Уилки Коллинз: Лунный камень. Часть I

ПРО­ЛОГ

Штурм Се­рин­га­па­та­ма (1799)
(Пись­мо из фа­миль­но­го ар­хи­ва)

I

Я пишу эти стро­ки из Индии к моим род­ствен­ни­кам в Ан­глию, чтобы объ­яс­нить, по­че­му я от­ка­зал в дру­же­ском ру­ко­по­жа­тии ку­зе­ну моему, Джону Герн­ка­ст­лю. Мол­ча­ние мое по этому по­во­ду было ложно ис­тол­ко­ва­но чле­на­ми на­ше­го се­мей­ства, доб­ро­го мне­ния ко­то­рых я не хочу ли­шить­ся. Прошу их от­ло­жить свои вы­во­ды до тех пор, по­ку­да они не про­чтут мой рас­сказ. Даю чест­ное слово, что на­пи­шу стро­гую и без­услов­ную ис­ти­ну.

Тай­ное раз­но­гла­сие между мной и моим ку­зе­ном воз­ник­ло во время ве­ли­ко­го со­бы­тия, в ко­то­ром участ­во­ва­ли мы оба, — штур­ма Се­рин­га­па­та­ма под ко­ман­до­ва­ни­ем ге­не­ра­ла Бэрда 4 мая 1799 года.

Для того чтобы об­сто­я­тель­ства были вполне по­нят­ны, я дол­жен об­ра­тить­ся к пе­ри­о­ду, пред­ше­ство­вав­ше­му осаде, и к рас­ска­зам, хо­див­шим в нашем ла­ге­ре о дра­го­цен­ных ка­ме­ньях и гру­дах зо­ло­та, хра­нив­ших­ся в се­рин­га­па­там­ском двор­це.


II

Один из самых неве­ро­ят­ных рас­ска­зов от­но­сит­ся к жел­то­му ал­ма­зу — вещи, зна­ме­ни­той в оте­че­ствен­ных ле­то­пи­сях Индии.

Ста­рин­ней­шее из пре­да­ний гла­сит, что ка­мень этот укра­шал чело чет­ве­ро­ру­ко­го ин­дий­ско­го бога Луны. От­ча­сти по сво­е­му осо­бен­но­му цвету, от­ча­сти из-за ле­ген­ды — будто ка­мень этот под­чи­ня­ет­ся вли­я­нию укра­ша­е­мо­го им бо­же­ства и блеск его уве­ли­чи­ва­ет­ся и умень­ша­ет­ся с пол­но­лу­ни­ем и с ущер­бом луны — он по­лу­чил на­зва­ние, под ко­то­рым и до сих пор из­ве­стен в Индии, — Лун­но­го камня. Я слы­шал, что по­доб­ное суе­ве­рие неко­гда имело место и в Древ­ней Гре­ции и в Риме, от­но­сясь, од­на­ко же, не к ал­ма­зу, по­свя­щен­но­му бо­же­ству (как в Индии), а к по­лу­про­зрач­но­му камню низ­ше­го раз­ря­да, под­вер­жен­но­му вли­я­нию луны и точно так же по­лу­чив­ше­му от нее свое на­зва­ние, под ко­то­рым он и до­ныне из­ве­стен ми­не­ра­ло­гам на­ше­го вре­ме­ни.

При­клю­че­ния жел­то­го ал­ма­за на­чи­на­ют­ся с один­на­дца­то­го сто­ле­тия хри­сти­ан­ской эры.

В ту эпоху ма­го­ме­тан­ский за­во­е­ва­тель Ма­хмуд Газни вторг­ся в Индию, овла­дел свя­щен­ным го­ро­дом Сом­на­ут и за­хва­тил со­кро­ви­ща зна­ме­ни­то­го храма, несколь­ко сто­ле­тий при­вле­кав­ше­го ин­дий­ских бо­го­моль­цев и по­чи­тав­ше­го­ся чудом Во­сто­ка.

Из всех бо­жеств, ко­то­рым по­кло­ня­лись в этом храме, один бог Лупы избег алч­но­сти ма­го­ме­тан­ских по­бе­ди­те­лей. Охра­ня­е­мый тремя бра­ми­на­ми, непри­кос­но­вен­ный идол с жел­тым ал­ма­зом во лбу был пе­ре­ве­зен ночью во вто­рой по зна­че­нию свя­щен­ный город Индии — Бе­на­рес.

