ром Канди, не об­ра­ща­ясь к нему са­мо­му.

— В самом деле? Не будет ли с моей сто­ро­ны нескром­ным, если я спро­шу — как?

— Ни в коем слу­чае. Един­ствен­ная труд­ность от­ве­та на ваш во­прос за­клю­ча­ет­ся для меня в самом объ­яс­не­нии. Могу я рас­счи­ты­вать на ваше тер­пе­ние, если еще раз вер­нусь к бо­лез­ни ми­сте­ра Канди и, го­во­ря о ней, на этот раз не из­бав­лю вас от неко­то­рых про­фес­си­о­наль­ных по­дроб­но­стей?

— О, по­жа­луй­ста! Вы уже за­ин­те­ре­со­ва­ли меня этими по­дроб­но­стя­ми.

Мое лю­бо­пыт­ство, ка­за­лось, было ему при­ят­но. Он улыб­нул­ся опять. Мы в это время уже оста­ви­ли за собою по­след­ние дома Фри­зин­гол­ла.

Эзра Джен­нингс на ми­ну­ту оста­но­вил­ся, чтоб со­рвать несколь­ко при­до­рож­ных по­ле­вых цве­тов.

— Как хо­ро­ши они! — про­го­во­рил он про­сто, по­ка­зы­вая мне свой бу­ке­тик, — и как мало на­ро­ду в Ан­глии спо­соб­но вос­хи­щать­ся ими так, как они того за­слу­жи­ва­ют!

— Вы не все­гда жили в Ан­глии? — спро­сил я.

— Нет. Я ро­дил­ся и ча­стич­но вос­пи­тан был в одной из наших ко­ло­ний. Отец мой был ан­гли­ча­нин, но мать моя… Мы от­да­ли­лись от нашей темы, ми­стер Блэк, и это моя вина. По прав­де ска­зать, у меня много ас­со­ци­а­ций свя­за­но с этими скром­ны­ми ма­лень­ки­ми при­до­рож­ны­ми цве­та­ми. Но оста­вим это. Мы го­во­ри­ли о ми­сте­ре Канди. Да­вай­те вер­нем­ся к ми­сте­ру Канди.

Со­по­ста­вив несколь­ко слов, неохот­но вы­рвав­ших­ся у него о самом себе, с ме­лан­хо­ли­че­ским взгля­дом на жизнь, — он счи­тал усло­ви­ем сча­стья для че­ло­ве­че­ства пол­ное за­бве­ние про­шло­го, — я понял, что ис­то­рия, ко­то­рую я про­чи­тал в его лице, сов­па­да­ла (по край­ней мере, в двух де­та­лях) с его рас­ска­зом: он стра­дал, как мало кто из людей стра­да­ет; и в его ан­глий­ской крови была при­месь чу­же­зем­ной.

— Вы, ве­ро­ят­но, слы­ша­ли о пер­во­на­чаль­ной при­чине бо­лез­ни ми­сте­ра Канди?

— за­го­во­рил он опять. — В ночь зва­но­го обеда леди Ве­рин­дер шел про­лив­ной дождь. Ми­стер Канди ехал домой в от­кры­том гиге и про­мок до ко­стей. Дома его ждал по­слан­ный от боль­но­го с убе­ди­тель­ной прось­бой при­е­хать немед­лен­но. К несча­стью, он от­пра­вил­ся к сво­е­му па­ци­ен­ту, не дав себе труда пе­ре­одеть­ся. Я сам за­дер­жал­ся в эту ночь у боль­но­го, в неко­то­ром рас­сто­я­нии от Фри­зин­гол­ла. Когда я вер­нул­ся на сле­ду­ю­щее утро, меня уже под­жи­дал у двери пе­ре­пу­ган­ный грум ми­сте­ра Канди и тот­час повел в ком­на­ту сво­е­го гос­по­ди­на. За это время беда уже про­изо­шла, бо­лезнь всту­пи­ла в свои права.

— Мне ска­за­ли о ней толь­ко в самых общих сло­вах, как о го­ряч­ке, — ска­зал я.

— И я не могу ни­че­го при­ба­вить, чтобы опре­де­лить ее точ­нее, — от­ве­тил Эзра Джен­нингс. — От на­ча­ла и до конца бо­лезнь не при­ни­ма­ла ка­кой-ли­бо опре­де­лен­ной формы. Не теряя вре­ме­ни, я по­слал за двумя ме­ди­ка­ми, при­я­те­ля­ми ми­сте­ра Канди, чтобы узнать их мне­ние о бо­лез­ни. Они со­гла­си­лись со мною, что она се­рьез­на, но от­но­си­тель­но ле­че­ния наши взгля­ды резко разо­шлись. Ос­но­вы­ва­ясь на пуль­се боль­но­го, мы де­ла­ли со­вер­шен­но раз­ные за­клю­че­ния. Уско­рен­ное би­е­ние пуль­са по­буж­да­ло их на­ста­и­вать на ле­че­нии жа­ро­по­ни­жа­ю­щим как един­ствен­ном, ко­то­ро­го сле­до­ва­ло дер­жать­ся. Я же, со своей сто­ро­ны, при­зна­вая, что пульс уско­рен­ный, ука­зы­вал на страш­ную сла­бость боль­но­го как на при­знак ис­то­щен­но­го со­сто­я­ния ор­га­низ­ма, а сле­до­ва­тель­но, и на необ­хо­ди­мость при­бег­нуть к воз­бу­ди­тель­ным сред­ствам. Оба док­то­ра были того мне­ния, что сле­ду­ет по­са­дить боль­но­го на ка­ши­цу, ли­мо­над, яч­мен­ный отвар и так далее. Я бы дал ему шам­пан­ско­го или виски, ам­ми­а­ку и хи­ни­на. Важ­ное рас­хож­де­ние во взгля­дах, как ви­ди­те, и между кем же? Между двумя ме­ди­ка­ми, поль­зу­ю­щи­ми­ся общим ува­же­ни­ем в го­ро­де, и при­шель­цем, всего лишь по­мощ­ни­ком док­то­ра! В пер­вые дни мне не оста­ва­лось ни­че­го дру­го­го, как по­ко­рить­ся воле людей, по­став­лен­ных выше меня. Между тем силы боль­но­го все более и более сла­бе­ли.

Я ре­шил­ся на вто­рич­ную по­пыт­ку ука­зать на ясное, неоспо­ри­мо ясное сви­де­тель­ство пуль­са. Быст­ро­та его не умень­ши­лась ни­сколь­ко, а сла­бость воз­рос­ла. Док­то­ров оскор­би­ло мое упор­ство. Они ска­за­ли:

— Ми­стер Джен­нингс, или мы лечим боль­но­го, или вы. Кто же из нас?

— Гос­по­да, — от­ве­тил я, — дайте мне пять минут на раз­мыш­ле­ние, и вы на свой ясный во­прос по­лу­чи­те не менее ясный ответ.

По ис­те­че­нии на­зна­чен­но­го срока ре­ше­ние мое было при­ня­то.

— Вы по­ло­жи­тель­но от­ка­зы­ва­е­тесь ис­про­бо­вать ле­че­ние воз­буж­да­ю­щи­ми сред­ства­ми? — спро­сил я.

Они от­ка­за­лись в немно­гих сло­вах.

— Тогда я на­ме­рен немед­лен­но при­сту­пить к нему, гос­по­да.

— При­сту­пай­те, ми­стер Джен­нингс, и мы тот­час от­ка­жем­ся от даль­ней­ше­го ле­че­ния.

Я по­слал в по­греб за бу­тыл­кою шам­пан­ско­го и сам дал боль­но­му вы­пить доб­рых пол­ста­ка­на. Док­то­ра молча взяли свои шляпы и уда­ли­лись…

— Вы взяли на себя боль­шую от­вет­ствен­ность, — за­ме­тил я. — Будь я на вашем месте, я, на­вер­ное, укло­нил­ся бы от нее.

— Будь вы на моем месте, ми­стер Блэк, вы бы вспом­ни­ли, что ми­стер Канди взял вас к себе в дом при об­сто­я­тель­ствах, ко­то­рые сде­ла­ли вас его долж­ни­ком на всю жизнь. На моем месте вы, видя, что силы его уга­са­ют с каж­дым часом, ре­ши­лись бы ско­рее риск­нуть всем, чем дать уме­реть на своих гла­зах един­ствен­но­му че­ло­ве­ку на свете, ока­зав­ше­му вам под­держ­ку. Но ду­май­те, чтобы я не со­зна­вал ужас­но­го по­ло­же­ния, в ко­то­рое себя по­ста­вил.

Были ми­ну­ты, когда я чув­ство­вал всю го­речь сво­е­го оди­но­че­ства и страш­ную от­вет­ствен­ность, ле­жа­щую на мне. Будь я че­ло­век счаст­ли­вый, будь жизнь моя ис­пол­не­на од­но­го бла­го­по­лу­чия, ка­жет­ся, я из­не­мог бы под бре­ме­нем обя­зан­но­сти, ко­то­рую на себя воз­ло­жил. Но у меня не было счаст­ли­во­го про­шло­го, на ко­то­рое я мог бы огля­нуть­ся, не было того ду­шев­но­го спо­кой­ствия, с ко­то­рым я мог бы пе­ре­не­сти на­сто­я­щую му­чи­тель­ную неиз­вест­ность, — и я му­же­ствен­но бо­рол­ся до конца. Для необ­хо­ди­мо­го мне от­ды­ха я вы­би­рал часок среди дня, когда со­сто­я­ние боль­но­го несколь­ко улуч­ша­лось. Все же осталь­ное время дня я не от­хо­дил от его кро­ва­ти, пока жизнь его на­хо­ди­лась в опас­но­сти. К за­хо­ду солн­ца, как все­гда бы­ва­ет в по­доб­ных слу­ча­ях, на­чи­нал­ся обыч­ный при го­ряч­ке бред. Он про­дол­жал­ся с пе­ре­ры­ва­ми всю ночь и сти­хал в опас­ные часы ран­не­го утра, от двух до пяти, когда жиз­нен­ные силы даже самых здо­ро­вых осла­бе­ва­ют до по­след­ней сте­пе­ни.

В те часы смерть по­жи­на­ет наи­бо­лее обиль­ную, че­ло­ве­че­скую жатву. Тогда я всту­пил со смер­тью в борь­бу за ле­жа­ще­го на одре ее боль­но­го, от­би­вая его у нее. Я ни разу не укло­нил­ся от при­ня­то­го мною ме­то­да ле­че­ния, ради ко­то­ро­го рис­ко­вал всем. Когда не хва­та­ло вина, я при­бе­гал к виски. Когда дру­гие воз­буж­да­ю­щие сред­ства утра­чи­ва­ли свое дей­ствие, я стал удва­и­вать дозу. После дли­тель­ной неиз­вест­но­сти (ко­то­рую молю бога не по­сы­лать мне ни­ко­гда более в жизни) на­стал день, когда слиш­ком ча­стый пульс по­сте­пен­но стал ста­но­вить­ся реже и рит­мич­нее. Тогда я понял, что спас его, и со­зна­юсь, мне из­ме­ни­ла моя твер­дость. Я опу­стил ис­ху­да­лую руку бед­но­го боль­но­го на по­стель и за­ры­дал. Ис­те­ри­че­ский при­па­док, ми­стер Блэк, ни­че­го более! Фи­зио­ло­гия го­во­рит, и го­во­рит спра­вед­ли­во, что неко­то­рые муж­чи­ны на­де­ле­ны жен­ской кон­сти­ту­ци­ей, — я в их числе!

Это бес­по­щад­но трез­вое на­уч­ное оправ­да­ние своих слез он вы­ска­зал тем же спо­кой­ным и есте­ствен­ным тоном, каким го­во­рил до сих пор. Голос и ма­не­ра его от на­ча­ла до конца изоб­ли­ча­ли осо­бен­ное, почти бо­лез­нен­ное опа­се­ние воз­бу­дить к себе уча­стие.

— Вы меня спро­си­те, зачем я до­ку­чаю вам этими по­дроб­но­стя­ми, — про­дол­жал он. — Я не вижу дру­го­го спо­со­ба под­го­то­вить вас над­ле­жа­щим об­ра­зом к тому, что мне пред­сто­ит ска­зать. Те­перь вы зна­е­те в точ­но­сти мое по­ло­же­ние во время бо­лез­ни ми­сте­ра Канди, и вы тем легче пой­ме­те, как остро я нуж­дал­ся в то время в чем-ни­будь, спо­соб­ном до­ста­вить мне хотя бы неко­то­рое ду­шев­ное об­лег­че­ние. Несколь­ко лет назад я начал в сво­бод­ные часы пи­сать книгу, пред­на­зна­чен­ную для моих со­бра­тьев по про­фес­сии, — книгу о слож­ных и за­труд­ни­тель­ных про­бле­мах за­бо­ле­ва­ний мозга и нерв­ной си­сте­мы. Моя ра­бо­та, ве­ро­ят­но, ни­ко­гда не будет за­кон­че­на и, уж ко­неч­но, не будет из­да­на. Тем не менее она мне была дру­гом в дол­гие оди­но­кие часы; она же по­мог­ла мне ско­ро­тать время — время му­чи­тель­но­го ожи­да­ния и без­дей­ствия — у кро­ва­ти ми­сте­ра Канди. Я, ка­жет­ся, го­во­рил вам, что у него был бред? Я даже опре­де­лил время, когда он на­чи­на­ет­ся, если не оши­ба­юсь?

— Да, вы го­во­ри­ли об этом.

— Ну, так я как раз дошел тогда в своей книге до от­де­ла, по­свя­щен­но­го имен­но бреду та­ко­го рода. Но стану утруж­дать вас по­дроб­ным из­ло­же­ни­ем своей тео­рии по этому во­про­су и огра­ни­чусь толь­ко тем, что для вас пред­став­ля­ет ин­те­рес в на­сто­я­щем слу­чае. С тех пор, как я прак­ти­кую, я не раз со­мне­вал­ся, можно ли сде­лать вывод, что при бреде по­те­ря спо­соб­но­сти связ­ной речи до­ка­зы­ва­ет по­те­рю спо­соб­но­сти по­сле­до­ва­тель­но­го мыш­ле­ния.

Бо­лезнь бед­но­го ми­сте­ра Канди да­ва­ла мне воз­мож­ность вы­яс­нить свои со­мне­ния. Я вла­дею сте­но­гра­фи­ей и легко мог за­пи­сы­вать от­ры­ви­стые фразы боль­но­го точь-в-точь так, как он их про­из­но­сил. По­ни­ма­е­те вы те­перь, ми­стер Блэк, к чему я все это веду?

Я по­ни­мал очень ясно и ожи­дал, что он ска­жет далее, едва пе­ре­во­дя дух от на­пря­жен­но­го вни­ма­ния.

— В раз­ное время и урыв­ка­ми, — про­дол­жал Эзра Джен­нингс, — я рас­шиф­ро­вал мои сте­но­гра­фи­че­ские за­мет­ки, оста­вив боль­шие про­ме­жут­ки между от­ры­ви­сты­ми фра­за­ми и даже от­дель­ны­ми сло­ва­ми, в том же по­ряд­ке, как их бес­связ­но про­из­но­сил ми­стер Канди. В ре­зуль­та­те я по­сту­пил со всем этим почти так, как по­сту­па­ют, раз­га­ды­вая ша­ра­ды. Сна­ча­ла все пред­став­ля­ет­ся ха­о­сом, по стоит толь­ко на­пасть на ру­ко­во­дя­щую нить, чтобы все при­ве­сти в по­ря­док и при­дать всему над­ле­жа­щий вид. Дей­ствуя со­об­раз­но с этим пла­ном, я вос­пол­нял про­бе­лы между двумя фра­за­ми, ста­ра­ясь уга­дать мысль боль­но­го.

Я пе­ре­прав­лял и из­ме­нял, пока мои встав­ки не вста­ли на место после слов, ска­зан­ных до них, и так же есте­ствен­но не при­мкну­ли к сло­вам, ска­зан­ным вслед за ними. Ре­зуль­тат по­ка­зал, что я не на­прас­но тру­дил­ся в эти дол­гие му­чи­тель­ные часы и до­стиг того, что мне ка­за­лось под­твер­жде­ни­ем моей тео­рии. Проще го­во­ря, — когда я свя­зал от­ры­воч­ные фразы, я убе­дил­ся, что выс­шая спо­соб­ность — связ­но­го мыш­ле­ния — про­дол­жа­ла свою де­я­тель­ность у па­ци­ен­та более или менее нор­маль­но, в то время как низ­шая спо­соб­ность — сло­вес­но­го из­ло­же­ния мысли — была почти со­вер­шен­но рас­стро­е­на.

— Одно слово! — пе­ре­бил я его с жи­во­стью. — Упо­ми­нал ли он в бреду мое имя?

— Вы сей­час услы­ши­те, ми­стер Блэк. Среди моих пись­мен­ных до­ка­за­тельств вы­ше­при­ве­ден­но­го по­ло­же­ния — или, вер­нее, в пись­мен­ных опы­тах, сво­дя­щих­ся к тому, чтобы до­ка­зать мое по­ло­же­ние, — есть ли­сток, где встре­ча­ет­ся ваше имя. Почти целую ночь мысли ми­сте­ра Канди были за­ня­ты чем-то общим между вами и им. Я за­пи­сал бес­связ­ные его слова в том виде, в каком он го­во­рил их, на одном листе бу­ма­ги, а на дру­гом — мои соб­ствен­ные со­об­ра­же­ния, ко­то­рые при­да­ют им связь. Про­из­вод­ным от этого, как вы­ра­жа­ют­ся в ариф­ме­ти­ке, ока­зал­ся ясный отчет: во-пер­вых, о чем-то, сде­лан­ном в про­шед­шем вре­ме­ни; во-вто­рых, о чем-то, что ми­стер Канди на­ме­ре­вал­ся сде­лать в бу­ду­щем, если бы ему не по­ме­ша­ла бо­лезнь. Во­прос те­перь в том, пред­став­ля­ет ли это или нет то утра­чен­ное вос­по­ми­на­ние, ко­то­рое он тщет­но си­лил­ся уло­вить, когда вы его на­ве­сти­ли се­год­ня?

— Не может быть со­мне­ния в этом! — вскри­чал я. — Пой­дем­те тот­час и по­смот­рим бу­ма­ги.

— Невоз­мож­но, ми­стер Блэк.

— По­че­му?