Там, в новом ка­пи­ще — в чер­то­ге, укра­шен­ном дра­го­цен­ны­ми ка­ме­нья­ми, под сво­да­ми, по­ко­я­щи­ми­ся на зо­ло­тых ко­лон­нах, был по­ме­щен бог Луны, став­ший вновь пред­ме­том по­кло­не­ния. В ночь, когда ка­пи­ще было до­стро­е­но, Виш­ну-зи­жди­тель явил­ся будто бы во сне трем бра­ми­нам. Он вдох­нул свое ды­ха­ние в алмаз, укра­шав­ший чело идола, и бра­ми­ны пали перед ним на ко­ле­на и за­кры­ли лицо одеж­дой. Вишну по­ве­лел, чтобы Лун­ный ка­мень охра­нял­ся тремя жре­ца­ми день и ночь, до скон­ча­ния века. Бра­ми­ны пре­кло­ни­лись перед бо­же­ствен­ной волей. Вишну пред­ска­зал несча­стье тому дерз­но­вен­но­му, кто осме­лит­ся за­вла­деть свя­щен­ным кам­нем, и всем его по­том­кам, к ко­то­рым ка­мень пе­рей­дет после него. Бра­ми­ны ве­ле­ли за­пи­сать это пред­ска­за­ние на вра­тах свя­ти­ли­ща зо­ло­ты­ми бук­ва­ми.

Век про­хо­дил за веком, и из по­ко­ле­ния в по­ко­ле­ние пре­ем­ни­ки трех бра­ми­нов день и ночь охра­ня­ли дра­го­цен­ный Лун­ный ка­мень. Век про­хо­дил за веком, пока в на­ча­ле во­сем­на­дца­то­го сто­ле­тия хри­сти­ан­ской эры не во­ца­рил­ся Ауранг­зеб, мон­голь­ский им­пе­ра­тор. По его при­ка­зу храмы по­клон­ни­ков Брамы были снова пре­да­ны гра­бе­жу и ра­зо­ре­нию, ка­пи­ще чет­ве­ро­ру­ко­го бога осквер­не­но умерщ­вле­ни­ем свя­щен­ных жи­вот­ных, идолы раз­би­ты на куски, а Лун­ный ка­мень по­хи­щен одним из во­е­на­чаль­ни­ков Ауранг­зеба.

Не бу­дучи в со­сто­я­нии воз­вра­тить свое по­те­рян­ное со­кро­ви­ще силой, три жре­ца-хра­ни­те­ля, пе­ре­одев­шись, сле­ди­ли за ним. Одно по­ко­ле­ние сме­ня­лось дру­гим; воин, со­вер­шив­ший свя­то­тат­ство, погиб ужас­ной смер­тью; Лун­ный ка­мень пе­ре­хо­дил, при­но­ся с собой про­кля­тье, от од­но­го неза­кон­но­го вла­дель­ца к дру­го­му, и, несмот­ря на все слу­чай­но­сти и пе­ре­ме­ны, пре­ем­ни­ки трех жре­цов-хра­ни­те­лей про­дол­жа­ли сле­дить за своим со­кро­ви­щем, в ожи­да­нии того дня, когда воля Виш­ну-зи­жди­те­ля воз­вра­тит им их свя­щен­ный ка­мень. Так про­дол­жа­лось до по­след­не­го года во­сем­на­дца­то­го сто­ле­тия. Алмаз пе­ре­шел во вла­де­ние Типпу, се­рин­га­па­там­ско­го сул­та­на, ко­то­рый вста­вил его, как укра­ше­ние, в ру­ко­ят­ку сво­е­го кин­жа­ла и хра­нил среди дра­го­цен­ней­ших со­кро­вищ своей ору­жей­ной па­ла­ты. Даже тогда — в самом двор­це сул­та­на — три жре­ца-хра­ни­те­ля тайно про­дол­жа­ли охра­нять алмаз. В свите Типпу на­хо­ди­лись три чу­же­зем­ца, за­слу­жив­шие до­ве­рие сво­е­го вла­сте­ли­на, пе­рей­дя (может быть, при­твор­но) в ма­го­ме­тан­скую веру; по слу­хам, это-то и были пе­ре­оде­тые жрецы.


III

Так рас­ска­зы­ва­ли в нашем ла­ге­ре фан­та­сти­че­скую ис­то­рию Лун­но­го камня.

Она не про­из­ве­ла се­рьез­но­го впе­чат­ле­ния ни на кого из нас, кроме моего ку­зе­на, — лю­бовь к чу­дес­но­му за­ста­ви­ла его по­ве­рить этой ле­ген­де. В ночь перед штур­мом Се­рин­га­па­та­ма он самым неле­пым об­ра­зом рас­сер­дил­ся на меня и на дру­гих за то, что мы на­зва­ли ее бас­ней. Воз­ник глу­пей­ший спор, и несчаст­ный ха­рак­тер Герн­каст­ля за­ста­вил его выйти из себя. Со свой­ствен­ной ему хваст­ли­во­стью он объ­явил, что если ан­глий­ская армия возь­мет Се­рин­га­па­там, то мы уви­дим алмаз на его паль­це. Гром­кий хохот встре­тил эту вы­ход­ку, и тем дело и кон­чи­лось, как ду­ма­ли мы все.

Те­перь поз­воль­те мне пе­ре­не­сти вас ко дню штур­ма.

Кузен мой и я были раз­лу­че­ны при самом на­ча­ле при­сту­па. Я не видел его, когда мы пе­ре­прав­ля­лись через реку; не видел его, когда мы во­дру­зи­ли ан­глий­ское знамя на пер­вом про­ло­ме; не видел его, когда мы пе­ре­шли через ров и, за­во­е­вы­вая каж­дый шаг, вошли в город. Толь­ко в су­мер­ки, когда город был уже наш и ге­не­рал Бэрд сам нашел труп Типпу под кучей уби­тых, я встре­тил­ся с Герн­ка­с­тлем.

Мы оба были при­ко­ман­ди­ро­ва­ны к от­ря­ду, по­слан­но­му, по при­ка­за­нию ге­не­ра­ла, оста­но­вить гра­бе­жи и бес­по­ряд­ки, по­сле­до­вав­шие за нашей по­бе­дой.

Сол­да­ты пре­да­ва­лись страш­ным бес­чин­ствам, и, что еще хуже, они про­бра­лись в кла­до­вые двор­ца и раз­гра­би­ли зо­ло­то и дра­го­цен­ные ка­ме­нья. Я встре­тил­ся с моим ку­зе­ном на дворе перед кла­до­вы­ми, куда мы при­шли для того, чтобы во­дво­рить дис­ци­пли­ну среди наших сол­дат. Я сразу уви­дел, что пыл­кий Герн­ка­стль до край­но­сти воз­буж­ден ужас­ной рез­ней, через ко­то­рую мы про­шли.

По моему мне­нию, он был не спо­со­бен вы­пол­нить свою обя­зан­ность.

В кла­до­вых было много смя­те­ния и су­ма­то­хи, но на­си­лия я еще не видел.

Сол­да­ты бес­сла­ви­ли себя очень ве­се­ло, если можно так вы­ра­зить­ся.

Пе­ре­ки­ды­ва­ясь гру­бы­ми при­ба­ут­ка­ми и остро­та­ми, они вне­зап­но вспом­ни­ли, в лу­ка­вой шутке, ис­то­рию ал­ма­за. На­смеш­ли­вый крик: «А кто нашел Лун­ный ка­мень?» снова за­ста­вил утих­ший было гра­беж вспых­нуть в дру­гом месте. Пока я тщет­но ста­рал­ся вос­ста­но­вить по­ря­док, по­слы­шал­ся страш­ный вопль на дру­гом конце двора, и я тот­час по­бе­жал туда, опа­са­ясь ка­ко­го-ни­будь но­во­го бес­чин­ства.