— По­ставь­те себя на мое место, — ска­зал Эзра Джен­нингс. — Со­гла­си­лись бы вы от­крыть дру­го­му лицу, что вы­ска­зал бес­со­зна­тель­но во время бо­лез­ни ваш па­ци­ент и без­за­щит­ный друг, не удо­сто­ве­рив­шись спер­ва, что по­доб­ный по­сту­пок ваш оправ­ды­ва­ет­ся необ­хо­ди­мо­стью?

Я понял, что воз­ра­жать ему на это невоз­мож­но; я по­пы­тал­ся по­дой­ти к во­про­су с дру­гой сто­ро­ны.

— Мой образ дей­ствий в таком ще­кот­ли­вом деле за­ви­сел бы пре­иму­ще­ствен­но от того, могу я или нет по­вре­дить моему другу своею от­кро­вен­но­стью.

— Я давно уже от­верг вся­кую необ­хо­ди­мость об­суж­дать эту сто­ро­ну во­про­са, — ска­зал Эзра Джен­нингс. — Если бы мои за­пис­ки за­клю­ча­ли в себе хоть что-ни­будь, что ми­стер Канди желал бы со­хра­нить в тайне, эти за­пис­ки дав­ным-дав­но были бы уни­что­же­ны. Ру­ко­пис­ные опыты у по­сте­ли моего друга не за­клю­ча­ют в себе сей­час ни­че­го, что он не ре­шил­ся бы со­об­щить дру­гим, если бы к нему вер­ну­лась па­мять. А по по­во­ду вас я даже уве­рен, что в моих за­пис­ках со­дер­жит­ся имен­но то, что он вам так силь­но хочет сей­час ска­зать.

— И вы все-та­ки ко­леб­ле­тесь?

— И я все-та­ки ко­леб­люсь. Вспом­ни­те, при каких об­сто­я­тель­ствах я при­об­рел све­де­ния, ко­то­рые те­перь имею. Как ни без­обид­ны они, я не могу ре­шить­ся со­об­щить вам их, пока вы не из­ло­жи­те мне при­чин, по ко­то­рым это сле­ду­ет сде­лать. Он так страш­но был болен, ми­стер Блэк, он на­хо­дил­ся в со­сто­я­нии такой бес­по­мощ­но­сти и со­вер­шен­но в моей вла­сти! Разве это слиш­ком много, если я по­про­шу вас толь­ко на­мек­нуть мне, ка­ко­го рода ин­те­рес свя­зан для вас с утра­чен­ным вос­по­ми­на­ни­ем, или в чем, по­ла­га­е­те вы, оно со­сто­ит?

От­ве­чать ему с от­кро­вен­но­стью, ко­то­рую вы­зы­ва­ла во мне его ма­не­ра дер­жать себя и го­во­рить, зна­чи­ло бы от­кры­то по­ста­вить себя в уни­зи­тель­ное по­ло­же­ние че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го по­до­зре­ва­ют в краже ал­ма­за. Хотя Эзра Джен­нингс и вы­звал во мне без­от­чет­ную сим­па­тию, я все-та­ки не мог пре­воз­мочь сво­е­го неже­ла­ния рас­ска­зать ему о по­зор­ном по­ло­же­нии, в ко­то­рое я попал. Я опять при­бег­нул к тем по­яс­ни­тель­ным фра­зам, какие имел на­го­то­ве для удо­вле­тво­ре­ния лю­бо­пыт­ства по­сто­рон­них.

На этот раз я не имел по­во­да жа­ло­вать­ся на недо­ста­ток вни­ма­ния со сто­ро­ны сво­е­го слу­ша­те­ля. Эзра Джен­нингс слу­шал меня тер­пе­ли­во, даже с тре­во­гой, пока я не за­кон­чил рас­ска­за.

— Мне очень жаль, ми­стер Блэк, что я воз­бу­дил в вас на­деж­ды толь­ко для того, чтобы об­ма­нуть их, — ска­зал он. — Во все время своей бо­лез­ни, от на­ча­ла и до конца ее, ми­стер Канди ни еди­ным сло­вом не упо­мя­нул об ал­ма­зе.

Дело, с ко­то­рым он свя­зы­вал ваше имя, не имеет, уве­ряю вас, ни­ка­ко­го воз­мож­но­го от­но­ше­ния к по­те­ре или воз­вра­ще­нию дра­го­цен­но­го камня мисс Ве­рин­дер.

Пока он это го­во­рил, мы при­бли­зи­лись к месту, где боль­шая до­ро­га, по ко­то­рой мы шли, раз­де­ля­лась на две ветви. Одна вела к дому ми­сте­ра Эбль­у­ай­та, дру­гая к де­ревне, ле­жав­шей в ни­зине, милях в двух или трех.

Эзра Джен­нингс оста­но­вил­ся у по­во­ро­та к де­ревне.

— Мне сюда, — ска­зал он. — Я, право, очень огор­чен, ми­стер Блэк, что не могу быть вам по­ле­зен.

Тон его убе­дил меня в его ис­крен­но­сти. Крот­кие карие глаза его оста­но­ви­лись на мне с вы­ра­же­ни­ем груст­но­го со­чув­ствия. Он по­кло­нил­ся и пошел по до­ро­ге к де­ревне, не ска­зав более ни слова.

С ми­ну­ту я стоял непо­движ­но, следя за ним взгля­дом, пока он ухо­дил от меня все далее и далее, унося с собою все далее и далее то, что я счи­тал воз­мож­ною раз­гад­кою, ко­то­рой я до­ис­ки­вал­ся. Прой­дя неболь­шое рас­сто­я­ние, он огля­нул­ся. Увидя меня все на том же месте, где мы рас­ста­лись, он оста­но­вил­ся, как бы спра­ши­вая себя, не желаю ли я за­го­во­рить с ним опять.

У меня не было вре­ме­ни рас­суж­дать о своем соб­ствен­ном по­ло­же­нии и о том, что я упус­каю слу­чай, ко­то­рый может про­из­ве­сти важ­ный по­во­рот в моей жизни, — и все толь­ко из-за того, что я не мигу по­сту­пить­ся своим са­мо­лю­би­ем. Я успел лишь по­звать его назад, а потом уже стал раз­ду­мы­вать.

Силь­но по­до­зре­ваю, что нет на свете че­ло­ве­ка опро­мет­чи­вее меня.

«Те­перь уже нече­го боль­ше де­лать, — решил я мыс­лен­но. — Мне надо ска­зать ему всю прав­ду».

Он тот­час по­вер­нул назад. Я пошел к нему нав­стре­чу.

— Я был с вами не со­всем от­кро­ве­нен, ми­стер Джен­нингс, — начал я. — Ин­те­рес к утра­чен­но­му вос­по­ми­на­нию ми­сте­ра Канди у меня не свя­зан с ро­зыс­ка­ми Лун­но­го камня. Важ­ный лич­ный во­прос по­бу­дил меня при­е­хать в Йорк­шир. Чтобы оправ­дать недо­ста­ток от­кро­вен­но­сти с вами в этом деле, могу ска­зать толь­ко одно. Мне тя­же­ло (тя­же­лее, чем я могу это вы­ра­зить) объ­яс­нять кому бы то ни было на­сто­я­щее свое по­ло­же­ние.

Эзра Джен­нингс взгля­нул на меня со сму­ще­ни­ем, в пер­вый раз с тех пор, как мы за­го­во­ри­ли.

— Я не имею ни права, ни же­ла­ния, ми­стер Блэк, — воз­ра­зил он, — вме­ши­вать­ся в ваши част­ные дела. Поз­воль­те мне из­ви­нить­ся, со своей сто­ро­ны, в том, что я, вовсе не по­до­зре­вая этого, под­верг вас непри­ят­но­му ис­пы­та­нию.

— Вы име­е­те пол­ное право ста­вить усло­вия, на ко­то­рых на­хо­ди­те воз­мож­ным со­об­щить мне то, что услы­ша­ли у одра бо­лез­ни ми­сте­ра Канди. Я по­ни­маю и ценю бла­го­род­ство, ко­то­рое ру­ко­во­дит вами. Как могу я ожи­дать от вас до­ве­рия, если сам буду от­ка­зы­вать вам в нем? Вы долж­ны знать и узна­е­те, по­че­му мне так важно уста­но­вить, что имен­но хотел мне со­об­щить ми­стер Канди. Если ока­жет­ся, что я ошиб­ся в своих ожи­да­ни­ях, и вы не впра­ве бу­де­те мне со­об­щить это, узнав на­сто­я­щую при­чи­ну моих ро­зыс­ков, я по­ло­жусь на вашу честь, что вы со­хра­ни­те мою тайну. И что-то го­во­рит мне, что до­ве­рие мое не будет об­ма­ну­то.

— Оста­но­ви­тесь, ми­стер Блэк! Мне еще надо ска­зать вам два слова, пре­жде чем я поз­во­лю вам про­дол­жать.

Я взгля­нул на него с изум­ле­ни­ем. Же­сто­кое ду­шев­ное стра­да­ние, по-ви­ди­мо­му, вне­зап­но им овла­де­ло и по­тряс­ло его до глу­би­ны души. Его цы­ган­ский цвет лица сме­нил­ся смер­тель­ною се­ро­ва­тою блед­но­стью, глаза его вдруг за­свер­ка­ли диким блес­ком, голос по­ни­зил­ся и за­зву­чал су­ро­вою ре­ши­мо­стью, ко­то­рую я услы­шал у него впер­вые. Скры­тые силы этого че­ло­ве­ка (труд­но было ска­зать в ту ми­ну­ту, к чему они на­прав­ле­ны — к добру или ко злу) об­на­ру­жи­лись пе­ре­до мною вне­зап­но, как блеск мол­нии.

— Пре­жде чем вы мне ока­же­те ка­кое-ли­бо до­ве­рие, — про­дол­жал он, — вам сле­ду­ет знать, и вы узна­е­те, при каких об­сто­я­тель­ствах я был при­нят в дом ми­сте­ра Канди. Много вре­ме­ни это не зай­мет. Я не на­ме­рен, сэр, рас­ска­зы­вать «ис­то­рию своей жизни» (как это го­во­рит­ся) кому бы то ни было.

Она умрет со мною. Я толь­ко прошу поз­во­ле­ния со­об­щить вам то, что со­об­щил ми­сте­ру Канди. Если, вы­слу­шав меня, вы не из­ме­ни­те сво­е­го ре­ше­ния на­счет того, что хо­те­ли мне ска­зать, то я весь в вашем рас­по­ря­же­нии. Не прой­ти ли нам даль­ше?

Сдер­жи­ва­е­мая скорбь на его лице за­ста­ви­ла меня за­мол­чать. Я же­стом от­ве­тил на его во­прос, и мы пошли даль­ше.

Прой­дя несколь­ко сот ярдов, Эзра Джен­нингс оста­но­вил­ся у от­вер­стия в стене из се­ро­го камня, ко­то­рая в этом месте от­де­ля­ла бо­ло­то от до­ро­ги.

— Не рас­по­ло­же­ны ли вы немно­го от­дох­нуть, ми­стер Блэк? — спро­сил он. — Я уже не тот, что был пре­жде, а есть вещи, ко­то­рые по­тря­са­ют меня глу­бо­ко.

Я, ра­зу­ме­ет­ся, со­гла­сил­ся. Он про­шел впе­ред к тор­фя­но­му стол­би­ку на лу­жай­ке, по­рос­шей ве­ре­ском. Со сто­ро­ны до­ро­ги лу­жай­ку об­рам­ля­ли кусты и тще­душ­ные де­ре­вья, с дру­гой же сто­ро­ны от­сю­да от­кры­вал­ся ве­ли­че­ствен­ный вид на все об­шир­ное пу­стын­ное про­стран­ство бурых пу­сто­шей. За по­след­ние пол­ча­са небо за­во­лок­лось. Свет стал су­мрач­ным, го­ри­зонт за­ку­тал­ся ту­ма­ном.

Крас­ки по­тух­ли, и чу­дес­ная при­ро­да встре­ти­ла нас крот­ко, тихо, без ма­лей­шей улыб­ки.

Мы сели молча. Эзра Джен­нингс, по­ло­жив возле себя шляпу, про­вел рукою по лбу с оче­вид­ным утом­ле­ни­ем, про­вел и по необы­чай­ным во­ло­сам своим, чер­ным и седым впе­ре­меж­ку. Он от­бро­сил от себя свой ма­лень­кий букет из по­ле­вых цве­тов таким дви­же­ни­ем, будто вос­по­ми­на­ние, с ними свя­зан­ное, сей­час при­чи­ня­ло ему стра­да­ние.

— Ми­стер Блэк, — ска­зал он вне­зап­но, — вы в дур­ном об­ще­стве. Гнет ужас­но­го об­ви­не­ния лежал на мне много лет. Я сразу при­зна­юсь вам в худ­шем.

Перед вами че­ло­век, жизнь ко­то­ро­го сло­ма­на, доб­рое имя по­гиб­ло без воз­вра­та.

Я хотел было его пе­ре­бить, но он оста­но­вил меня.

— Нет, нет! — вскри­чал он. — Про­сти­те, не те­перь еще. Не вы­ра­жай­те мне со­чув­ствия, в ко­то­ром впо­след­ствии мо­же­те рас­ка­ять­ся, как в вещи для себя уни­зи­тель­ной. Я упо­мя­нул о том об­ви­не­нии, ко­то­рое много лет тя­го­те­ет надо мной. Неко­то­рые об­сто­я­тель­ства, свя­зан­ные с ним, го­во­рят про­тив меня. Я не могу за­ста­вить себя при­знать­ся, в чем это об­ви­не­ние за­клю­ча­ет­ся. И я не в со­сто­я­нии, со­вер­шен­но не в со­сто­я­нии до­ка­зать мою неви­нов­ность. Я толь­ко могу утвер­ждать, что я неви­но­вен. Кля­нусь в том как хри­сти­а­нин. На­прас­но было бы клясть­ся моей че­стью.

Он опять оста­но­вил­ся. Я взгля­нул на него, но он не под­ни­мал глаз. Все су­ще­ство его ка­за­лось по­гло­ще­но му­чи­тель­ным вос­по­ми­на­ни­ем и уси­ли­ем го­во­рить.

— Мно­гое мог бы я ска­зать, — про­дол­жал он, — о без­бож­ном об­ра­ще­нии со мною моих близ­ких и бес­по­щад­ной враж­де, жерт­вою ко­то­рой я пал. Но зло сде­ла­но и непо­пра­ви­мо. Я не хочу ни утом­лять, ни рас­стра­и­вать вас. В на­ча­ле моей ка­рье­ры в этой стране низ­кая кле­ве­та, о ко­то­рой я упо­мя­нул, убила меня разом и на­все­гда. Я от­ка­зал­ся от вся­ко­го успе­ха в своей про­фес­сии, — неиз­вест­ность оста­лась для меня те­перь един­ствен­ною на­деж­дой на сча­стье. Я рас­стал­ся с тою, ко­то­рую любил, — мог ли я осу­дить ее раз­де­лять мой позор? Место по­мощ­ни­ка док­то­ра на­шлось в одном из от­да­лен­ных угол­ков Ан­глии. Я по­лу­чил его. Оно мне обе­ща­ло спо­кой­ствие, обе­ща­ло неиз­вест­ность; так ду­ма­лось мне. Я ошиб­ся. Дур­ная молва идет своим мед­лен­ным путем и, с по­мо­щью вре­ме­ни и слу­чая, за­хо­дит да­ле­ко. Об­ви­не­ние, от ко­то­ро­го я бежал, по­сле­до­ва­ло за мною. Меня пре­ду­пре­ди­ли во­вре­мя. Мне уда­лось уйти с места доб­ро­воль­но, с ат­те­ста­том, мною за­слу­жен­ным. Он до­ста­вил мне дру­гое место, в дру­гом от­да­лен­ном угол­ке. Про­шло неко­то­рое время, и кле­ве­та, убий­ствен­ная для моей чести, опять отыс­ка­ла мое убе­жи­ще.

На этот раз я не был пре­ду­пре­жден. Мой хо­зя­ин ска­зал мне:

— Я ни­че­го не имею про­тив вас, ми­стер Джен­нингс, но вы долж­ны оправ­дать­ся или оста­вить мой дом.

Вы­бо­ра мне не оста­ва­лось. Я дол­жен был уйти. Не к чему рас­про­стра­нять­ся о том, что я вынес после этого. Мне толь­ко сорок лет. По­смот­ри­те на мое лицо, и пусть оно вам ска­жет за меня о пе­ре­жи­тых му­чи­тель­ных годах. Судь­ба на­ко­нец при­ве­ла меня в эти края: ми­стер Канди нуж­дал­ся в по­мощ­ни­ке. По во­про­су о моих спо­соб­но­стях я со­слал­ся на отзыв по­след­не­го моего хо­зя­и­на.

По во­про­су о ха­рак­те­ре — я рас­ска­зал ему то же, что ска­зал вам, и еще более. Я пре­ду­пре­дил его о тех труд­но­стях, какие воз­ник­нут даже в том слу­чае, если он мне не по­ве­рит. Здесь, как и везде, — ска­зал я ему, — я пре­не­бре­гаю по­стыд­ною уверт­кой жить под чужим име­нем; во Фри­зин­гол­ле я ограж­ден не более, чем в дру­гих ме­стах, от тучи, ко­то­рая пре­сле­ду­ет меня, куда бы я ни укрыл­ся.

— Я ни­че­го не делаю на­по­ло­ви­ну, — от­ве­тил он мне. — Я верю вам и жалею вас. Если вы го­то­вы пойти на любой риск, какой бы ни слу­чил­ся, то и я готов рис­ко­вать с вами.

— Гос­подь да бла­го­сло­вит его! Он дал мне приют, он дал за­ня­тие, он до­ста­вил мне спо­кой­ствие души, и я имею пол­ное убеж­де­ние, — уже несколь­ко ме­ся­цев, как я его имею, — что те­перь не слу­чит­ся ни­че­го, что за­ста­ви­ло бы его в том рас­ка­и­вать­ся.

— Кле­ве­та утих­ла? — спро­сил я.

— Она де­я­тель­нее преж­не­го. Но когда она до­бе­рет­ся сюда, будет уже позд­но.

— Вы уеде­те за­ра­нее?