Я по­до­шел к от­кры­той двери и на­ткнул­ся на тела двух мерт­вых ин­ду­сов, ле­жа­щие на по­ро­ге. (По одеж­де я узнал в них двор­цо­вых офи­це­ров.) Раз­дав­ший­ся снова крик за­ста­вил меня по­спе­шить в зда­ние, ко­то­рое ока­за­лось ору­жей­ной па­ла­той. Тре­тий индус, смер­тель­но ра­нен­ный, упал к ногам че­ло­ве­ка, сто­яв­ше­го ко мне спи­ной. Че­ло­век этот обер­нул­ся в ту ми­ну­ту, когда я вхо­дил, и я уви­дел Джона Герн­каст­ля, с фа­ке­лом в одной руке и с окро­вав­лен­ным кин­жа­лом в дру­гой. Когда он по­вер­нул­ся ко мне, ка­мень, вде­лан­ный в ру­ко­ят­ку кин­жа­ла, сверк­нул, как ог­нен­ная искра.

Уми­ра­ю­щий индус под­нял­ся на ко­ле­ни, ука­зал на кин­жал в руках Герн­каст­ля и, про­хри­пев на своем род­ном языке: «Про­кля­тие Лун­но­го камня на тебе и твоих по­том­ках!» — упал мерт­вый на землю.

Пре­жде чем я успел что-ни­будь сде­лать, сол­да­ты, сле­до­вав­шие за мною, вбе­жа­ли в па­ла­ту. Кузен мой, как су­ма­сшед­ший, бро­сил­ся к ним нав­стре­чу.

— Очи­сти­те по­ме­ще­ние, — за­кри­чал он мне, — и по­ставь­те у две­рей ка­ра­ул!

Когда Герн­ка­стль бро­сил­ся на сол­дат с фа­ке­лом и кин­жа­лом, они от­сту­пи­ли. Я по­ста­вил двух вер­ных че­ло­век из моего от­ря­да на часы у две­рей. Всю осталь­ную часть ночи я уже не встре­чал­ся с моим ку­зе­ном.

Рано утром гра­беж все еще про­дол­жал­ся, и ге­не­рал Бэрд пуб­лич­но, с ба­ра­бан­ным боем, объ­явил, что вся­кий вор, пой­ман­ный на месте пре­ступ­ле­ния, кто бы он ни был, будет по­ве­шен. При­сут­ствие по­ли­цей­ско­го офи­це­ра до­ка­зы­ва­ло, что ге­не­рал Бэрд не шутит, и в толпе, слу­шав­шей этот при­каз, я снова встре­тил­ся с Герн­ка­с­тлем.

Здо­ро­ва­ясь, он, по обык­но­ве­нию, про­тя­нул мне руку.

Я не ре­шил­ся по­дать ему свою.

— От­веть­те мне пре­жде, — ска­зал я, — каким об­ра­зом умер индус в ору­жей­ной па­ла­те и что зна­чи­ли его по­след­ние слова, когда он ука­зал на кин­жал в вашей руке?

— Индус умер, я по­ла­гаю, от смер­тель­ной раны, — от­ве­тил Герн­ка­стль. — А что озна­ча­ли его по­след­ние слова, я знаю так же мало, как и вы.

Я при­сталь­но по­смот­рел на него. Ярость, вла­дев­шая им на­ка­нуне, со­вер­шен­но утих­ла. Я решил дать ему воз­мож­ность оправ­дать­ся.

— Вы ни­че­го более не име­е­те ска­зать мне? — спро­сил я.

Он от­ве­чал:

— Ни­че­го.

Я по­вер­нул­ся к нему спи­ной, и с тех пор мы боль­ше не раз­го­ва­ри­ва­ли друг с дру­гом.


IV

Прошу пом­нить, что все здесь на­пи­сан­ное о моем ку­зене (если толь­ко не встре­тит­ся необ­хо­ди­мость пре­дать эти об­сто­я­тель­ства глас­но­сти) пред­на­зна­ча­ет­ся лишь для чле­нов нашей семьи. Герн­ка­стль не ска­зал ни­че­го та­ко­го, что могло бы дать мне повод для раз­го­во­ра с нашим пол­ко­вым ко­ман­ди­ром. Моего ку­зе­на не раз под­драз­ни­ва­ли ал­ма­зом те, кто пом­нил его бур­ную вспыш­ку перед штур­мом; но он мол­чал, вспо­ми­ная, оче­вид­но, об­сто­я­тель­ства, при ко­то­рых я за­стал его в ору­жей­ной па­ла­те. Но­си­лись слухи, что он на­ме­ре­вал­ся пе­рей­ти в дру­гой полк, — ве­ро­ят­но для того, чтобы рас­стать­ся со мною .

Прав­да это или нет, — но я не могу стать его об­ви­ни­те­лем по весь­ма ос­но­ва­тель­ной при­чине. Если я огла­шу все вы­ше­на­пи­сан­ное, у меня не будет ни­ка­ких до­ка­за­тельств, кроме мо­раль­ных. Я не толь­ко не могу до­ка­зать, что он убил двух ин­ду­сов, сто­яв­ших у две­рей, я не стану даже утвер­ждать, что он убил тре­тье­го, внут­ри по­ме­ще­ния, — по­то­му что не видел это соб­ствен­ны­ми гла­ва­ми.

Прав­да, я слы­шал слова уми­ра­ю­ще­го ин­ду­са, но, если мне воз­ра­зят, что они были пред­смерт­ным бре­дом, как я могу это опро­верг­нуть? Пусть наши род­ствен­ни­ки с той и дру­гой сто­ро­ны сами со­ста­вят себе мне­ние обо всем вы­ше­ска­зан­ном и решат, ос­но­ва­тель­но или нет от­вра­ще­ние, ко­то­рое я и по­ныне ис­пы­ты­ваю к этому че­ло­ве­ку.

Хоть я и не верю фан­та­сти­че­ской ин­дий­ской ле­ген­де об ал­ма­зе, но дол­жен со­знать­ся, что и сам не сво­бо­ден от неко­то­ро­го суе­ве­рия. Убеж­де­ние это или об­ман­чи­вый до­мы­сел, — псе равно, я по­ла­гаю, что пре­ступ­ле­ние вле­чет за собою кару. Я не толь­ко уве­рен в ви­нов­но­сти Герн­каст­ля, но и не со­мне­ва­юсь, что он по­жа­ле­ет, если оста­вил алмаз у себя, и что дру­гие тоже по­жа­ле­ют, взяв этот алмаз, если он от­даст его им.


ПО­ВЕСТ­ВО­ВА­НИЕ

ЧАСТЬ ПЕР­ВАЯ 
ПРО­ПА­ЖА АЛ­МА­ЗА (1848)

Со­бы­тия, рас­ска­зан­ные Га­б­ри­элем Бет­те­ре­джем, дво­рец­ким леди Джу­лии Ве­рин­дер


Глава 1


Рас­крой­те первую часть «Ро­бин­зо­на Крузо» на стра­ни­це сто два­дцать де­вя­той, и вы най­де­те сле­ду­ю­щие слова:

«Те­перь я вижу, хотя слиш­ком позд­но, как без­рас­суд­но пред­при­ни­мать ка­кое-ни­будь дело, не рас­счи­тав все его из­держ­ки и не рас­су­див, по нашим ли оно силам».

Толь­ко вче­раш­ний день рас­крыл я моего «Ро­бин­зо­на Крузо» на этом самом месте. Толь­ко се­год­ня утром, 21 мая 1850 года, при­шел ко мне пле­мян­ник ми­ле­ди, ми­стер Фр­эн­клин Блэк, и завел со мною такую речь.

— Бет­те­редж, — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин, — я был у на­ше­го ад­во­ка­та по по­во­ду неко­то­рых се­мей­ных дел, и, между про­чим, мы за­го­во­ри­ли о про­па­же ин­дий­ско­го ал­ма­за, слу­чив­шей­ся в доме тетки моей в Йорк­ши­ре. Стряп­чий по­ла­га­ет, — думаю так же и я, — что всю эту ис­то­рию сле­до­ва­ло бы за­пи­сать в ин­те­ре­сах ис­ти­ны, и чем ско­рее, тем лучше.

Не по­ни­мая еще его на­ме­ре­ния и счи­тая, что ради мира и спо­кой­ствия все­гда сле­ду­ет быть на сто­роне стряп­че­го, я ска­зал, что и я думаю точно так же. Ми­стер Фр­эн­клин про­дол­жал:

— Как вам из­вест­но, про­па­жа ал­ма­за бро­си­ла тень по­до­зре­ния на ре­пу­та­цию невин­ных людей. Па­мять невин­ных может по­стра­дать и впо­след­ствии, по недо­стат­ку пись­мен­ных фак­тов, к ко­то­рым могли бы при­бег­нуть те, кто будет жить после нас. Нет со­мне­ния, что эта наша стран­ная се­мей­ная ис­то­рия стоит того, чтобы о ней рас­ска­зать, и мне ка­жет­ся, Бет­те­редж, мы с ад­во­ка­том при­ду­ма­ли пра­виль­ный спо­соб, как это сде­лать.