— Нет, ми­стер Блэк, меня не будет более в живых. Де­сять лет я стра­даю неиз­ле­чи­мо­го внут­рен­ней бо­лез­нью. Но скрою от вас, я давно дал бы ей убить себя, если б одна по­след­няя связь с жиз­нью не при­да­ва­ла ей еще неко­то­рую цепу в моих гла­зах. Я хочу обес­пе­чить особу… очень мне до­ро­гую… ко­то­рую я ни­ко­гда не увижу более. То немно­гое, что мне до­ста­лось от ро­ди­те­лей, не может спа­сти ее от за­ви­си­мо­сти. На­деж­да про­жить столь­ко вре­ме­ни, чтобы до­ве­сти эту сумму до из­вест­ной цифры, по­буж­да­ла меня бо­роть­ся про­тив бо­лез­ни об­лег­ча­ю­щи­ми сред­ства­ми, какие толь­ко я мог при­ду­мать. Дей­ство­вал на меня толь­ко один опиум. Этому все­силь­но­му ле­кар­ству для уто­ле­ния вся­кой боли я обя­зан от­сроч­кою мно­гих лет моего смерт­но­го при­го­во­ра. Но и бла­го­де­тель­ные свой­ства опи­ума имеют свои гра­ни­цы. Так как бо­лезнь уси­ли­ва­лась, то я неза­мет­но стал зло­упо­треб­лять опи­умом. Те­перь я за это рас­пла­чи­ва­юсь. Вся моя нерв­ная си­сте­ма по­тря­се­на; ночи мои ис­пол­не­ны же­сто­ких мук. Конец уже неда­лек. Пусть он при­хо­дит: я жил и тру­дил­ся не на­прас­но. Неболь­шая сумма почти со­бра­на, и я имею воз­мож­ность ее по­пол­нить, если по­след­ний запас жиз­нен­ных сил не ис­то­щит­ся ранее, чем я думаю. Не по­ни­маю сам, как я до­го­во­рил­ся до этого. Я не думаю, чтобы я был так низок, чтобы ста­рать­ся раз­бу­дить в вас жа­лость к себе. Быть может, вы ско­рее по­ве­ри­те мне, если узна­е­те, что, за­го­во­рив с вами, я твер­до был уве­рен в моей ско­рой смер­ти. Что вы вну­ши­ли мне со­чув­ствие, ми­стер Блэк, скры­вать не хочу. По­те­ря па­мя­ти моего бед­но­го друга по­слу­жи­ла мне сред­ством для по­пыт­ки сбли­зить­ся с вами. Я рас­счи­ты­вал на лю­бо­пыт­ство, ко­то­рое могло быть воз­буж­де­но в вас тем, что он хотел вам ска­зать, и на воз­мож­ность, с моей сто­ро­ны, удо­вле­тво­рить его. Разве нет для меня из­ви­не­ния, что я на­вя­зал­ся вам таким об­ра­зом? Может быть, и есть.

Че­ло­век, ко­то­рый жил по­доб­но мне, имеет свои горь­кие ми­ну­ты, когда раз­мыш­ля­ет о че­ло­ве­че­ской судь­бе. У вас мо­ло­дость, здо­ро­вье, бо­гат­ство, по­ло­же­ние в свете, на­деж­ды в бу­ду­щем, — вы и люди, по­доб­ные вам, по­ка­зы­ва­ют мне сол­неч­ную сто­ро­ну жизни и мирят меня с этим све­том, перед тем как я рас­ста­нусь с ним на­все­гда. Чем бы ни кон­чил­ся наш раз­го­вор, я не за­бу­ду, что вы ока­за­ли мне снис­хож­де­ние, со­гла­сив­шись на него. Те­перь от вас за­ви­сит, сэр, ска­зать мне то, что вы на­ме­ре­ны были ска­зать, или — по­же­лать мне доб­ро­го утра.

У меня был толь­ко один ответ на этот при­зыв. Не ко­леб­лясь ни ми­ну­ты, я рас­ска­зал ему все так же от­кро­вен­но, как вы­ска­зал на этих стра­ни­цах.

Он вско­чил на ноги и смот­рел на меня, едва пе­ре­во­дя ды­ха­ние от на­пря­жен­но­го вни­ма­ния, когда я дошел до глав­но­го места в моем рас­ска­зе.

— По­ло­жи­тель­но до­сто­вер­но, что я вошел в ком­на­ту, — го­во­рил я, — по­ло­жи­тель­но до­сто­вер­но, что я взял брил­ли­ант. И на эти два неопро­вер­жи­мые факта я могу воз­ра­зить толь­ко, что сде­лал я это — если сде­лал! — со­вер­шен­но бес­со­зна­тель­но.

Эзра Джен­нингс вдруг схва­тил меня за руку.

— Стой­те! — вскри­чал он. — Вы мне ска­за­ли более, чем пред­по­ла­га­е­те.

Слу­ча­лось ли вам ко­гда-ни­будь при­ни­мать опиум?

— Ни­ко­гда в жизни.

— Ваши нервы не были ли рас­стро­е­ны в про­шлом году в это время? Не чув­ство­ва­ли ли вы осо­бен­но­го бес­по­кой­ства и раз­дра­жи­тель­но­сти?

— Дей­стви­тель­но, чув­ство­вал.

— Вы спали дурно?

— Очень дурно. Много ночей на­про­лет я про­вел без сна.

— Не была ночь после рож­де­ния мисс Ве­рин­дер ис­клю­че­ни­ем? По­ста­рай­тесь при­пом­нить, хо­ро­шо ли вы тогда спали.

— Помню очень хо­ро­шо. Я спал пре­креп­ко.

Он вы­пу­стил мою руку так же вне­зап­но, как взял ее, и взгля­нул на меня с видом че­ло­ве­ка, у ко­то­ро­го ис­чез­ло по­след­нее тя­го­тив­шее его со­мне­ние.

— Это за­ме­ча­тель­ный день в вашей жизни и в моей, — ска­зал он се­рьез­но.

— В одном я со­вер­шен­но уве­рен, ми­стер Блэк: я те­перь знаю, что ми­стер Канди хотел вам ска­зать се­год­ня; это есть в моих за­пис­ках. По­до­жди­те, это еще не все. Я твер­до уве­рен, что могу до­ка­зать, как бес­со­зна­тель­но вы по­сту­пи­ли, когда вошли в ком­на­ту и взяли брил­ли­ант. Дайте мне толь­ко время по­ду­мать и рас­спро­сить вас. Ка­жет­ся, до­ка­за­тель­ство вашей неви­нов­но­сти в моих руках!

— Объ­яс­ни­тесь, ради бога! Что вы хо­ти­те этим ска­зать?

За­хва­чен­ные нашим раз­го­во­ром, мы сде­ла­ли несколь­ко шагов, сами того не за­ме­чая, и оста­ви­ли за собою груп­пу тще­душ­ных де­ре­вьев, за ко­то­ры­ми нас не было видно. Пре­жде чем Эзра Джен­нингс успел мне от­ве­тить, его оклик­нул с боль­шой до­ро­ги че­ло­век, силь­но взвол­но­ван­ный и, оче­вид­но, его под­жи­дав­ший.

— Я иду, — крик­нул он ему в ответ, — иду сей­час! Очень се­рьез­ный боль­ной, — об­ра­тил­ся он ко мне, — ожи­да­ет меня в де­ревне; мне бы сле­до­ва­ло там быть с пол­ча­са тому назад; я дол­жен туда идти немед­лен­но. Дайте мне два часа вре­ме­ни и при­хо­ди­те опять к ми­сте­ру Канди; даю вам слово, что я буду тогда со­вер­шен­но в вашем рас­по­ря­же­нии.

— Как могу я ждать! — вос­клик­нул я нетер­пе­ли­во. — Разве не мо­же­те вы успо­ко­ить меня одним сло­вом перед тем, как мы разой­дем­ся?

— Дело слиш­ком важно, чтобы его можно было по­яс­нить вто­ро­пях, ми­стер Блэк. Я не по своей при­хо­ти ис­пы­ты­ваю ваше тер­пе­ние; на­про­тив, я сде­лал бы ожи­да­ние толь­ко еще более тя­гост­ным для вас, если б по­про­бо­вал об­лег­чить его те­перь. До сви­да­ния во Фри­зин­гол­ле, сэр, через два часа!

Че­ло­век, сто­яв­ший на боль­шой до­ро­ге, оклик­нул его опять. Он по­спеш­но уда­лил­ся и оста­вил меня од­но­го.


Глава 10


Как то­ми­тель­ная неиз­вест­ность, на ко­то­рую я был осуж­ден, по­дей­ство­ва­ла бы на дру­го­го на моем месте, ска­зать не бе­русь. Двух­ча­со­вая пытка ожи­да­ния от­ра­зи­лась на мне сле­ду­ю­щим об­ра­зом: я чув­ство­вал себя фи­зи­че­ски неспо­соб­ным оста­вать­ся на одном месте и нрав­ствен­но неспо­соб­ным го­во­рить с кем бы то ни было, пока не узнаю все, что хотел мне ска­зать Эзра Джен­нингс.

В по­доб­ном на­стро­е­нии духа я не толь­ко от­ка­зал­ся от по­се­ще­ния мис­сис Эбль­у­айт, но укло­нил­ся даже и от встре­чи с Га­б­ри­элем Бет­те­ре­джем.

Воз­вра­тив­шись во Фри­зин­голл, я оста­вил ему за­пис­ку, в ко­то­рой со­об­щал, что неожи­дан­но ото­зван, но вер­нусь непре­мен­но к трем часам по­по­лу­дни. Я про­сил его по­тре­бо­вать себе обед в обыч­ный свой час и чем-ни­будь за­нять до тех пор свое время. В го­ро­де у него была про­пасть при­я­те­лей, — я это знал, — стало быть, и труд­но­сти не пред­став­ля­лось за­пол­нить чем-ни­будь немно­гие часы до моего при­хо­да.

Ис­пол­нив это, я опять вышел из го­ро­да и стал блуж­дать по бес­плод­ной мест­но­сти, окру­жа­ю­щей Фри­зин­голл, пока часы не ска­за­ли мне, что при­шло на­ко­нец время вер­нуть­ся в дом ми­сте­ра Канди.

Эзра Джен­нингс уже ожи­дал меня. Он сидел один в ма­лень­кой ком­нат­ке, стек­лян­ная дверь из ко­то­рой вела в ап­те­ку. На сте­нах, вы­кра­шен­ных жел­той крас­кой, ви­се­ли цвет­ные ри­сун­ки, изоб­ра­жа­ю­щие от­вра­ти­тель­ные опу­сто­ше­ния, какие про­из­во­дят раз­лич­ные страш­ные бо­лез­ни. Книж­ный шкап, на­пол­нен­ный ме­ди­цин­ски­ми со­чи­не­ни­я­ми в по­тем­нев­ших пе­ре­пле­тах, под ко­то­ры­ми кра­со­вал­ся череп вме­сто обыч­ной ста­ту­эт­ки; боль­шой сос­но­вый стол, весь в чер­ниль­ных пят­нах; де­ре­вян­ные сту­лья, какие встре­ча­ют­ся в кух­нях и кот­те­джах; ис­тер­тый шер­стя­ной ков­рик по­се­ре­дине пола, во­до­про­вод­ный кран, таз и ра­ко­ви­на, грубо при­де­лан­ная к стене, неволь­но воз­буж­да­ю­щие мысль о страш­ных хи­рур­ги­че­ских опе­ра­ци­ях, — вот из чего со­сто­я­ла меб­ли­ров­ка ком­на­ты. Пчелы жуж­жа­ли между горш­ка­ми цве­тов, по­став­лен­ны­ми за окном, птицы пели в саду, и сла­бое брен­ча­ние рас­стро­ен­но­го фор­те­пи­а­но в одном из со­сед­них домов до­ле­та­ло по вре­ме­нам до слуха. Во вся­ком дру­гом месте эти обы­ден­ные звуки при­ят­но со­об­ща­ли бы про обы­ден­ный мир за сте­на­ми; но сюда они втор­га­лись как на­ру­ши­те­ли ти­ши­ны, ко­то­рую ничто, кроме че­ло­ве­че­ско­го стра­да­ния, не имело права на­ру­шить. Я взгля­нул на ящик крас­но­го де­ре­ва с хи­рур­ги­че­ски­ми ин­стру­мен­та­ми и гро­мад­ный свер­ток кор­пии, ко­то­рые за­ни­ма­ли от­ве­ден­ные им места на полке книж­но­го шкапа, и со­дрог­нул­ся при мысли о зву­ках, обыч­ных для ком­на­ты по­мощ­ни­ка ми­сте­ра Канди.

— Я не прошу у вас из­ви­не­ния, ми­стер Блэк, что при­ни­маю вас в этой ком­на­те, — ска­зал он. — Она един­ствен­ная во всем доме, где в это время дня мы можем быть уве­ре­ны, что нас не по­тре­во­жат. Вот лежат мои бу­ма­ги, при­го­тов­лен­ные для вас; а тут две книги, к ко­то­рым мы будем иметь слу­чай об­ра­тить­ся, пре­жде чем кон­чим наш раз­го­вор. При­двинь­тесь к столу и да­вай­те по­смот­рим все это вме­сте.

Я при­дви­нул к нему свой стул, и он подал мне за­пис­ки. Они со­сто­я­ли из двух цель­ных ли­стов бу­ма­ги. На пер­вом были на­пи­са­ны слова с боль­ши­ми про­ме­жут­ка­ми. Вто­рой был весь ис­пи­сан свер­ху до­ни­зу чер­ны­ми и крас­ны­ми чер­ни­ла­ми. В том тре­вож­ном со­сто­я­нии лю­бо­пыт­ства, в каком я в эту ми­ну­ту на­хо­дил­ся, я с от­ча­я­ни­ем от­ло­жил в сто­ро­ну вто­рой лист.

— Сжаль­тесь надо мною! — вскри­чал я. — Ска­жи­те, чего мне ждать, пре­жде чем я при­мусь за чте­ние?

— Охот­но, ми­стер Блэк! Поз­во­ли­те ли вы мне за­дать вам два-три во­про­са?

— Спра­ши­вай­те, о чем хо­ти­те.

Он взгля­нул на меня с груст­ною улыб­кою на лице и с теп­лым уча­сти­ем в своих крот­ких карих гла­зах.

— Вы мне уже го­во­ри­ли, — начал он, — что, на­сколь­ко это вам из­вест­но, ни­ко­гда не брали в рот опи­ума.

— На­сколь­ко это мне из­вест­но? — спро­сил я.

— Вы тот­час пой­ме­те, по­че­му я сде­лал эту ого­вор­ку. Пой­дем даль­ше. Вы не пом­ни­те, чтобы ко­гда-ли­бо при­ни­ма­ли опиум. Как раз в это время в про­шлом году вы стра­да­ли нерв­ным рас­строй­ством и дурно спали по ночам. В ночь после дня рож­де­ния мисс Ве­рин­дер, од­на­ко, вы, про­тив обык­но­ве­ния, спали креп­ко. Прав ли я до сих пор?

— Со­вер­шен­но правы.

— Мо­же­те ли вы ука­зать мне при­чи­ну ва­ше­го нерв­но­го рас­строй­ства и бес­сон­ни­цы?

— Ре­ши­тель­но не могу. Ста­рик Бет­те­редж по­до­зре­вал при­чи­ну, на­сколь­ко я помню. Но едва ли об этом стоит упо­ми­нать.

— Из­ви­ни­те меня. Нет вещи, о ко­то­рой не сто­и­ло бы упо­ми­нать в деле, по­доб­ном этому. Бет­те­редж, го­во­ри­те вы, при­пи­сы­вал че­му-то вашу бес­сон­ни­цу. Чему имен­но?

— Тому, что я бро­сил ку­рить.

— А вы имели эту при­выч­ку?

— Имел.

— И вы бро­си­ли ее вдруг?

— Да, вдруг.

— Бет­те­редж был со­вер­шен­но прав, ми­стер Блэк. Когда ку­ре­ние вхо­дит в при­выч­ку, че­ло­век дол­жен быть необык­но­вен­но силь­но­го сло­же­ния, чтобы не по­чув­ство­вать неко­то­ро­го рас­строй­ства нерв­ной си­сте­мы, вне­зап­но бро­сая ку­рить. По-мо­е­му, ваша бес­сон­ни­ца этим и объ­яс­ня­ет­ся. Мой сле­ду­ю­щий во­прос от­но­сит­ся к ми­сте­ру Канди. Не имели ли вы с ним в день рож­де­ния или в дру­гое время че­го-ни­будь вроде спора по по­во­ду его про­фес­сии?

Во­прос этот тот­час про­бу­дил во мне смут­ное вос­по­ми­на­ние, свя­зан­ное со зва­ным обе­дом в день рож­де­ния. Мой неле­пый спор с ми­сте­ром Канди опи­сан го­раз­до по­дроб­нее, чем он того за­слу­жи­ва­ет, в де­ся­той главе рас­ска­за Бет­те­реджа. По­дроб­но­сти этого спора со­вер­шен­но из­гла­ди­лись из моей па­мя­ти, на­столь­ко мало думал я о нем впо­след­ствии. При­пом­нить и со­об­щить моему со­бе­сед­ни­ку я смог лишь то, что за обе­дом напал на ме­ди­ци­ну во­об­ще до того резко и на­стой­чи­во, что вывел из тер­пе­ния даже ми­сте­ра Канди. Я вспом­нил также, что леди Ве­рин­дер вме­ша­лась, чтобы по­ло­жить конец на­ше­му спору, а мы с ма­лень­ким док­то­ром по­ми­ри­лись , как го­во­рят дети, и были луч­ши­ми дру­зья­ми, когда по­жи­ма­ли друг другу руки на про­ща­нье.

— Есть еще одна вещь, ко­то­рую мне очень было бы важно узнать, — ска­зал Эзра Джен­нингс. — Не имели ли вы по­во­да бес­по­ко­ить­ся на­счет Лун­но­го камня в это время в про­шлом году?

— Имел силь­ней­ший повод к бес­по­кой­ству. Я знал, что он яв­ля­ет­ся пред­ме­том за­го­во­ра, и меня пре­ду­пре­ди­ли, чтобы я при­нял меры к охране мисс Ве­рин­дер, ко­то­рой он при­над­ле­жал.

— Без­опас­ность ал­ма­за не была ли пред­ме­том раз­го­во­ра между вами и кем-ни­будь еще, перед тем как вы от­пра­ви­лись в этот вечер спать?

— Леди Ве­рин­дер го­во­ри­ла о нем со своей до­че­рью…

— В вашем при­сут­ствии?

— В моем при­сут­ствии.

Эзра Джен­нингс взял со стола свои за­пис­ки и подал их мне.