Без вся­ко­го со­мне­ния, они при­ду­ма­ли пре­крас­но, но я еще не по­ни­мал, какое от­но­ше­ние имеет все это ко мне.

— Нам надо рас­ска­зать из­вест­ные со­бы­тия, — про­дол­жал ми­стер Фр­эн­клин, — есть люди, при­част­ные к этим со­бы­ти­ям и спо­соб­ные по­сле­до­ва­тель­но пе­ре­дать их. Вот по­че­му стряп­чий ду­ма­ет, что мы все долж­ны на­пи­сать ис­то­рию Лун­но­го камня по­оче­ред­но, — на­сколь­ко про­сти­ра­ет­ся наша лич­ная осве­дом­лен­ность, и не более. Мы долж­ны на­чать с того, каким об­ра­зом алмаз попал в руки моего дяди Герн­каст­ля, когда он слу­жил в Индии пять­де­сят лет тому назад. Такой пред­ва­ри­тель­ный рас­сказ уже име­ет­ся — это ста­рая фа­миль­ная ру­ко­пись, в ко­то­рой оче­ви­дец из­ла­га­ет все су­ще­ствен­ные по­дроб­но­сти. Потом сле­ду­ет рас­ска­зать, каким об­ра­зом алмаз попал в дом моей тетки в Йорк­ши­ре два года назад и как он исчез через две­на­дцать часов после этого. Никто не знает лучше вас, Бет­те­редж, что про­изо­шло в то время в доме. Сле­до­ва­тель­но, вы и долж­ны взять перо в руки и на­чать рас­сказ.

Вот в та­ких-то вы­ра­же­ни­ях со­об­щи­ли мне, какое уча­стие дол­жен я при­нять в из­ло­жен­ной ис­то­рии с ал­ма­зом. Если вам лю­бо­пыт­но узнать, как я по­сту­пил в этих об­сто­я­тель­ствах, то поз­воль­те со­об­щить вам, что я сде­лал то, что, ве­ро­ят­но, вы сами сде­ла­ли бы на моем месте. Я скром­но за­явил, что по­доб­ная за­да­ча мне не по силам, а сам по­ду­мал, что уж су­меть-то я сумею, если толь­ко дам себе раз­вер­нуть­ся. Ка­жет­ся, ми­стер Фр­эн­клин про­чи­тал тай­ные мысли на моем лице. Он не за­хо­тел по­ве­рить моей скром­но­сти и на­сто­ял на том, чтобы я дал себе как сле­ду­ет раз­вер­нуть­ся.

Про­шло два часа, как ми­стер Фр­эн­клин меня оста­вил. Не успел он по­вер­нуть­ся ко мне спи­ной, как я уже на­пра­вил­ся к сво­е­му пись­мен­но­му столу, чтобы на­чать рас­сказ. И вот сижу бес­по­мощ­ный, несмот­ря на все свои спо­соб­но­сти, и все более убеж­да­юсь, по­доб­но вы­ше­упо­мя­ну­то­му Ро­бин­зо­ну Крузо, — что нера­зум­но при­ни­мать­ся за ка­кое-ни­будь дело, пре­жде чем не вы­счи­та­ешь его из­держ­ки и пре­жде чем не рас­су­дишь, по силам ли оно тебе.

Прошу вас, об­ра­ти­те вни­ма­ние, что я слу­чай­но рас­крыл книгу как раз на этом месте на­ка­нуне того дня, когда так опро­мет­чи­во со­гла­сил­ся при­нять­ся за дело, ко­то­рое те­перь у меня на руках; и поз­воль­те спро­сить — неуже­ли это не было пред­ска­за­ни­ем?

Я не суе­ве­рен; я про­чел мно­же­ство книг за свою жизнь; я, можно ска­зать, в своем роде уче­ный. Хотя мне ми­ну­ло семь­де­сят, па­мять у меня креп­кая и ноги тоже. По­жа­луй­ста, не счи­тай­те меня невеж­дой, когда я вы­ра­жу свое мне­ние, что книги, по­доб­ной «Ро­бин­зо­ну Крузо», ни­ко­гда не было и не будет на­пи­са­но. Много лет об­ра­щал­ся я к этой книге, — обык­но­вен­но в ми­ну­ты, когда по­ку­ри­вал труб­ку, — и она была мне вер­ным дру­гом и со­вет­чи­ком во всех труд­но­стях этой зем­ной юдоли. В дур­ном ли я рас­по­ло­же­нии духа — иду к «Ро­бин­зо­ну Крузо». Нужен ли мне совет — к «Ро­бин­зо­ну Крузо». В былые вре­ме­на, когда жена че­ре­с­чур на­до­ест мне, и по сей час, когда че­ре­с­чур при­на­ля­гу на ста­кан­чик, — опять к «Ро­бин­зо­ну Крузо». Я ис­тре­пал шесть но­вень­ких «Ро­бин­зо­нов Крузо» на своем веку. В по­след­ний день сво­е­го рож­де­ния ми­ле­ди по­да­ри­ла мне седь­мой эк­зем­пляр. Тогда я по этому по­во­ду хлеб­нул лиш­не­го, и «Ро­бин­зон Крузо» опять при­вел меня в по­ря­док. Стоит он че­ты­ре шил­лин­га шесть пен­сов в го­лу­бом пе­ре­пле­те, да еще кар­тин­ка в при­да­чу.

А ведь это как будто не по­хо­же на на­ча­ло ис­то­рии об ал­ма­зе? Я слов­но брожу да ищу бог знает чего, бог знает где. Мы, с ва­ше­го поз­во­ле­ния, возь­мем новый лист бу­ма­ги и нач­нем сыз­но­ва с моим ни­жай­шим по­чте­ни­ем.


Глава 2


Я упо­мя­нул о ми­ле­ди несколь­ки­ми стро­ка­ми выше. Про­пав­ше­му ал­ма­зу ни­ко­гда бы не бы­вать в нашем доме, если бы он не был по­да­рен до­че­ри ми­ле­ди; а дочь ми­ле­ди не могла бы по­лу­чить этого по­дар­ка, если б ми­ле­ди в стра­да­ни­ях и муках не про­из­ве­ла ее на свет. Но если мы нач­нем с ми­ле­ди, нам при­дет­ся на­чать из­да­ле­ка, а это, поз­воль­те мне ска­зать вам, когда у вас на руках такое дело, как у меня, слу­жит боль­шим уте­ше­ни­ем.

Если вы хоть сколь­ко-ни­будь зна­е­те боль­шой свет, вы, на­вер­но, слы­ша­ли о трех пре­лест­ных мисс Герн­ка­стль: мисс Аде­ла­и­де, мисс Ка­ро­лине и мисс Джу­лии — млад­шей и кра­си­вей­шей из трех се­стер, по моему мне­нию, а у меня была воз­мож­ность су­дить, как вы сей­час убе­ди­тесь. Я по­сту­пил в услу­же­ние к ста­ро­му лорду, их отцу (слава богу, нам нет ни­ка­ко­го дела до него в связи с ал­ма­зом; я ни­ко­гда не встре­чал ни в выс­шем, ни в низ­шем со­сло­вии че­ло­ве­ка с таким длин­ным язы­ком и с таким неспо­кой­ным ха­рак­те­ром), — я по­сту­пил к ста­ро­му лорду, го­во­рю я, пажом к трем бла­го­род­ным до­че­рям его, когда мне было пят­на­дцать лет. Там жил я, пока мисс Джу­лия не вышла за по­кой­но­го сэра Джона Ве­рин­де­ра. Пре­вос­ход­ный был че­ло­век, толь­ко нужно было, чтобы кто-ни­будь управ­лял им, и, между нами, он нашел ко­го-то ; он рас­тол­стел, по­ве­се­лел и жил счаст­ли­во и бла­го­ден­ство­вал с того са­мо­го дня, как ми­ле­ди по­вез­ла его в цер­ковь вен­чать­ся, до того дня, когда она об­лег­чи­ла его по­след­ний вздох и за­кры­ла ему глаза на­все­гда.