— Ми­стер Блэк, ска­зал он, — если вы про­чи­та­е­те сей­час мои за­пис­ки в свете за­дан­ных мною во­про­сов и ваших от­ве­тов, вы сде­ла­е­те два уди­ви­тель­ных от­кры­тия от­но­си­тель­но са­мо­го себя. Вы уви­ди­те, во-пер­вых, что вошли в го­сти­ную мисс Ве­рин­дер и взяли алмаз в со­сто­я­нии бес­со­зна­тель­ном, про­из­ве­ден­ном опи­умом; во-вто­рых, что опиум дан был вам ми­сте­ром Канди — без ва­ше­го ве­до­ма, — для того, чтобы на опыте опро­верг­нуть мысль, вы­ра­жен­ную вами за зва­ным обе­дом в день рож­де­ния мисс Рэ­чель.

Я сидел с ли­ста­ми в руках, в со­вер­шен­ном остол­бе­не­нии.

— Про­сти­те бед­но­му ми­сте­ру Канди, — крот­ко ска­зал Джен­нингс. — Он при­чи­нил страш­ный вред, я этого не от­ри­цаю, по сде­лал он это невин­но.

Про­смот­ри­те мои за­пис­ки, и вы уви­ди­те, что, не по­ме­шай ему бо­лезнь, он при­е­хал бы к леди Ве­рин­дер на сле­ду­ю­щее утро и со­знал­ся бы в сыг­ран­ной с вами шутке. Мисс Ве­рин­дер, ко­неч­но, услы­ша­ла бы об этом; она его рас­спро­си­ла бы и, таким об­ра­зом, ис­ти­на, скры­вав­ша­я­ся целый год, была бы от­кры­та в один день.

— Ми­стер Канди вне пре­де­лов моего мще­ния, — ска­зал я сер­ди­то. — Но шутка, ко­то­рую он со мною сыг­рал, тем не менее по­сту­пок ве­ро­лом­ный. Я могу ее про­стить, но за­быть — ни­ко­гда!

— Нет врача, ми­стер Блэк, ко­то­рый в те­че­ние своей ме­ди­цин­ской прак­ти­ки не со­вер­шил бы по­доб­но­го ве­ро­лом­ства. Неве­же­ствен­ное недо­ве­рие к опи­уму в Ан­глии вовсе не кон­ча­ет­ся пре­де­ла­ми низ­ших и ма­ло­об­ра­зо­ван­ных клас­сов.

Каж­дый врач со сколь­ко-ни­будь ши­ро­кой прак­ти­кою бы­ва­ет вы­нуж­ден время от вре­ме­ни об­ма­ны­вать своих па­ци­ен­тов, как ми­стер Канди об­ма­нул вас. Я не оправ­ды­ваю злой шутки, сыг­ран­ной с вами при тех об­сто­я­тель­ствах, ко­то­рые тогда сло­жи­лись. Я толь­ко из­ла­гаю вам более точ­ный и снис­хо­ди­тель­ный взгляд на по­бу­ди­тель­ные при­чи­ны.

— Но как это было вы­пол­не­но? — спро­сил я. — Кто дал мне его без моего ве­до­ма?

— Этого я ска­зать не могу. Об этом ми­стер Канди за всю свою бо­лезнь не на­мек­нул ни еди­ным сло­вом. Может быть, ваша соб­ствен­ная па­мять под­ска­жет вам, кого надо по­до­зре­вать?

— Нет.

— Так бес­по­лез­но было бы те­перь на этом оста­нав­ли­вать­ся. Опиум вам дали украд­кою тем или дру­гим спо­со­бом. При­няв это за ос­но­ва­ние, мы пе­рей­дем к об­сто­я­тель­ствам, более зна­чи­тель­ным в на­сто­я­щем слу­чае. Про­чти­те мои за­пис­ки, если мо­же­те. Освой­тесь с мыс­ля­ми о том, что слу­чи­лось в про­шлом.

Я на­ме­рен пред­ло­жить вам нечто крайне сме­лое и по­ра­зи­тель­ное в от­но­ше­нии бу­ду­ще­го.

По­след­ние его слова про­бу­ди­ли во мне энер­гию. Я по­смот­рел на листы, сло­жен­ные в том по­ряд­ке, в каком Эзра Джен­нингс дал мне их в руки. Лист, менее ис­пи­сан­ный, лежал на­вер­ху. На нем бес­связ­ные слова и от­рыв­ки фраз, со­рвав­ши­е­ся с губ ми­сте­ра Канди во время бреда, чи­та­лись сле­ду­ю­щим об­ра­зом:

"…Ми­стер Фр­эн­клин Блэк… и при­я­тен… вы­бить из го­ло­вы за­гвозд­ку… ме­ди­цине… со­зна­ет­ся… бес­сон­ни­цей… ему го­во­рю… рас­стро­е­ны… ле­чить­ся… мне го­во­рит… ощу­пью идти впотьмах… одно и то же… при­сут­ствие всех за обе­ден­ным сто­лом… го­во­рю… ищете сна ощу­пью впотьмах… го­во­рит… сле­пец водит слеп­ца… знает, что это зна­чит…

Ост­ро­ум­но… про­спать одну ночь на­пе­ре­кор остро­му его языку… ап­теч­ка леди Ве­рин­дер… два­дцать пять гран… без его ве­до­ма… сле­ду­ю­щее утро…

Ну что, ми­стер Блэк… при­нять ле­кар­ства се­год­ня… ни­ко­гда не из­ба­ви­тесь… Оши­ба­е­тесь, ми­стер Канди… от­лич­но… без ва­ше­го… по­ра­зить… ис­ти­ны… спали от­лич­но… при­е­ма ла­уда­ну­ма, сэр… перед тем… легли… что… те­перь… ме­ди­цине".

Вот все, что было на­пи­са­но на пер­вом листе. Я его вер­нул Эзре Джен­нинг­су.

— Это то, что вы слы­ша­ли у кро­ва­ти боль­но­го? — ска­зал я.

— Слово в слово то, что я слы­шал, — от­ве­тил он, — толь­ко я вы­пу­стил по­вто­ре­ние одних и тех же слов, когда пе­ре­пи­сы­вал мои сте­но­гра­фи­че­ские от­мет­ки. Неко­то­рые фразы и слова он по­вто­рял де­сят­ки раз, ино­гда раз до пя­ти­де­ся­ти, смот­ря по тому, какое зна­че­ние при­пи­сы­вал мысли, ими вы­ра­жа­е­мой. По­вто­ре­ния в этом смыс­ле слу­жи­ли мне неко­то­рым по­со­би­ем для вос­ста­нов­ле­ния связи между сло­ва­ми и от­ры­ви­сты­ми фра­за­ми. Не ду­май­те, — при­ба­вил он, ука­зы­вая на вто­рой лист, — чтобы я выдал встав­лен­ные мною вы­ра­же­ния за те самые, какие упо­тре­бил бы ми­стер Канди сам, будь он в со­сто­я­нии го­во­рить связ­но. Я толь­ко утвер­ждаю, что про­ник сквозь пре­гра­ду бес­связ­но­го из­ло­же­ния к по­сто­ян­ной и по­сле­до­ва­тель­ной ос­нов­ной мысли.

Су­ди­те сами.

Я об­ра­тил­ся ко вто­ро­му листу, ко­то­рый ока­зал­ся клю­чом к пер­во­му. Бред ми­сте­ра Канди был тут за­пи­сан чер­ны­ми чер­ни­ла­ми, а вос­ста­нов­лен­ное его по­мощ­ни­ком — крас­ны­ми чер­ни­ла­ми. Я пе­ре­пи­сы­ваю то и дру­гое под­ряд, по­сколь­ку и бред, и его по­яс­не­ние на­хо­дят­ся на этих стра­ни­цах до­воль­но близ­ко один от дру­го­го — так, чтобы их легко можно было сли­чить и про­ве­рить.

"…Ми­стер Фр­эн­клин Блэк умен и при­я­тен, но ему бы сле­до­ва­ло вы­бро­сить из го­ло­вы дурь, пре­жде чем рас­суж­дать о ме­ди­цине. Он со­зна­ет­ся, что стра­да­ет бес­сон­ни­цею. Я ему го­во­рю, что его нервы рас­стро­е­ны и что ему надо ле­чить­ся. Он мне го­во­рит, что ле­чить­ся и ощу­пью идти впотьмах — одно и то же. И это он ска­зал в при­сут­ствии всех за обе­ден­ным сто­лом. Я ему го­во­рю: вы ищете сна ощу­пью впотьмах, и ничто, кроме ле­кар­ства, не смо­жет вам по­мочь найти его. На это он мне го­во­рит, что слы­шал, как сле­пец водит слеп­ца, а те­перь знает, что это зна­чит. Ост­ро­ум­но, — но я могу за­ста­вить его про­спать одну ночь на­пе­ре­кор остро­му его языку. Он дей­стви­тель­но нуж­да­ет­ся в сне, и ап­теч­ка леди Ве­рин­дер в моем рас­по­ря­же­нии. Дать ему два­дцать пять гран ла­уда­ну­ма к ночи, без его ве­до­ма, и при­е­хать на сле­ду­ю­щее утро. — Ну что, ми­стер Блэк, не со­гла­си­тесь ли вы при­нять ле­кар­ство се­год­ня? Без него вы ни­ко­гда не из­ба­ви­тесь от бес­сон­ни­цы. — Оши­ба­е­тесь, ми­стер Канди, я спал от­лич­но ату ночь без ва­ше­го ле­кар­ства. — Тогда по­ра­зить его объ­яв­ле­ни­ем ис­ти­ны:

— Вы спали от­лич­но эту ночь бла­го­да­ря при­е­му ла­уда­ну­ма, сэр, дан­но­го вам перед тем, как вы легли. Что вы те­перь ска­же­те о ме­ди­цине?"

Я уди­вил­ся на­ход­чи­во­сти, с ко­то­рой он сумел из страш­ной пу­та­ни­цы вос­ста­но­вить глад­кую и связ­ную речь, и это было, есте­ствен­но, пер­вым моим впе­чат­ле­ни­ем, когда я воз­вра­тил ли­сток его со­ста­ви­те­лю. Со свой­ствен­ной ему скром­но­стью он пре­рвал меня во­про­сом, со­гла­сен ли я с вы­во­дом, сде­лан­ным из его за­пи­сок.

— По­ла­га­е­те ли вы, как по­ла­гаю и я, — ска­зал он, — что вы дей­ство­ва­ли под вли­я­ни­ем ла­уда­ну­ма, делая все, что сде­ла­ли в доме леди Ве­рин­дер в ночь после дня рож­де­ния ее до­че­ри?

— Я имею слиш­ком мало по­ня­тия о дей­ствии ла­уда­ну­ма, чтобы со­ста­вить себе соб­ствен­ное мне­ние, — от­ве­тил я. — Могу толь­ко по­ло­жить­ся на ваше мне­ние и по­чув­ство­вать внут­рен­ним убеж­де­ни­ем, что вы правы.

— Очень хо­ро­шо. Те­перь воз­ни­ка­ет сле­ду­ю­щий во­прос: вы убеж­де­ны, и я убеж­ден, но как нам пе­ре­дать это убеж­де­ние дру­гим?

Я ука­зал на листы, ле­жав­шие на столе перед нами. Эзра Джен­нингс по­ка­чал го­ло­вой.

— Бес­по­лез­ны они, ми­стер Блэк, со­вер­шен­но бес­по­лез­ны, по трем неопро­вер­жи­мым при­чи­нам. Во-пер­вых, эти за­пис­ки со­став­ле­ны при об­сто­я­тель­ствах, со­всем новых для боль­шей части людей. Одно уже это го­во­рит про­тив них. Во-вто­рых, в этих за­пис­ках из­ло­же­на новая в ме­ди­цине и еще не про­ве­рен­ная тео­рия. И это тоже го­во­рит про­тив них! В-тре­тьих, это за­пис­ки — мои ; кроме моего уве­ре­ния, нет ни­ка­ко­го до­ка­за­тель­ства, что они не под­дел­ка. При­пом­ни­те, что я вам го­во­рил на пу­сто­ши, и спро­си­те себя: какой вес могут иметь мои слова? Нет, за­пис­ки мои ценны толь­ко в одном от­но­ше­нии — с точки зре­ния люд­ско­го при­го­во­ра. Они ука­зы­ва­ют на спо­соб, каким может быть до­ка­за­на ваша неви­нов­ность, а она долж­на быть до­ка­за­на. Мы обя­за­ны обос­но­вать наше убеж­де­ние фак­та­ми, и я счи­таю вас спо­соб­ным это вы­пол­нить.

— Каким об­ра­зом? — спро­сил я.

Он на­кло­нил­ся ко мне через стол.

— Ре­ши­тесь ли вы на сме­лый опыт?

— Я готов на все, чтобы снять ле­жа­щее на мне по­до­зре­ние!

— Со­гла­си­тесь ли вы под­верг­нуть­ся неко­то­ро­му вре­мен­но­му неудоб­ству?

— Ка­ко­му бы то ни было, мне все равно!

— Бу­де­те ли вы без­услов­но сле­до­вать моему со­ве­ту? Это может по­ве­сти к на­смеш­кам над вами глуп­цов; к уве­ща­ни­ям дру­зей, мне­ние ко­то­рых вы обя­за­ны ува­жать…

— Го­во­ри­те, что надо де­лать, — пе­ре­бил я его нетер­пе­ли­во, — и, будь что будет, я это вы­пол­ню.

— Вот что вы долж­ны сде­лать, ми­стер Блэк, — от­ве­тил он. — Вы долж­ны украсть Лун­ный ка­мень бес­со­зна­тель­но во вто­рой раз, в при­сут­ствии людей, сви­де­тель­ство ко­то­рых не может быть под­верг­ну­то со­мне­нию.

Я вско­чил. Я пы­тал­ся за­го­во­рить. Я мог толь­ко смот­реть на него.

— Думаю, что это можно сде­лать, — про­дол­жал он, — и это будет сде­ла­но, если толь­ко вы за­хо­ти­те мне по­мочь. По­ста­рай­тесь успо­ко­ить­ся. Сядь­те и вы­слу­шай­те, что я вам скажу. Вы опять на­ча­ли ку­рить, я сам это видел. Как давно вы на­ча­ли?

— Около года.

— Вы ку­ри­те сей­час боль­ше или мень­ше преж­не­го?

— Боль­ше.

— Бро­си­те ли вы опять эту при­выч­ку? Вне­зап­но, за­меть­те, как вы бро­си­ли тогда?

Я смут­но начал по­ни­мать его цель.

— Брошу с этой же ми­ну­ты, — от­ве­тил я.

— Если по­след­ствия будут такие же, как в июне про­шло­го года, — ска­зал Эзра Джен­нингс, — если вы опять бу­де­те стра­дать так, как стра­да­ли тогда от бес­сон­ни­цы, мы сде­ла­ем пер­вый шаг. Мы опять до­ве­дем вас до того нерв­но­го со­сто­я­ния, в каком вы на­хо­ди­лись в ночь после дня рож­де­ния. Если мы смо­жем вос­ста­но­вить, хотя бы при­бли­зи­тель­но, до­маш­ние об­сто­я­тель­ства, окру­жав­шие вас тогда, если мы смо­жем опять за­нять ваши мысли раз­лич­ны­ми во­про­са­ми по по­во­ду ал­ма­за, ко­то­рые пре­жде вол­но­ва­ли их, мы по­ста­вим вас фи­зи­че­ски и мо­раль­но так близ­ко, как толь­ко воз­мож­но, в то самое по­ло­же­ние, в каком вы при­ня­ли опиум в про­шлом году. И в этом слу­чае мы можем на­де­ять­ся, что по­вто­ре­ние при­е­ма опи­ума по­ве­дет в боль­шей или мень­шей сте­пе­ни к по­вто­ре­нию ре­зуль­та­та при­е­ма. Вот мое пред­ло­же­ние, вы­ра­жен­ное в несколь­ких сло­вах. Вы те­перь уви­ди­те, какие при­чи­ны за­став­ля­ют меня сде­лать его.

Он по­вер­нул­ся к книге, ле­жав­шей возле него, и рас­крыл ее на том месте, ко­то­рое было за­ло­же­но бу­маж­кой.

— Не ду­май­те, что я на­ме­рен до­ку­чать вам лек­ци­ей о фи­зио­ло­гии, — ска­зал он. — Я счи­таю своим дол­гом до­ка­зать, что прошу вас ис­про­бо­вать этот опыт не для того толь­ко, чтобы оправ­дать тео­рию моего соб­ствен­но­го изоб­ре­те­ния.

Уза­ко­нен­ные прин­ци­пы и при­зван­ные ав­то­ри­те­ты оправ­ды­ва­ют при­ня­тое мною воз­зре­ние. Удо­стой­те меня своим вни­ма­ни­ем минут на пять, и я бе­русь по­ка­зать вам, что наука одоб­ря­ет мое пред­ло­же­ние, каким бы стран­ным оно ни ка­за­лось. Вот, во-пер­вых, фи­зио­ло­ги­че­ский прин­цип, по ко­то­ро­му я дей­ствую, из­ло­жен­ный самим док­то­ром Кар­пен­те­ром. Про­чти­те лично.

Он подал мне бу­маж­ку, ле­жав­шую как за­клад­ка в книге. На ней были на­пи­са­ны сле­ду­ю­щие стро­ки:

«Есть много ос­но­ва­ний ду­мать, что каж­дое чув­ствен­ное впе­чат­ле­ние, од­на­ж­ды вос­при­ня­тое со­зна­ни­ем, за­пи­сы­ва­ет­ся, так ска­зать, в нашем мозгу и может быть вос­про­из­ве­де­но впо­след­ствии, хотя бы мы не со­зна­ва­ли его в те­че­ние дан­но­го пе­ри­о­да».

— Пока все ясно, не так ли? — спро­сил Эзра Джен­нингс.

— Со­вер­шен­но ясно.

Он при­дви­нул ко мне через стол от­кры­тую книгу и ука­зал на место, от­ме­чен­ное ка­ран­да­шом.

— Про­чти­те это опи­са­ние, — ска­зал он, — име­ю­щее, как мне ка­жет­ся, пря­мое от­но­ше­ние к ва­ше­му по­ло­же­нию и к тому опыту, на ко­то­рый я уго­ва­ри­ваю вас ре­шить­ся. За­меть­те, ми­стер Блэк, пре­жде чем нач­не­те чи­тать, что я ссы­ла­юсь на од­но­го из ве­ли­чай­ших ан­глий­ских фи­зио­ло­гов. Книга в ваших руках, — это «Фи­зио­ло­гия че­ло­ве­ка» док­то­ра Эл­ли­от­со­на, а слу­чай, на ко­то­рый ссы­ла­ет­ся док­тор, ос­но­ван на из­вест­ном ав­то­ри­те­те ми­сте­ра Комба.

Место, на ко­то­рое он ука­зы­вал, было опи­са­но в сле­ду­ю­щих вы­ра­же­ни­ях:

«Док­тор Абль со­об­щил мне, — го­во­рит ми­стер Комб, — об одном ир­ланд­ском но­силь­щи­ке, ко­то­рый в трез­вом виде за­бы­вал, что он делал в пья­ном, но, на­пив­шись, вспо­ми­нал о по­ступ­ках, сде­лан­ных в пья­ном виде. Од­на­ж­ды, бу­дучи пьян, он по­те­рял до­воль­но цен­ный свер­ток и в трез­вые ми­ну­ты не мог дать ни­ка­ких объ­яс­не­ний. В сле­ду­ю­щий раз, когда он на­пил­ся, он вспом­нил, что оста­вил свер­ток в одном доме, и так как на нем не было ад­ре­са, то он и оста­вал­ся там в це­ло­сти, и но­силь­щик по­лу­чил его, когда схо­дил за ним».

— Снова все ясно? — спро­сил Эзра Джен­нингс.

— Как нель­зя более ясно.

Он по­ло­жил бу­маж­ку на преж­нее место и за­крыл книгу.

— Удо­сто­ве­ри­лись вы те­перь, что я го­во­рил, опи­ра­ясь на ав­то­ри­те­ты? — спро­сил он. — Если нет, мне оста­ет­ся толь­ко об­ра­тить­ся к этим пол­кам, а вам про­честь места, на ко­то­рые я вам укажу.

— Я вполне удо­вле­тво­рен и не буду боль­ше чи­тать.

— В таком слу­чае мы можем вер­нуть­ся к вашим лич­ным ин­те­ре­сам в этом деле. Я обя­зан ска­зать вам, что про­тив этого опыта можно кое-что воз­ра­зить. Если бы мы могли в этом году вос­про­из­ве­сти точь-в-точь такие усло­вия, какие су­ще­ство­ва­ли в про­шлом, то, несо­мнен­но, мы до­стиг­ли бы точно та­ко­го же ре­зуль­та­та. Но это про­сто невоз­мож­но. Мы можем лишь на­де­ять­ся при­бли­зить­ся к этим усло­ви­ям, и если мы не су­ме­ем вер­нуть вас как можно ближе к про­шло­му, опыт наш не удаст­ся. Если су­ме­ем, — а я на­де­юсь на успех, — мы смо­жем, по край­ней мере, уви­деть по­вто­ре­ние всего сде­лан­но­го вами в ночь после дня рож­де­ния мисс Рэ­чель, — и это долж­но будет убе­дить вся­ко­го здра­во­мыс­ля­ще­го че­ло­ве­ка в том, что вы неви­нов­ны в по­хи­ще­нии ал­ма­за. Я по­ла­гаю, ми­стер Блэк, что рас­смот­рел те­перь во­прос со всех сто­рон так спра­вед­ли­во, как толь­ко мог, в гра­ни­цах, уста­нов­лен­ных мною самим. Если для вас что-ни­будь неяс­но, ска­жи­те мне, и я по­ста­ра­юсь вам это разъ­яс­нить.

— Все, что вы объ­яс­ни­ли мне, — ска­зал я, — я понял пре­крас­но. Но, при­зна­юсь, я в недо­уме­нии от­но­си­тель­но од­но­го пунк­та, ко­то­рый мне еще неясен.

— Какой пункт?

— Я не по­ни­маю, как дей­ство­вал опиум на меня. Я не по­ни­маю, как я шел с лест­ни­цы и по ко­ри­до­рам, от­во­рял и за­тво­рял ящики в шкалу и опять вер­нул­ся в свою ком­на­ту. Все это по­ступ­ки ак­тив­ные. Я думал, что дей­ствие опи­ума при­во­дит сна­ча­ла в оту­пе­ние, а потом на­го­ня­ет сон!

— Все­об­щее за­блуж­де­ние от­но­си­тель­но опи­ума, ми­стер Блэк! В эту ми­ну­ту я изощ­ряю свой ум под вли­я­ни­ем дозы ла­уда­ну­ма, ко­то­рая в де­сять раз боль­ше, чем дан­ная вам ми­сте­ром Канди. Но не по­ла­гай­тесь на мой ав­то­ри­тет даже в таком во­про­се, ко­то­рый про­ве­рен моим лич­ным опы­том. Я пред­ви­дел воз­ра­же­ние, вы­ска­зан­ное вами, и опять за­ру­чил­ся сви­де­тель­ством, ко­то­рое будет иметь вес и в ваших гла­зах и в гла­зах ваших дру­зей.

Он подал мне вто­рую из двух книг, ле­жав­ших возле него на столе.

— Вот, — ска­зал он, — зна­ме­ни­тые «При­зна­ния ан­гли­ча­ни­на, при­ни­мав­ше­го опиум». Возь­ми­те с собой эту книгу и про­чти­те ее. В месте, от­ме­чен­ном мною, вы най­де­те, что когда де Квин­си при­ни­мал огром­ную дозу опи­ума, он или от­прав­лял­ся в оперу на­сла­ждать­ся му­зы­кой, или бро­дил по лон­дон­ским рын­кам в суб­бо­ту ве­че­ром и с ин­те­ре­сом на­блю­дал ста­ра­ния бед­ня­ков до­быть себе вос­крес­ный обед. Таким об­ра­зом, этот че­ло­век ак­тив­но дей­ство­вал и пе­ре­хо­дил с места на место под вли­я­ни­ем опи­ума.

— Вы мне от­ве­ти­ли, — ска­зал я, — но не со­всем: вы еще не разъ­яс­ни­ли мне дей­ствия, про­из­во­ди­мо­го опи­умом на меня.

— Я по­ста­ра­юсь от­ве­тить вам в несколь­ких сло­вах, — ска­зал Эзра Джен­нингс. — Дей­ствие опи­ума бы­ва­ет в боль­шин­стве слу­ча­ев дво­я­ким: сна­ча­ла воз­буж­да­ю­щим, потом успо­ка­и­ва­ю­щим. При воз­буж­да­ю­щем дей­ствии самые по­след­ние и наи­бо­лее яркие впе­чат­ле­ния, остав­лен­ные в вашей душе, — а имен­но впе­чат­ле­ния, от­но­сив­ши­е­ся к ал­ма­зу, — на­вер­ное, при бо­лез­нен­но-чув­стви­тель­ном нерв­ном со­сто­я­нии вашем, оста­ви­ли глу­бо­кий след у вас в мозгу и под­чи­ни­ли себе ваш рас­су­док и вашу волю по­доб­но тому, как под­чи­ня­ет себе ваш рас­су­док и вашу волю обык­но­вен­ный сои. Ма­ло-по­ма­лу под этим вли­я­ни­ем все бес­по­кой­ство об ал­ма­зе, ко­то­рое вы могли ис­пы­ты­вать днем, долж­но было пе­рей­ти из со­сто­я­ния неиз­вест­но­сти в со­сто­я­ние уве­рен­но­сти, долж­но было по­бу­дить вас к прак­ти­че­ско­му на­ме­ре­нию убе­речь алмаз, на­пра­вить ваши шаги с этой целью в ту ком­на­ту, в ко­то­рую вы вошли, и ру­ко­во­дить вашей рукой до тех пор, пока вы не нашли в шкап­чи­ке тот ящик, в ко­то­ром лежал ка­мень. Вы сде­ла­ли все в со­сто­я­нии опья­не­ния от опи­ума.

Позд­нее, когда успо­ка­и­ва­ю­щее дей­ствие на­ча­ло пре­одо­ле­вать дей­ствие воз­буж­да­ю­щее, вы по­сте­пен­но ста­но­ви­лись все более вялым и на­ко­нец впали в оце­пе­не­ние. За этим по­сле­до­вал глу­бо­кий сон. Когда на­ста­ло утро и дей­ствие опи­ума окон­чи­лось, вы просну­лись в таком со­вер­шен­ном неве­де­нии от­но­си­тель­но того, что де­ла­ли ночью, как будто сва­ли­лись с луны. Ясно ли вам все это?

— До такой сте­пе­ни ясно, — от­ве­тил я, — что я желаю, чтобы вы шли далее. Вы по­ка­за­ли мне, как я вошел в ком­на­ту и как взял алмаз. Но мисс Ве­рин­дер ви­де­ла, как я снова вышел из ком­на­ты с ал­ма­зом в руке. Мо­же­те вы про­сле­дить за моими по­ступ­ка­ми с этой ми­ну­ты? Мо­же­те вы уга­дать, что я сде­лал потом?

— Я пе­ре­хо­жу имен­но к этому пунк­ту, — от­ве­тил он. — Это для меня во­прос, не будет ли опыт, пред­ла­га­е­мый мною, не толь­ко спо­со­бом до­ка­зать вашу неви­нов­ность, по также и спо­со­бом найти про­пав­ший алмаз. Когда вы вышли из го­сти­ной мисс Ве­рин­дер с ал­ма­зом в руке, вы, по всей ве­ро­ят­но­сти, вер­ну­лись в вашу ком­на­ту…

— Да! И что же тогда?

— Воз­мож­но, ми­стер Блэк, — не смею вы­ра­зить­ся опре­де­лен­ней, — что ваша мысль убе­речь алмаз при­ве­ла есте­ствен­ным об­ра­зом к на­ме­ре­нию спря­тать алмаз и что вы спря­та­ли его где-ни­будь в своей спальне. В таком слу­чае с вами могло про­изой­ти то же, что и с ир­ланд­ским но­силь­щи­ком. Вы, может быть, вспом­ни­те после вто­ро­го при­е­ма опи­ума то место, куда вы спря­та­ли алмаз под вли­я­ни­ем пер­вой дозы.

Тут при­ш­ла моя оче­редь дать разъ­яс­не­ние Эзре Джен­нинг­су. Я оста­но­вил его пре­жде, чем он успел ска­зать мне что-ли­бо.

— Все ваши со­об­ра­же­ния ни к чему не при­ве­дут, алмаз на­хо­дит­ся в эту ми­ну­ту в Лон­доне.

Он вздрог­нул и по­смот­рел на меня с боль­шим удив­ле­ни­ем.

— В Лон­доне? — по­вто­рил он. — Как он попал в Лон­дон из дома леди Ве­рин­дер?

— Этого не знает никто.

— Вы его вы­нес­ли сво­и­ми соб­ствен­ны­ми ру­ка­ми из ком­на­ты мисс Ве­рин­дер.

Как он был взят от вас?

— Не имею ни ма­лей­ше­го по­ня­тия об этом.

— Вы ви­де­ли его, когда просну­лись утром?

— Нет.

— Был он опять воз­вра­щен мисс Ве­рин­дер?

— Нет.

— Ми­стер Блэк! Тут есть кое-что, тре­бу­ю­щее разъ­яс­не­ния. Могу я спро­сить, каким об­ра­зом вам из­вест­но, что алмаз на­хо­дит­ся в эту ми­ну­ту в Лон­доне?

Я задал тот же во­прос ми­сте­ру Бреф­фу, когда рас­спра­ши­вал его о Лун­ном камне по воз­вра­ще­нии в Лон­дон. От­ве­чая Эзре Джен­нинг­су, я по­вто­рил то, что сам слы­шал от стряп­че­го и что уже из­вест­но чи­та­те­лям этих стра­ниц. Он ясно по­ка­зал, что недо­во­лен моим от­ве­том.

— При всем ува­же­нии к вам и ва­ше­му стряп­че­му, — ска­зал он, — я дер­жусь вы­ра­жен­но­го мною мне­ния. Мне хо­ро­шо из­вест­но, что ос­но­вы­ва­ет­ся оно толь­ко на пред­по­ло­же­нии. Но про­сти­те, если я на­пом­ню вам, что и ваше мне­ние ос­но­ва­но лишь на пред­по­ло­же­нии.

Взгляд его был со­вер­шен­но нов для меня. Я ждал с бес­по­кой­ством, как он будет за­щи­щать его.

— Я пред­по­ла­гаю, — про­дол­жал Эзра Джен­нингс, — что под вли­я­ни­ем опи­ума вы взяли алмаз, чтобы спря­тать его в без­опас­ном месте, под этим же вли­я­ни­ем вы могли спря­тать его где-ни­будь в вашей ком­на­те. Вы пред­по­ла­га­е­те, что ин­дус­ские за­го­вор­щи­ки не могли оши­бить­ся. Ин­ду­сы от­пра­ви­лись в дом Лю­ке­ра за ал­ма­зом, — сле­до­ва­тель­но, алмаз дол­жен на­хо­дить­ся у ми­сте­ра Лю­ке­ра. Име­е­те вы ка­кие-ни­будь до­ка­за­тель­ства, что Лун­ный ка­мень был от­ве­зен в Лон­дон? Вы ведь не в силах даже уга­дать, как и кто увез его из дома леди Ве­рин­дер? Име­е­те вы улики, что алмаз был за­ло­жен Лю­ке­ру? Он уве­ря­ет, что ни­ко­гда не слы­хал о Лун­ном камне, а в рас­пис­ке его бан­ки­ра упо­ми­на­ет­ся толь­ко о цен­ной вещи. Ин­ду­сы пред­по­ла­га­ют, что ми­стер Люкер лжет, — и вы опять пред­по­ла­га­е­те, что ин­ду­сы правы. Могу ска­зать в за­щи­ту сво­е­го мне­ния толь­ко то, что оно воз­мож­но. Что же вы, ми­стер Блэк, рас­суж­дая ло­ги­че­ски или юри­ди­че­ски, мо­же­те ска­зать в за­щи­ту ва­ше­го?

Ска­за­но было резко; но нель­зя было от­ри­цать, что ска­за­но было спра­вед­ли­во.

— При­зна­юсь, вы по­ко­ле­ба­ли меня, — от­ве­чал я. — Вы не про­тив того, чтоб я на­пи­сал ми­сте­ру Бреф­фу о том, что вы ска­за­ли мне?

— На­о­бо­рот, буду рад, если вы на­пи­ше­те ми­сте­ру Бреф­фу. По­со­ве­то­вав­шись с его опыт­но­стью, мы, может быть, уви­дим это дело в новом свете. Пока же вер­нем­ся к на­ше­му опыту с опи­умом. Ре­ше­но, что вы бро­са­е­те ку­рить тот­час же?

— Тот­час же.

— Это пер­вый шаг. Сле­ду­ю­щий шаг дол­жен со­сто­ять в том, чтобы вос­про­из­ве­сти, на­сколь­ко воз­мож­но точно, до­маш­ние об­сто­я­тель­ства, окру­жав­шие вас в про­шлом году.

Как это можно было сде­лать? Леди Ве­рин­дер умер­ла. Рэ­чель и я, пока на мне ле­жа­ло по­до­зре­ние в во­ров­стве, были раз­лу­че­ны без­воз­врат­но. Год­ф­ри Эбль­у­айт был в от­сут­ствии, пу­те­ше­ство­вал по кон­ти­нен­ту. Про­сто невоз­мож­но было со­брать людей, на­хо­див­ших­ся в доме, когда я но­че­вал в нем в по­след­ний раз. Эти воз­ра­же­ния не сму­ти­ли Эзру Джен­нингса. Он ска­зал, что при­да­ет весь­ма мало зна­че­ния тому, чтобы со­брать тех же самых людей, так как было бы на­прас­но ожи­дать, чтобы они за­ня­ли то же по­ло­же­ние от­но­си­тель­но меня, какое за­ни­ма­ли тогда. С дру­гой сто­ро­ны, он счи­тал необ­хо­ди­мым для успе­ха опыта, чтобы я видел те же самые пред­ме­ты около себя, ко­то­рые окру­жа­ли меня, когда я в по­след­ний раз был в доме.

— А важ­нее всего, — при­ба­вил он, — чтобы вы спали в той ком­на­те, в ко­то­рой спали в ночь после дня рож­де­ния, и меб­ли­ро­ва­на она долж­на быть точно таким же об­ра­зом. Лест­ни­цы, ко­ри­до­ры и го­сти­ная мисс Ве­рин­дер также долж­ны быть вос­ста­нов­ле­ны в том виде, в каком вы ви­де­ли их в по­след­ний раз. Ре­ши­тель­но необ­хо­ди­мо, ми­стер Блэк, по­ста­вить ме­бель на те же места в этой части дома, от­ку­да, может быть, те­перь ее вы­нес­ли. Бес­по­лез­но жерт­во­вать ва­ши­ми си­га­ра­ми, если мы не по­лу­чим поз­во­ле­ния мисс Ве­рин­дер сде­лать это.

— Кто об­ра­тит­ся к ней за этим поз­во­ле­ни­ем? — спро­сил я.

— Нель­зя об­ра­тить­ся вам?

— Об этом не может быть и речи. После того, что про­изо­шло между нами из-за про­па­жи ал­ма­за, я не могу ни ви­деть­ся с нею, ни пи­сать ей.

Эзра Джен­нингс умолк и со­об­ра­жал с ми­ну­ту.

— Могу я за­дать вам де­ли­кат­ный во­прос? — спро­сил он. Я сде­лал утвер­ди­тель­ный знак. — Пра­виль­но ли я сужу, ми­стер Блэк, по двум-трем фра­зам, вы­рвав­шим­ся у вас, что вы ис­пы­ты­ва­ли не со­всем обыч­ный ин­те­рес к мисс Ве­рин­дер в преж­нее время?

— Со­вер­шен­но пра­виль­но.

— Пла­ти­ли вам за это чув­ство вза­им­но­стью?

— Пла­ти­ли.

— Как вы ду­ма­е­те, не за­ин­те­ре­су­ет­ся ли мисс Ве­рин­дер опы­том, мо­гу­щим до­ка­зать вашу неви­нов­ность?

— Я в этом уве­рен.

— В таком слу­чае я сам на­пи­шу мисс Ве­рин­дер, если вы да­ди­те мне поз­во­ле­ние.

— И рас­ска­же­те ей о пред­ло­же­нии, ко­то­рое сде­ла­ли мне?

— Рас­ска­жу ей все, что про­изо­шло между нами се­год­ня.

Из­лишне го­во­рить, что я с жаром при­нял услу­гу, ко­то­рую он мне пред­ла­гал.

— Я еще успею на­пи­сать с се­го­дняш­ней поч­той, — ска­зал он, взгля­нув на часы. — Не за­будь­те за­пе­реть ваши си­га­ры, когда вер­не­тесь в го­сти­ни­цу! Я зайду зав­тра утром и услы­шу, как вы про­ве­ли ночь.

Я встал, чтобы про­стить­ся с ним; я ста­рал­ся вы­ра­зить при­зна­тель­ность, ко­то­рую дей­стви­тель­но чув­ство­вал за доб­ро­ту его. Он тихо пожал мне руку.

— Пом­ни­те, что я ска­зал вам на тор­фя­ном бо­ло­те, — от­ве­тил он. — Если я смогу ока­зать вам эту ма­лень­кую услу­гу, ми­стер Блэк, мне по­ка­жет­ся это по­след­ним про­блес­ком сол­неч­но­го света, па­да­ю­щим на вечер длин­но­го и су­мрач­но­го дня.

Мы рас­ста­лись. Это было пят­на­дца­то­го июня. Со­бы­тия по­сле­ду­ю­щих де­ся­ти дней (каж­дое из них более или менее от­но­сит­ся к опыту, в ко­то­ром я был пас­сив­ным участ­ни­ком) за­пи­са­ны, слово в слово, как они слу­чи­лись, в днев­ни­ке по­мощ­ни­ка ми­сте­ра Канди. На его стра­ни­цах ничто не ута­е­но и ни­че­го не за­бы­то. Пусть Эзра Джен­нингс рас­ска­жет, как был сде­лан опыт с опи­умом и чем он кон­чил­ся.

Чет­вер­тый рас­сказ, вы­пи­сан­ный из днев­ни­ка Эзры Джен­нингса

Июня 15. — Хотя меня пре­ры­ва­ли мои боль­ные и моя боль, я кон­чил пись­мо мисс Ве­рин­дер во­вре­мя, к се­го­дняш­ней почте. Мне не уда­лось на­пи­сать так ко­рот­ко, как я того желал бы. Но мне ка­жет­ся, я на­пи­сал ясно. Пись­мо предо­став­ля­ет ей со­вер­шен­ную сво­бо­ду ре­шить так, как по­же­ла­ет она сама.

Если она со­гла­сит­ся по­мочь опыту, она со­гла­сит­ся доб­ро­воль­но, а не из ми­ло­сти к ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну Блэку или ко мне.

* * *

Июня 16. — Встал позд­но после ужас­ной ночи; дей­ствие вче­раш­не­го опи­ума пре­сле­до­ва­ло меня страш­ны­ми снами. То я кру­жил­ся в пу­стом про­стран­стве и с при­зра­ка­ми умер­ших дру­зей и вра­гов, то лю­би­мое лицо, ко­то­рое я ни­ко­гда не увижу, вста­ва­ло над моей по­сте­лью, фос­фо­рес­ци­руя в чер­но­те ночи, гри­мас­ни­чая и усме­ха­ясь мне. Лег­кое воз­вра­ще­ние преж­ней боли в обыч­ное время, рано утром, было даже при­ят­но мне, как пе­ре­ме­на. Оно разо­гна­ло ви­де­ния — и по­это­му было тер­пи­мо.

После дурно про­ве­ден­ной ночи я позд­но встал и опоз­дал по­это­му к ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну Блэку. Я нашел его ле­жа­щим на ди­ване, он пил виски с водой и ел пе­че­нье.

— Я на­чи­наю так хо­ро­шо, как толь­ко вы мо­же­те по­же­лать, — ска­зал он, — несчаст­ная, бес­по­кой­ная ночь; пол­ное от­сут­ствие ап­пе­ти­та се­год­ня утром.

Точь-в-точь так, как слу­чи­лось в про­шлом году, когда я бро­сил ку­рить. Чем ско­рее я буду готов для вто­ро­го при­е­ма опи­ума, тем будет мне при­ят­нее.

— Вы по­лу­чи­те его так скоро, как толь­ко воз­мож­но, — от­ве­тил я. — А пока мы долж­ны всеми си­ла­ми бе­речь ваше здо­ро­вье.

Я по­ки­нул ми­сте­ра Блэка для своих боль­ных, чув­ствуя себя лучше и счаст­ли­вее после этого крат­ко­го сви­да­ния с ним.

В чем тайна при­вле­ка­тель­но­сти для меня этого че­ло­ве­ка? Или это толь­ко зна­чит, что я чув­ствую раз­ни­цу между чи­сто­сер­деч­ным, лас­ко­вым об­ра­ще­ни­ем, с каким он до­пу­стил меня по­зна­ко­мить­ся с ним, и без­жа­лост­ным от­вра­ще­ни­ем и недо­ве­ри­ем, с ка­ки­ми встре­ча­ют меня дру­гие люди? Или есть в нем дей­стви­тель­но что-то, от­ве­ча­ю­щее стрем­ле­нию моему к че­ло­ве­че­ско­му со­чув­ствию, — стрем­ле­нию, пе­ре­жив­ше­му оди­но­че­ство и го­не­ние мно­гих лет и де­ла­ю­ще­му­ся все силь­нее и силь­нее по мере того, как при­бли­жа­ет­ся время, когда я пе­ре­ста­ну и чув­ство­вать, и тер­петь? Как бес­по­лез­но за­да­вать эти во­про­сы?! Ми­стер Блэк вос­кре­сил во мне ин­те­рес к жизни. Пусть будет до­воль­но этого; к чему ста­рать­ся по­нять, в чем со­сто­ит этот новый ин­те­рес?

* * *

Июня 17. — Се­год­ня утром перед зав­тра­ком ми­стер Канди со­об­щил мне, что уез­жа­ет на две неде­ли на­ве­стить сво­е­го друга на юге Ан­глии. Он дал мне много спе­ци­аль­ных на­став­ле­ний, бед­ня­га, по по­во­ду боль­ных, как будто имел еще боль­шую прак­ти­ку, быв­шую у него до бо­лез­ни.

Почта при­нес­ла мне ответ мисс Ве­рин­дер после отъ­ез­да ми­сте­ра Канди.

Оча­ро­ва­тель­ное пись­мо! Оно вну­ши­ло мне самое вы­со­кое мне­ние о ней. Она не ста­ра­ет­ся скрыть ин­те­ре­са, ко­то­рый чув­ству­ет к на­ше­му пред­при­я­тию, она го­во­рит самым милым об­ра­зом, что мое пись­мо убе­ди­ло ее в неви­нов­но­сти ми­сте­ра Блэка без ма­лей­шей на­доб­но­сти еще и до­ка­зы­вать это. Она даже упре­ка­ет себя — весь­ма неосно­ва­тель­но, бед­няж­ка! — в том, что не раз­га­да­ла в свое время тайны. При­чи­на всех этих уве­ре­ний кро­ет­ся, оче­вид­но, в ве­ли­ко­душ­ном же­ла­нии по­ско­рее за­гла­дить неспра­вед­ли­вость, ко­то­рую она неволь­но на­нес­ла дру­го­му че­ло­ве­ку. Ясно, что она не пе­ре­ста­ва­ла его лю­бить и во время их от­чуж­де­ния. Во мно­гих ме­стах ее пись­ма ее ра­дость, что он за­слу­жи­ва­ет быть лю­би­мым, про­ры­ва­ет­ся самым невин­ным об­ра­зом сквозь при­ня­тые услов­но­сти, во­пре­ки сдер­жан­но­сти, какая тре­бу­ет­ся в пись­ме к по­сто­рон­не­му лицу. Воз­мож­но ли (спра­ши­ваю я себя, читая это вос­хи­ти­тель­ное пись­мо), что я един­ствен­ный из всех людей на свете пред­на­зна­чен по­слу­жить сред­ством к тому, чтобы опять со­еди­нить этих мо­ло­дых людей? Мое лич­ное сча­стье было рас­топ­та­но, лю­бовь моя была по­хи­ще­на. Неуже­ли я до­жи­ву до того, чтобы ви­деть сча­стье дру­гих людей, устро­ен­ное моими ру­ка­ми, их воз­рож­ден­ную лю­бовь?

В пись­ме за­клю­ча­лись две прось­бы. Пер­вая из них — не по­ка­зы­вать это пись­мо ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну Блэку. Я имею право ска­зать ему, что мисс Ве­рин­дер охот­но от­да­ет свой дом в пол­ное наше рас­по­ря­же­ние; но не более этого.

Эту прось­бу ис­пол­нить легко. Од­на­ко вто­рая ее прось­ба при­чи­ня­ет мне се­рьез­ные за­труд­не­ния.

Мисс Ве­рин­дер, не до­воль­ству­ясь ука­за­ни­ем, дан­ным ми­сте­ру Бет­те­реджу о том, чтобы он ис­пол­нял все мои рас­по­ря­же­ния, про­сит доз­во­ле­ния по­мочь мне лич­ным своим на­блю­де­ни­ем над тем, как будет при­ве­де­на в преж­ний свой вид ее го­сти­ная. Она ждет толь­ко от­ве­та от меня, чтобы от­пра­вить­ся в Йорк­шир и при­сут­ство­вать в ка­че­стве од­но­го из сви­де­те­лей в ночь, когда экс­пе­ри­мент с опи­умом будет про­де­лан во вто­рой раз.

Здесь опять кро­ет­ся ка­кая-то при­чи­на, и мне ка­жет­ся, я могу ее уга­дать.

То, что она за­пре­ти­ла мне го­во­рить ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну Блэку, она, — так я объ­яс­няю себе это, — с нетер­пе­ни­ем же­ла­ет ска­зать ему сама, пре­жде чем будет сде­лан опыт, ко­то­рый дол­жен вос­ста­но­вить его ре­пу­та­цию в гла­зах дру­гих людей. Я по­ни­маю и вос­хи­ща­юсь ве­ли­ко­душ­ным же­ла­ни­ем по­ско­рее оправ­дать его, не ожи­дая, будет ли или не будет до­ка­за­на его неви­нов­ность.

Она хочет, бед­няж­ка, за­гла­дить на­не­сен­ную ему обиду. Но этого сде­лать нель­зя. У меня нет ни тени со­мне­ния, что обо­юд­ное вол­не­ние, воз­буж­ден­ное встре­чей, ста­рые чув­ства, ко­то­рые она про­бу­дит, новые на­деж­ды, ко­то­рые воз­ро­дит, — в своем дей­ствии на душу ми­сте­ра Блэка будут ги­бель­ны для успе­ха на­ше­го опыта. Уж и сей­час до­воль­но труд­но вос­про­из­ве­сти в нем те же на­стро­е­ния, какие вла­де­ли им в про­шлом году. Если же новые ин­те­ре­сы и новые ощу­ще­ния взвол­ну­ют его, по­пыт­ка будет про­сто бес­плод­на.

А между тем, хотя я и знаю это, у меня недо­ста­ет духа об­ма­нуть ее ожи­да­ния. Я дол­жен по­ста­рать­ся при­ду­мать ка­кой-ни­будь выход, ко­то­рый поз­во­лил бы мне ска­зать «да» мисс Ве­рин­дер, не по­вре­див услу­ге, ко­то­рую я обя­зан ока­зать ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну Блэку.

* * *

Два часа. — Толь­ко что вер­нул­ся со сво­е­го ме­ди­цин­ско­го осмот­ра, ра­зу­ме­ет­ся по­бы­вав пре­жде в го­сти­ни­це.

Со­об­ще­ние ми­сте­ра Блэка о про­ве­ден­ной ночи то же, что и вчера. Сон его был пре­ры­ви­стый, но се­год­ня он менее бес­по­ко­ен, по­то­му что спал вчера после обеда. Этот по­сле­обе­ден­ный сон, без со­мне­ния, был ре­зуль­та­том про­гул­ки вер­хом, ко­то­рую я ему по­со­ве­то­вал. Боюсь, что дол­жен пре­кра­тить этот жи­ви­тель­ный мо­ци­он на све­жем воз­ду­хе. Ему не сле­ду­ет быть вполне здо­ро­вым, как не сле­ду­ет быть и со­всем боль­ным.

Он еще не по­лу­чил из­ве­стий от ми­сте­ра Бреф­фа. Он с нетер­пе­ни­ем хотел узнать, не по­лу­чил ли я от­ве­та от мисс Ве­рин­дер.

Я рас­ска­зал ему толь­ко то, что мне было раз­ре­ше­но, и не более того.

Со­вер­шен­но бес­по­лез­но при­ду­мы­вать пред­ло­ги, чтобы не по­ка­зать ему это пись­мо. Он ска­зал мне с го­ре­чью — бед­няж­ка! — что по­ни­ма­ет де­ли­кат­ность, ме­ша­ю­щую мне по­ка­зать пись­мо.

— Она со­гла­ша­ет­ся, ра­зу­ме­ет­ся, из веж­ли­во­сти и чув­ства спра­вед­ли­во­сти, — ска­зал он. — Но она оста­ет­ся при своем мне­нии обо мне и ждет ре­зуль­та­та.

Мне очень хо­те­лось на­мек­нуть ему, что он сей­час так же неспра­вед­лив к ней, как она была неспра­вед­ли­ва к нему. Но, по­раз­мыс­лив, я не за­хо­тел ли­шить ее двой­но­го на­сла­жде­ния — уди­вить и про­стить его.

По­се­ще­ние мое было очень ко­рот­ким. После вче­раш­ней ночи я вы­нуж­ден был от­ка­зать­ся от при­е­ма опи­ума. Неиз­беж­ные по­след­стви­ем было то, что бо­лезнь, гнез­дя­ща­я­ся во мне, опять одер­жа­ла верх. Я по­чув­ство­вал при­бли­же­ние при­пад­ка и по­спеш­но ушел, чтобы не ис­пу­гать и не огор­чить ми­сте­ра Блэка.

При­па­док про­дол­жал­ся на этот раз толь­ко чет­верть часа и оста­вил во мне до­воль­но сил, чтобы про­дол­жать мою ра­бо­ту.

* * *

Пять часов. — Я на­пи­сал ответ мисс Ве­рин­дер.

План, пред­ло­жен­ный мною, если толь­ко она со­гла­сит­ся на него, учи­ты­ва­ет ин­те­ре­сы обеих сто­рон. Спер­ва я при­вел все до­во­ды про­тив встре­чи ее с ми­сте­ром Бл­эком до опыта, а потом по­со­ве­то­вал ей при­е­хать тайно в тот вечер, когда мы будем про­из­во­дить самый опыт. Вы­ехав из Лон­до­на с по­сле­обе­ден­ным по­ез­дом, она может при­уро­чить свой при­езд к де­вя­ти часам ве­че­ра. Я решил к этому вре­ме­ни про­во­дить ми­сте­ра Блэка в его спаль­ню и, таким об­ра­зом, дать воз­мож­ность мисс Ве­рин­дер прой­ти в свои ком­на­ты до того, как будет при­нят опиум. После того как это будет сде­ла­но, она смо­жет на­блю­дать за ре­зуль­та­том вме­сте со всеми нами. На сле­ду­ю­щее утро она по­ка­жет ми­сте­ру Блэку (если за­хо­чет) свою пе­ре­пис­ку со мною и удо­сто­ве­рит его, таким об­ра­зом, что он был оправ­дан в ее гла­зах пре­жде, чем была фак­ти­че­ски до­ка­за­на его неви­нов­ность.

В этом роде я на­пи­сал ей. Вот все, что я мог сде­лать се­год­ня. Зав­тра уви­жусь с ми­сте­ром Бет­те­ре­джем и дам ука­за­ния, как устро­ить дом.

* * *

Июня 18. — Опять опоз­дал зайти к ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну Блэку. Ужас­ная боль уси­ли­лась рано утром, и вслед за нею мною овла­де­ла на несколь­ко часов страш­ная сла­бость. Я пре­дви­жу, что, несмот­ря на раз­ру­ша­ю­щее дей­ствие, ока­зы­ва­е­мое опи­умом, мне при­дет­ся вер­нуть­ся к нему в сотый раз. Если бы я дол­жен был ду­мать толь­ко о самом себе, я пред­по­чел бы острую боль страш­ным снам. Но фи­зи­че­ское стра­да­ние ис­то­ща­ет меня. Если я до­пу­щу себя до пол­но­го из­не­мо­же­ния, кон­чит­ся тем, что я сде­ла­юсь бес­по­ле­зен ми­сте­ру Блэку в такое время, когда боль­ше всего буду ему нужен.

Было уже около часа, пре­жде чем я успел до­брать­ся се­год­ня в го­сти­ни­цу.

Это по­се­ще­ние, даже при моем бо­лез­нен­ном со­сто­я­нии, ока­за­лось весь­ма за­бав­ным бла­го­да­ря при­сут­ствию Га­б­ри­э­ля Бет­те­реджа.

Он был уже в ком­на­те, когда я вошел. Отой­дя к окну, он стал смот­реть в него, пока я за­да­вал обыч­ные во­про­сы сво­е­му па­ци­ен­ту. Ми­стер Блэк опять дурно спал и чув­ство­вал бес­сон­ни­цу се­год­ня утром го­раз­до силь­нее, чем чув­ство­вал ее до сих пор. Я спро­сил его, не по­лу­чал ли он из­ве­стий от ми­сте­ра Бреф­фа.

Он по­лу­чил пись­мо утром. Ми­стер Брефф вы­ска­зы­вал силь­ное неодоб­ре­ние плану, на ко­то­рый ре­шил­ся его друг и кли­ент по моему со­ве­ту. Это было нехо­ро­шо с его точки зре­ния, по­то­му что воз­буж­да­ло на­деж­ды, ко­то­рые могли не осу­ще­ствить­ся. Кроме того, что это было со­вер­шен­но непо­нят­но для него , это ка­за­лось шар­ла­тан­ством, вроде ме­сме­риз­ма, яс­но­ви­де­ния и тому по­доб­но­го. Это пе­ре­вер­нет вверх дном дом мисс Ве­рин­дер и кон­чит­ся тем, что рас­стро­ит самое мисс Ве­рин­дер.

Он рас­ска­зал об этом (не на­зы­вая имен) од­но­му зна­ме­ни­то­му врачу, и зна­ме­ни­тый врач улыб­нул­ся, по­ка­чал го­ло­вой и не ска­зал ни­че­го. Ос­но­вы­ва­ясь на всех этих при­чи­нах, ми­стер Брефф про­те­сто­вал про­тив на­ше­го плана.

Мой сле­ду­ю­щий во­прос от­но­сил­ся к ал­ма­зу. Пред­ста­вил ли стряп­чий ка­кое-ни­будь до­ка­за­тель­ство того, что алмаз в Лон­доне?

Нет, стряп­чий про­сто от­ка­зал­ся рас­суж­дать об этом. Он был уве­рен, что Лун­ный ка­мень за­ло­жен ми­сте­ру Лю­ке­ру. Его зна­ме­ни­тый от­сут­ству­ю­щий друг (никто не мог от­ри­цать того, что он иде­аль­но знал ха­рак­тер ин­ду­сов) был также уве­рен в этом. При дан­ных об­сто­я­тель­ствах и при мно­го­чис­лен­ных за­про­сах, уже сде­лан­ных ему, он дол­жен от­ка­зать­ся всту­пать в какие бы то ни было споры от­но­си­тель­но до­ка­за­тельств. Время само по­ка­жет, и ми­стер Брефф охот­но вы­ждет.

Было со­вер­шен­но ясно, если бы даже ми­стер Блэк не сде­лал это еще более ясным, за­ме­нив чте­ние пись­ма про­стым пе­ре­ска­зом его со­дер­жа­ния, что под всем этим та­и­лось недо­ве­рие лично ко мне . Под­го­тов­лен­ный к этому, я не был ни раз­до­са­до­ван, ни удив­лен. Я спро­сил ми­сте­ра Блэка, какое впе­чат­ле­ние про­из­вел на него про­тест его друга. Он с жаром от­ве­тил, что ни ма­лей­ше­го. После этого я по­лу­чил право вы­ки­нуть из го­ло­вы ми­сте­ра Бреф­фа, и сде­лал это.

На­сту­пи­ла пауза, и Га­б­ри­эль Бет­те­редж ото­шел от окна.

— Мо­же­те ли вы удо­сто­ить меня вашим вни­ма­ни­ем, сэр? — об­ра­тил­ся он ко мне.

— Я весь к вашим услу­гам, — от­ве­тил я.

Бет­те­редж взял стул и сел у стола. Он вынул боль­шую ста­рин­ную за­пис­ную книж­ку с ка­ран­да­шом та­ко­го же раз­ме­ра. Надев очки, он рас­крыл за­пис­ную книж­ку на пу­стой стра­ни­це и опять об­ра­тил­ся ко мне.

— Я про­жил, — ска­зал Бет­те­редж, су­ро­во глядя на меня, — почти пять­де­сят лет на служ­бе у по­кой­ной ми­ле­ди. До тех пор я был пажом на служ­бе у ста­ро­го лорда, ее отца. Мне те­перь около вось­ми­де­ся­ти лет, — все равно, сколь­ко имен­но. Счи­та­ют, что я имею зна­ние и опыт не хуже мно­гих. Чем же это кон­ча­ет­ся? Кон­ча­ет­ся, ми­стер Эзра Джен­нингс, фо­ку­са­ми над ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном Бл­эком, ко­то­рые будет про­из­во­дить по­мощ­ник док­то­ра по­сред­ством склян­ки с ла­уда­ну­мом, а меня, в моих пре­клон­ных летах, за­став­ля­ют быть по­мощ­ни­ком фо­кус­ни­ка!

Ми­стер Блэк за­хо­хо­тал. Я хотел за­го­во­рить, Бет­те­редж под­нял руку.

— Ни слова, ми­стер Джен­нингс! — ска­зал он. — Я не желаю слы­шать от вас, сэр, ни еди­но­го слова. У меня есть свои пра­ви­ла, слава богу! Если я по­лу­чу при­ка­за­ние срод­ни при­ка­за­нию из Бед­ла­ма, это ни­че­го не зна­чит. Пока я по­лу­чаю его от моего гос­по­ди­на или гос­по­жи, я по­ви­ну­юсь. Но я могу иметь свое соб­ствен­ное мне­ние, ко­то­рое, по­тру­ди­тесь вспом­нить, сов­па­да­ет также и с мне­ни­ем ми­сте­ра Бреф­фа, зна­ме­ни­то­го ми­сте­ра Бреф­фа! — ска­зал Бет­те­редж, воз­вы­шая голос, тор­же­ствен­но качая го­ло­вой и глядя на меня. — Все равно, я все-та­ки беру назад свое мне­ние. Моя ба­рыш­ня го­во­рит: «Сде­лай­те это», и я го­во­рю: «Мисс, будет сде­ла­но». Вот я здесь, с книж­кой и с ка­ран­да­шом, — он очи­нен не так хо­ро­шо, как я мог бы по­же­лать, по если хри­сти­ане ли­ша­ют­ся рас­суд­ка, кто может ожи­дать, чтобы ка­ран­да­ши оста­ва­лись остры? Да­вай­те мне ваши при­ка­за­ния, ми­стер Джен­нингс. Я за­пи­шу их, сэр. Я ре­шил­ся не от­сту­пать от них ни на волос. Я сле­пой агент, вот я кто. Сле­пой агент! — по­вто­рил Бет­те­редж, на­хо­дя необык­но­вен­ное на­сла­жде­ние в этом опре­де­ле­нии, дан­ном са­мо­му себе.

— Мне очень жаль, — начал я, — что мы с вами не со­гла­ша­ем­ся…

— Не вме­ши­вай­те меня в это дело! — пе­ре­бил Бет­те­редж. — Речь идет не о со­гла­сии, а о по­ви­но­ве­нии. Да­вай­те ваши при­ка­за­ния, сэр, да­вай­те при­ка­за­ния!

— Я хочу, чтобы неко­то­рые части дома были снова от­кры­ты, — начал я, — и меб­ли­ро­ва­ны точь-в-точь так, как они были в про­шлом году.

Бет­те­редж лиз­нул язы­ком плохо очи­нен­ный ка­ран­даш.

— На­зо­ви­те эти части, ми­стер Джен­нингс, — ска­зал он над­мен­но.

— Во-пер­вых, холл у глав­ной лест­ни­цы.

— Во-пер­вых, холл, — на­пи­сал Бет­те­редж. — Невоз­мож­но меб­ли­ро­вать его, сэр, как он был меб­ли­ро­ван в про­шлом году…

— По­че­му?

— По­то­му что в про­шлом году, ми­стер Джен­нингс, там сто­я­ло чу­че­ло ко­бу­за. Когда гос­по­да уеха­ли, ко­бу­за унес­ли вме­сте с дру­ги­ми ве­ща­ми. Когда ко­бу­за уно­си­ли, он лоп­нул.

— Если так, ис­клю­чим ко­бу­за.

Бет­те­редж за­пи­сал ис­клю­че­ние.

— «Холл дол­жен быть меб­ли­ро­ван, как в про­шлом году. Толь­ко ис­клю­чить лоп­нув­ше­го ко­бу­за». По­жа­луй­ста, про­дол­жай­те, ми­стер Джен­нингс.

— Разо­стлать ковер на лест­ни­цах, как пре­жде.

— «Разо­стлать ковер на лест­ни­цах, как пре­жде». Очень жалею, что опять дол­жен об­ма­нуть ваши ожи­да­ния, сэр. Но и этого сде­лать нель­зя.

— По­че­му же?

— По­то­му что че­ло­век, рас­сти­лав­ший ковры, умер, ми­стер Джен­нингс, а по­доб­но­го ему в ис­кус­стве рас­сти­лать ковры, обой­ди хоть всю Ан­глию, не най­дешь!

— Очень хо­ро­шо. Мы долж­ны по­ста­рать­ся найти луч­ше­го че­ло­ве­ка во всей Ан­глии после него.

Бет­те­редж за­пи­сал, а я про­дол­жал де­лать рас­по­ря­же­ния.

— Го­сти­ная мисс Ве­рин­дер долж­на быть вос­ста­нов­ле­на со­вер­шен­но в таком виде, в каком она была в про­шлом году. Также и ко­ри­дор, ве­ду­щий из го­сти­ной на первую пло­щад­ку. Также и вто­рой ко­ри­дор, ве­ду­щий со вто­рой пло­щад­ки в спаль­ни хо­зя­ев. Также спаль­ня, за­ни­ма­е­мая в июне про­шло­го года ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном Бл­эком.

Тупой ка­ран­даш Бет­те­реджа сле­до­вал доб­ро­со­вест­но за каж­дым моим сло­вом.

— Про­дол­жай­те, сэр, — ска­зал он с сар­до­ни­че­ской важ­но­стью. — Мой ка­ран­даш кое-что еще не до­пи­сал.

Я от­ве­тил ему, что у меня боль­ше нет ни­ка­ких рас­по­ря­же­ний.

— Сэр, — ска­зал Бет­те­редж, — в таком слу­чае раз­ре­ши­те, — я сам от себя при­бав­лю пункт или два.

Он рас­крыл за­пис­ную книж­ку на новой стра­ни­це и еще раз лиз­нул неис­то­щи­мый ка­ран­даш.

— Я желаю знать, — начал он, — могу я или нет умыть руки…

— Ко­неч­но, мо­же­те, — ска­зал ми­стер Блэк. — Я по­зво­ню слуге.

— …сло­жить с себя от­вет­ствен­ность, — про­дол­жал Бет­те­редж, с преж­ней невоз­му­ти­мо­стью про­дол­жая не за­ме­чать в ком­на­те ни­ко­го, кроме меня. — Нач­нем с го­сти­ной мисс Ве­рин­дер. Когда мы сни­ма­ли ковер в про­шлом году, ми­стер Джен­нингс, мы нашли огром­ное ко­ли­че­ство бу­ла­вок. Дол­жен я снова по­ло­жить бу­лав­ки?

— Ко­неч­но, нет.

Бет­те­редж тут же за­пи­сал эту уступ­ку.

— Те­перь о пер­вом ко­ри­до­ре, — про­дол­жал он. — Когда мы сни­ма­ли укра­ше­ния в этой части дома, мы унес­ли ста­тую тол­сто­го ре­бен­ка на­ги­шом, обо­зна­чен­но­го в ка­та­ло­ге дома «Ку­пи­до­ном, богом любви». В про­шлом году у пего было два крыла в мя­си­стой части плеч. Я недо­гля­дел, и он по­те­рял одно крыло. Дол­жен я от­ве­чать за крыло ку­пи­до­на?

Я опять сде­лал ему уступ­ку, а Бет­те­редж опять за­пи­сал.

— Пе­рей­дем ко вто­ро­му ко­ри­до­ру, — про­дол­жал он. — В про­шлом году в нем не было ни­че­го, кроме две­рей, и я со­зна­юсь, что душа у меня спо­кой­на толь­ко от­но­си­тель­но этой части дома. Что ка­са­ет­ся спаль­ни ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, то, если ей надо при­дать ее преж­ний вид, желал бы я знать, кто дол­жен взять на себя от­вет­ствен­ность за то, чтобы под­дер­жи­вать в ней по­сто­ян­ный бес­по­ря­док, как бы часто ни вос­ста­нав­ли­вал­ся по­ря­док, — здесь пан­та­ло­ны, тут по­ло­тен­це, фран­цуз­ские ро­ма­ны там и тут, — я го­во­рю, кто дол­жен дер­жать в неопрят­но­сти ком­на­ту ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, он или я?

Ми­стер Блэк объ­явил, что он возь­мет на себя всю от­вет­ствен­ность за это с ве­ли­чай­шим удо­воль­стви­ем. Бет­те­редж упор­но от­ка­зы­вал­ся слу­шать раз­ре­ше­ние за­труд­не­ния с этой сто­ро­ны, пре­жде чем он по­лу­чил мое со­гла­сие и одоб­ре­ние. Я при­нял пред­ло­же­ние ми­сте­ра Блэка, и Бет­те­редж сде­лал по­след­нюю за­пись в своей книж­ке.

— За­хо­ди­те к нам, когда хо­ти­те, ми­стер Джен­нингс, на­чи­ная с зав­траш­не­го дня, — ска­зал он, вста­вая. — Вы най­де­те меня за ра­бо­той с нуж­ны­ми по­мощ­ни­ка­ми. Я по­чти­тель­но бла­го­да­рю вас, сэр, за то, что вы оста­ви­ли без вни­ма­ния чу­че­ло ко­бу­за и ку­пи­до­но­во крыло, также и за то, что вы сняли с меня вся­кую от­вет­ствен­ность от­но­си­тель­но бу­ла­вок на ковре и бес­по­ряд­ка в ком­на­те ми­сте­ра Фр­эн­кли­на. Как слуга, я глу­бо­ко обя­зан вам. Как че­ло­век, я счи­таю это вашей при­хо­тью и вос­стаю про­тив ва­ше­го опыта, ко­то­рый счи­таю об­ма­ном чувств и за­пад­ней. Не бой­тесь, чтобы мои чув­ства че­ло­ве­ка по­ме­ша­ли моему долгу слуги. Ваши рас­по­ря­же­ния будут ис­пол­не­ны, сэр, будут ис­пол­не­ны! Если это кон­чит­ся по­жа­ром в доме, я не пошлю за по­жар­ны­ми, пока вы не по­зво­ни­те в ко­ло­коль­чик и не при­ка­же­те по­слать!

С этим про­щаль­ным уве­ре­ни­ем он по­кло­нил­ся и вышел из ком­на­ты.

— Как вы ду­ма­е­те, можем мы по­ло­жить­ся на него? — спро­сил я.

— Без­услов­но, — от­ве­тил ми­стер Блэк. — Когда мы вой­дем в дом, мы уви­дим, что он ни­че­го не по­за­был и ничем не пре­не­брег.

* * *

Июня 19. — Еще про­тест про­тив на­ше­го плана! На этот раз от дамы.

С утрен­ней поч­той при­шло два пись­ма на мое имя. Одно от мисс Ве­рин­дер, самым лю­без­ным об­ра­зом со­гла­шав­шей­ся на пред­ло­жен­ный мною план. Дру­гое от дамы, в доме ко­то­рой она живет, мис­сис Мер­ри­дью.

Мис­сис Мер­ри­дью кла­ня­ет­ся и не пре­тен­ду­ет на по­ни­ма­ние пред­ме­та, о ко­то­ром я пе­ре­пи­сы­ва­юсь с мисс Ве­рин­дер, в его на­уч­ном зна­че­нии. С точки зре­ния об­ще­ствен­но­го зна­че­ния, од­на­ко, она чув­ству­ет себя впра­ве вы­ра­зить свое мне­ние. Ве­ро­ят­но, мне неиз­вест­но, так ду­ма­ет мис­сис Мер­ри­дью, что мисс Ве­рин­дер всего лишь де­вят­на­дцать лет. Поз­во­лить мо­ло­дой де­вуш­ке в такие годы при­сут­ство­вать без ком­па­ньон­ки в доме, пол­ном муж­чин, ко­то­рые будут про­из­во­дить ме­ди­цин­ский опыт, есть на­ру­ше­ние при­ли­чия, ко­то­ро­го мис­сис Мер­ри­дью до­пу­стить не может. Она чув­ству­ет, что ее долг по­жерт­во­вать сво­и­ми лич­ны­ми удоб­ства­ми и по­ехать с мисс Ве­рин­дер в Йорк­шир. Она про­сит, чтоб я по­ду­мал об этом, так как мисс Ве­рин­дер не хочет ру­ко­вод­ство­вать­ся ни­чьим мне­ни­ем, кроме моего. Может быть, ее при­сут­ствие не так необ­хо­ди­мо, и одно мое слово осво­бо­ди­ло бы мис­сис Мер­ри­дью и меня от весь­ма непри­ят­ной от­вет­ствен­но­сти.

В пе­ре­во­де на про­стой ан­глий­ский язык эти веж­ли­вые слова озна­ча­ют, как я по­ни­маю, что мис­сис Мер­ри­дью смер­тель­но бо­ит­ся мне­ния света. К несча­стью, она об­ра­ти­лась с ними к та­ко­му че­ло­ве­ку, ко­то­рый мень­ше всех на свете ува­жа­ет это мне­ние. Я не об­ма­ну ожи­да­ний мисс Ве­рин­дер, я не стану от­кла­ды­вать по­пыт­ку при­ми­рить мо­ло­дых людей, ко­то­рые любят друг друга и слиш­ком долго были раз­лу­че­ны. Если пе­ре­ве­сти эти про­стые ан­глий­ские вы­ра­же­ния на язык веж­ли­вых услов­но­стей, то смысл будет такой: ми­стер Джен­нингс имеет честь кла­нять­ся мис­сис Мер­ри­дью и со­жа­ле­ет, что не может ни­че­го более сде­лать.

Ми­стер Блэк чув­ству­ет себя се­год­ня утром по-преж­не­му. Мы ре­ши­ли не ме­шать Бет­те­реджу и се­год­ня еще не за­хо­дить в дом. Успе­ем сде­лать наш пер­вый осмотр и зав­тра.

* * *

Июня 20. — Ми­стер Блэк на­чи­на­ет чув­ство­вать по­сто­ян­ную тре­во­гу по ночам. Чем ско­рее ком­на­ты будут при­ве­де­ны в преж­ний вид, тем лучше.

Се­год­ня утром, когда мы шли с ним домой, он по­со­ве­то­вал­ся со мною с неко­то­рой нере­ши­тель­но­стью и с нерв­ным нетер­пе­ни­ем по по­во­ду пись­ма (пе­ре­слан­но­го ему из Лон­до­на), ко­то­рое он по­лу­чил от сы­щи­ка Каффа.

Сыщик пишет из Ир­лан­дии. Он со­об­ща­ет, что по­лу­чил (от своей эко­ном­ки) ви­зит­ную кар­точ­ку и за­пис­ку, ко­то­рую ми­стер Блэк оста­вил в его доме близ Дор­кин­га, и уве­дом­ля­ет, что, по всей ве­ро­ят­но­сти, вер­нет­ся в Ан­глию через неде­лю и даже рань­ше. А пока он про­сит, чтобы ми­стер Блэк объ­яс­нил ему, по ка­ко­му по­во­ду он же­ла­ет го­во­рить с ним о Лун­ном камне. Если ми­стер Блэк может убе­дить его, что он сде­лал се­рьез­ную ошиб­ку в про­шло­год­нем след­ствии, он будет счи­тать своею обя­зан­но­стью (после щед­ро­го воз­на­граж­де­ния, по­лу­чен­но­го от по­кой­ной леди Ве­рин­дер) от­дать себя в рас­по­ря­же­ние этого джентль­ме­на. Если нет, он про­сит поз­во­ле­ния остать­ся в своем уеди­не­нии, среди мир­ных удо­воль­ствий де­ре­вен­ской жизни.

Про­чтя это пись­мо, я без ма­лей­ше­го ко­ле­ба­ния по­со­ве­то­вал ми­сте­ру Блэку со­об­щить сы­щи­ку Каффу обо всем, что про­изо­шло после пре­кра­ще­ния след­ствия в про­шлом году, и предо­ста­вить ему са­мо­му со­ста­вить за­клю­че­ние на ос­но­ва­нии фак­тов.

По­ду­мав немно­го, я также по­со­ве­то­вал при­гла­сить сы­щи­ка Каффа при­сут­ство­вать при опыте, если он успе­ет вер­нуть­ся в Ан­глию к тому вре­ме­ни. Он, во вся­ком слу­чае, был бы дра­го­цен­ным сви­де­те­лем и, если бы мое мне­ние, что алмаз спря­тан в ком­на­те ми­сте­ра Блэка, ока­за­лось невер­ным, совет сы­щи­ка мог бы быть очень важ­ным для даль­ней­ших дей­ствий, в ко­то­рых я уже не мог участ­во­вать. Это по­след­нее со­об­ра­же­ние, по-ви­ди­мо­му, за­ста­ви­ло ре­шить­ся ми­сте­ра Блэка. Он обе­щал по­сле­до­вать моему со­ве­ту.

Когда мы стали подъ­ез­жать к дому, стук мо­лот­ка до­ка­зал нам, что дело по­дви­га­ет­ся.

Бет­те­редж, на­дев­ший по этому слу­чаю крас­ный ры­бац­кий кол­пак и зе­ле­ный пе­ред­ник из бязи, встре­тил нас в пе­ред­ней. Уви­дев меня, он вынул за­пис­ную книж­ку и ка­ран­даш и непре­мен­но на­ста­и­вал на том, чтобы за­пи­сать все, что я ему буду го­во­рить. Куда бы мы ни смот­ре­ли, мы на­хо­ди­ли, как и пред­ска­зы­вал ми­стер Блэк, что ра­бо­та по­дви­га­ет­ся так быст­ро и так ра­зум­но, как толь­ко можно было по­же­лать. Но в ниж­нем зале и в ком­на­те мисс Ве­рин­дер мно­гое еще нужно было сде­лать; ка­за­лось со­мни­тель­ным, будет ли дом готов к концу неде­ли.

По­здра­вив Бет­те­реджа с до­стиг­ну­ты­ми успе­ха­ми (он упор­но за­пи­сы­вал все каж­дый раз, как толь­ко я рас­кры­вал рот, от­ка­зы­ва­ясь в то же время об­ра­тить хотя бы ма­лей­шее вни­ма­ние на слова ми­сте­ра Блэка) и обе­щав прий­ти опять по­смот­реть дня через два, мы уже со­би­ра­лись выйти из дома через чер­ный ход. Но пре­жде чем мы вышли из ниж­не­го ко­ри­до­ра, меня оста­но­вил Бет­те­редж, когда я про­хо­дил мимо двери его ком­на­ты.

— Могу ли я ска­зать вам слова два на­едине? — спро­сил он та­ин­ствен­ным ше­по­том.

Я, ра­зу­ме­ет­ся, со­гла­сил­ся. Ми­стер Блэк вышел по­до­ждать меня в саду, пока я про­шел с Бет­те­ре­джем в его ком­на­ту. Я ожи­дал прось­бы о ка­ких-ни­будь новых уступ­ках вслед за чу­че­лом ко­бу­за и ку­пи­до­но­вым кры­лом. Но к моему ве­ли­чай­ше­му удив­ле­нию, Бет­те­редж по­ло­жил руку на стол и задал мне стран­ный во­прос:

— Ми­стер Джен­нингс, зна­ко­мы ли вы с Ро­бин­зо­ном Крузо?

Я от­ве­тил, что читал «Ро­бин­зо­на Крузо» в дет­стве.

— И с того вре­ме­ни не чи­та­ли? — спро­сил Бет­те­редж.

— С того вре­ме­ни не читал.

Он от­сту­пил на несколь­ко шагов и по­смот­рел на меня с вы­ра­же­ни­ем со­стра­да­тель­но­го лю­бо­пыт­ства и суе­вер­но­го стра­ха.

— Он не читал «Ро­бин­зо­на Крузо» с дет­ства, — ска­зал Бет­те­редж, го­во­ря сам с собой. — По­смот­рим, по­ра­зит ли его «Ро­бин­зон Крузо» те­перь!

Он от­крыл шкап, сто­яв­ший в углу, и вынул гряз­ную, ис­тре­пан­ную книгу, от ко­то­рой силь­но за­пах­ло та­ба­ком, когда он стал пе­ре­ли­сты­вать стра­ни­цы.

Найдя нуж­ное место, он по­про­сил меня по­дой­ти к нему в угол, бор­мо­ча про себя все тем же та­ин­ствен­ным го­ло­сом.

— Что ка­са­ет­ся этого ва­ше­го фо­кус-по­ку­са с ла­уда­ну­мом и ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном Бл­эком, — начал он, — пока ра­бо­чие в доме, мои обя­зан­но­сти слуги одо­ле­ва­ют во мне чув­ства че­ло­ве­ка. Когда ра­бо­чие ухо­дят, чув­ства че­ло­ве­ка одо­ле­ва­ют во мне долг слуги. Очень хо­ро­шо. Про­шлой ночью, ми­стер Джен­нингс, в го­ло­ве у меня креп­ко за­се­ло, что это ваше новое ме­ди­цин­ское пред­при­я­тие кон­чит­ся дурно. Если бы я под­дал­ся тай­но­му вну­ше­нию, я сво­и­ми ру­ка­ми снова унес бы ме­бель из ком­нат и на сле­ду­ю­щее утро разо­гнал бы ра­бо­чих.

— С удо­воль­стви­ем узнаю из того, что я видел на­вер­ху, — ска­зал я, — что вы усто­я­ли про­тив тай­но­го вну­ше­ния.

— «Усто­ял» — не то слово, — от­ве­тил Бет­те­редж. — Я бо­рол­ся, сэр, с без­молв­ны­ми по­буж­де­ни­я­ми души моей, тол­кав­ши­ми меня в одну сто­ро­ну, и пи­сан­ны­ми при­ка­за­ни­я­ми в моей за­пис­ной книж­ке, тол­кав­ши­ми в дру­гую, пока, — с поз­во­ле­ния ска­зать, — меня не бро­си­ло в хо­лод­ный пот. В этом страш­ном ду­шев­ном рас­строй­стве и те­лес­ном рас­слаб­ле­нии, к ка­ко­му сред­ству я об­ра­тил­ся? К сред­ству, сэр, ко­то­рое ни разу еще мне не из­ме­ни­ло за по­след­ние трид­цать лет и даже боль­ше — к Этой Книге !

Он уда­рил по книге ла­до­нью, и при этом рас­про­стра­нил­ся еще более силь­ный запах та­ба­ка.

— Что я нашел здесь, — про­дол­жал Бет­те­редж, — на пер­вой же от­кры­той мною стра­ни­це? Страш­ное место, сэр, на стра­ни­це сто семь­де­сят вось­мой: «С этими и мно­ги­ми тому по­доб­ны­ми Раз­мыш­ле­ни­я­ми, я впо­след­ствии по­ста­вил себе за пра­ви­ло, что, когда бы ни нашел я эти тай­ные На­ме­ки или Ука­за­ния в Душе моей, вну­ша­ю­щие мне де­лать или не де­лать ка­кое-ли­бо пред­сто­я­щее мне Дело, идти или не идти пред­сто­я­щим мне путем, я ни­ко­гда не пре­ми­ну по­ви­но­вать­ся тай­но­му вну­ше­нию». Не сойти мне с места, ми­стер Джен­нингс, это были пер­вые слова, бро­сив­ши­е­ся мне в глаза имен­но в то самое время, когда я шел на­пе­ре­кор тай­но­му вну­ше­нию! Вы не ви­ди­те в этом ни­че­го необык­но­вен­но­го, сэр?

— Я вижу слу­чай­ное сте­че­ние об­сто­я­тельств — и более ни­че­го.

— Вы не чув­ству­е­те ни ма­лей­ше­го ко­ле­ба­ния, ми­стер Джен­нингс, от­но­си­тель­но этого ва­ше­го пред­при­я­тия?

— Ни ма­лей­ше­го.

Бет­те­редж при­сталь­но и молча по­смот­рел на меня. Он за­хлоп­нул книгу, запер ее опять в шкап чрез­вы­чай­но ста­ра­тель­но, по­вер­нул­ся и опять при­сталь­но по­смот­рел на меня. Потом за­го­во­рил.

— Сэр, — ска­зал он се­рьез­но, — мно­гое можно из­ви­нить че­ло­ве­ку, ко­то­рый с дет­ства не читал «Ро­бин­зо­на Крузо». Желаю вам всего доб­ро­го.

Он от­во­рил дверь с низ­ким по­кло­ном и дал мне воз­мож­ность от­пра­вить­ся в сад. Я встре­тил ми­сте­ра Блэка, воз­вра­щав­ше­го­ся в дом.

— Мо­же­те не рас­ска­зы­вать мне, что с вами слу­чи­лось, — ска­зал он. — Бет­те­редж пу­стил в ход свой по­след­ний ко­зырь, он сде­лал новое про­ро­че­ское от­кры­тие в «Ро­бин­зоне Крузо». Ува­жи­ли вы его лю­би­мую фан­та­зию? Нет? Вы по­ка­за­ли ему, что не ве­ри­те в «Ро­бин­зо­на Крузо»? Ми­стер Джен­нингс, вы упали во мне­нии Бет­те­реджа на­столь­ко низко, на­сколь­ко это воз­мож­но. Мо­же­те те­перь го­во­рить и де­лать, что вам угод­но, — вы уви­ди­те, что он не за­хо­чет те­рять с вами слов.

* * *

Июня 21. — Се­год­ня в моем днев­ни­ке до­ста­точ­но будет ко­рот­кой за­пи­си.

Ми­стер Блэк ни­ко­гда еще не про­во­дил такой пло­хой ночи. Я был вы­нуж­ден, про­тив своей воли, про­пи­сать ему ле­кар­ство. На людей с такой чув­стви­тель­ной ор­га­ни­за­ци­ей, как у него, ле­кар­ства дей­ству­ют, к сча­стью, очень быст­ро. Иначе я бо­ял­ся бы, что он ока­жет­ся со­вер­шен­но без сил, когда на­сту­пит время для опыта.

Что до меня са­мо­го, то после неболь­шо­го пе­ре­ры­ва в болях за по­след­ние два дня у меня снова сде­лал­ся се­год­ня утром при­па­док, о ко­то­ром не скажу ни­че­го, кроме того, что он за­ста­вил меня вер­нуть­ся к опи­уму. За­кры­ваю эту тет­радь и от­ме­ри­ваю себе пол­ный прием — пять­сот ка­пель.

* * *

Июня 22. — Наши на­деж­ды се­год­ня воз­рос­ли. Нерв­ное со­сто­я­ние ми­сте­ра Блэка за­мет­но умень­ши­лось. Он немно­го по­спал про­шлой ночью. Моя ночь по ми­ло­сти опи­ума была ночью че­ло­ве­ка оглу­шен­но­го. Не могу ска­зать, что я проснул­ся ны­неш­ним утром; более под­хо­дя­щее вы­ра­же­ние будет — я при­шел в себя.

Мы подъ­е­ха­ли к дому, по­смот­реть, все ли при­ве­де­но в преж­ний вид.

Зав­тра, в суб­бо­ту, все будет за­кон­че­но. Как пред­ска­зал ми­стер Блэк, Бет­те­редж не вы­ста­вил боль­ше ни­ка­ких новых пре­пят­ствий. С на­ча­ла до конца он со­хра­нял зло­ве­щую веж­ли­вость и мол­ча­ли­вость.

Мое ме­ди­цин­ское пред­при­я­тие (как его на­зы­ва­ет Бет­те­редж) долж­но те­перь неиз­беж­но быть от­ло­же­но до сле­ду­ю­ще­го по­не­дель­ни­ка. Зав­тра ве­че­ром ра­бот­ни­ки за­дер­жат­ся в доме до ночи. На сле­ду­ю­щий день уста­нов­лен­ная ти­ра­ния вос­крес­но­го дня, одно из учре­жде­ний этой сво­бод­ной стра­ны, так рас­пре­де­ли­ла по­ез­да, что невоз­мож­но при­гла­сить ко­го-ни­будь при­е­хать к нам из Лон­до­на. До по­не­дель­ни­ка нече­го боль­ше де­лать, как вни­ма­тель­но на­блю­дать за ми­сте­ром Бл­эком и дер­жать его, если воз­мож­но, в точно таком со­сто­я­нии, в каком я нашел его се­год­ня.

Я уго­во­рил его на­пи­сать ми­сте­ру Бреф­фу и на­сто­ять, чтобы тот при­сут­ство­вал в ка­че­стве сви­де­те­ля. Я на­роч­но вы­брал стряп­че­го, по­то­му что он силь­но предубеж­ден про­тив нас. Если нам удаст­ся убе­дить его , мы сде­ла­ем нашу по­бе­ду неоспо­ри­мой.

Ми­стер Блэк на­пи­сал также сы­щи­ку Каффу, а я по­слал несколь­ко строк мисс Ве­рин­дер. С ними и со ста­рым Бет­те­ре­джем, — ко­то­рый пред­став­ля­ет собой очень важ­ное лицо в се­мей­стве, — у нас будет до­ста­точ­но сви­де­те­лей, не счи­тая мис­сис Мер­ри­дью, если мис­сис Мер­ри­дью на­сто­ит на том, чтобы при­не­сти себя в жерт­ву мне­нию света.

* * *

Июня 23. — Месть опи­ума пре­сле­до­ва­ла меня про­шлую ночь. Вы­хо­да нет, я дол­жен тер­петь это, пока по­не­дель­ник не на­сту­пит и не прой­дет.

Ми­стер Блэк опять не со­всем здо­ров се­год­ня. Он при­знал­ся мне, что в два часа утра от­крыл ящик, в ко­то­рый спря­тал си­га­ры. Ему сто­и­ло боль­ших уси­лий за­пе­реть его снова. После этого он вы­бро­сил ключ из окна. Сто­рож при­нес его се­год­ня утром, найдя его на дне пу­стой ци­стер­ны. Я взял этот ключ себе до бу­ду­ще­го втор­ни­ка.

* * *

Июня 24. — Ми­стер Блэк и я сде­ла­ли про­дол­жи­тель­ную про­гул­ку в от­кры­той ко­ляс­ке. Мы оба по­чув­ство­ва­ли бла­го­твор­ное вли­я­ние мяг­ко­го лет­не­го воз­ду­ха. Я обе­дал с ним в го­сти­ни­це. К ве­ли­ко­му моему об­лег­че­нию, он, рас­стро­ен­ный и взвол­но­ван­ный се­год­ня утром, креп­ко про­спал два часа на ди­ване после обеда. Те­перь, если он и про­ве­дет плохо еще одну ночь, я уже не боюсь по­след­ствий.

* * *

Июня 25, по­не­дель­ник. — День опыта! Пять часов по­по­лу­дни. Мы толь­ко что пе­ре­еха­ли в дом.

Глав­ный и самый важ­ный во­прос — это здо­ро­вье ми­сте­ра Блэка.

На­сколь­ко я могу су­дить, он обе­ща­ет (в фи­зи­че­ском от­но­ше­нии) быть столь же вос­при­им­чи­вым к дей­ствию опи­ума се­год­ня, как был год тому назад. Он на­хо­дит­ся сей­час в со­сто­я­нии нерв­ной чув­стви­тель­но­сти, гра­ни­ча­щей с нерв­ным рас­строй­ством. Цвет лица его ме­ня­ет­ся бес­пре­стан­но; руки у него дро­жат. Он вздра­ги­ва­ет при вне­зап­ном шуме и при чьем-ни­будь неожи­дан­ном по­яв­ле­нии.

Все это по­след­ствия бес­сон­ни­цы, ко­то­рая, в свою оче­редь, про­ис­хо­дит от нерв­но­го со­сто­я­ния, вы­зван­но­го тем, что он вне­зап­но бро­сил ку­рить — при­выч­ку, до­ве­ден­ную до край­них пре­де­лов. Те же при­чи­ны дей­ству­ют на него те­перь, как дей­ство­ва­ли в про­шлом году, и по­след­ствия, по-ви­ди­мо­му, ока­жут­ся одни и те же. Про­длит­ся ли так до окон­ча­ния опыта? Со­бы­тия ночи долж­ны ре­шить этот во­прос.

Пока я пишу эти стро­ки, ми­стер Блэк за­бав­ля­ет­ся в зале, упраж­ня­ясь на би­льяр­де в раз­но­го рода уда­рах, как де­лы­вал неред­ко, гостя здесь в июне про­шло­го года. Я взял с собою свой днев­ник, от­ча­сти с целью за­пол­нить чем-ни­будь часы, ко­то­рые, ве­ро­ят­но, оста­нут­ся у меня неза­ня­ты­ми, от­ча­сти в на­деж­де, что может слу­чить­ся что-ни­будь, до­стой­ное быть от­ме­чен­ным.

Обо всем ли я упо­мя­нул до сих пор? Взгля­нув на вче­раш­ние за­мет­ки, вижу, что забыл на­пи­сать об утрен­ней почте. Вос­пол­ню сей­час этот про­бел, пре­жде чем пойду к ми­сте­ру Блэку.

Итак, я по­лу­чил несколь­ко строк от мисс Ве­рин­дер. Она со­би­ра­ет­ся при­е­хать с ве­чер­ним по­ез­дом, со­глас­но моему со­ве­ту. Мис­сис Мер­ри­дью на­сто­я­ла на том, чтобы ее со­про­вож­дать. В пись­ме есть лег­кий намек на неко­то­рое рас­строй­ство духа по­чтен­ной дамы, обыч­но на­хо­дя­щей­ся в от­лич­ном на­стро­е­нии, по­че­му она и нуж­да­ет­ся во вся­че­ском снис­хож­де­нии, как того тре­бу­ют ее годы и при­выч­ки. Я по­ста­ра­юсь в об­ра­ще­нии с мис­сис Мер­ри­дью под­ра­жать вы­держ­ке Бет­те­реджа в его об­ра­ще­нии со мною. Он встре­тил нас се­год­ня тор­же­ствен­но, об­ла­чен­ный в свое луч­шее чер­ное пла­тье, в на­крах­ма­лен­ном белом гал­сту­ке. Когда он взгля­ды­ва­ет в мою сто­ро­ну, он тот­час вспо­ми­на­ет, что я не пе­ре­чи­ты­вал «Ро­бин­зо­на Крузо» с са­мо­го дет­ства, и при всем своем по­чте­нии чув­ству­ет ко мне жа­лость.

Ми­стер Блэк тоже по­лу­чил вчера ответ от сво­е­го стряп­че­го. Ми­стер Брефф при­ни­ма­ет при­гла­ше­ние, од­на­ко с ого­вор­кою. Он видит на­сто­я­тель­ную необ­хо­ди­мость в том, чтобы при мисс Ве­рин­дер во время, как он вы­ра­жа­ет­ся бес­це­ре­мон­но, пред­по­ла­га­е­мо­го спек­так­ля на­хо­дил­ся муж­чи­на с из­вест­ною долею здра­во­го смыс­ла. Этим муж­чи­ною, за н