Забыл ска­зать, что я пе­ре­се­лил­ся с но­во­брач­ною в дом ее мужа и в его по­ме­стье.

— Сэр Джон, — ска­за­ла она, — я не могу обой­тись без Га­б­ри­э­ля Бет­те­реджа.

— Ми­ле­ди, — от­ве­чал сэр Джон, — я также не могу без него обой­тись.

Таким об­ра­зом он по­сту­пал с нею все­гда, — так имен­но я и попал к нему в услу­же­ние. Мне было все равно, куда ни ехать, толь­ко бы но рас­ста­вать­ся с моей гос­по­жой.

Видя, что ми­ле­ди ин­те­ре­су­ет­ся хо­зяй­ством, фер­мой и тому по­доб­ным, я сам начал этим ин­те­ре­со­вать­ся, — тем более что был седь­мым сыном бед­но­го фер­ме­ра. Ми­ле­ди от­да­ла меня в по­мощ­ни­ки к управ­ля­ю­ще­му, я ста­рал­ся изо всех сил и по­лу­чил по­вы­ше­ние. Несколь­ко лет спу­стя, в по­не­дель­ник, если не оши­ба­юсь, ми­ле­ди го­во­рит мужу:

— Сэр Джон, твой управ­ля­ю­щий глу­пый ста­рик. Дай ему хо­ро­шую пен­сию и вме­сто него на­значь Га­б­ри­э­ля Бет­те­реджа.

Во втор­ник сэр Джон от­ве­ча­ет ей:

— Ми­ле­ди, управ­ля­ю­щий по­лу­чил хо­ро­шую пен­сию, а Га­б­ри­эль Бет­те­редж по­лу­чил его место.

Вы слы­ша­ли много раз о су­пру­гах, жи­ву­щих несчаст­ли­во. Вот при­мер, со­вер­шен­но про­ти­во­по­лож­ный. Пусть он будет предо­сте­ре­же­ни­ем для неко­то­рых и по­ощ­ре­ни­ем для дру­гих. А я тем вре­ме­нем буду про­дол­жать свой рас­сказ.

Вы ска­же­те, что я зажил при­пе­ва­ю­чи. Мне до­ве­ря­ли. Я за­ни­мал по­чет­ное место, имел свой соб­ствен­ный кот­тедж, утром объ­ез­жал по­ме­стья, днем со­став­лял отчет, ве­че­ром курил труб­ку и читал «Ро­бин­зо­на Крузо», — чего еще мог я же­лать для того, чтобы счи­тать себя счаст­ли­вым? Вспом­ни­те, чего недо­ста­ва­ло Адаму, когда он жил один в раю, и если вы не осуж­да­е­те Адама, то не осуж­дай­те и меня.

Жен­щи­на, на ко­то­рой я оста­но­вил свое вни­ма­ние, за­ни­ма­лась хо­зяй­ством в моем кот­те­дже. Звали ее Се­ли­на Гоби. Я со­гла­сен с по­кой­ным Уи­лья­мом Коб­бе­том от­но­си­тель­но вы­бо­ра жены. Смот­ри­те, чтобы жен­щи­на хо­ро­шо пе­ре­же­вы­ва­ла пищу и имела твер­дую по­ход­ку, — и вы не сде­ла­е­те ошиб­ки. У Се­ди­ны Гоби было все как сле­ду­ет во всех от­но­ше­ни­ях, и это было одною из при­чин, по­че­му я же­нил­ся на ней. Было у меня и дру­гое ос­но­ва­ние, до ко­то­ро­го я до­ду­мал­ся. Когда она была неза­му­жем, я дол­жен был пла­тить ей жа­ло­ва­нье и со­дер­жать ее. Сде­лав­шись моей женой, Се­ли­на долж­на была слу­жить мне даром. Вот с какой точки зре­ния я по­смот­рел на это. Эко­но­мия с при­ме­сью любви. Я из­ло­жил это ми­ле­ди над­ле­жа­щим об­ра­зом, так, как из­ла­гал са­мо­му себе.

— Я думал о Се­лине Гоби, — ска­зал я, — и мне ка­жет­ся, ми­ле­ди, что мне будет де­шев­ле же­нить­ся на ней, чем со­дер­жать ее в услу­же­нии.

Ми­ле­ди рас­хо­хо­та­лась и от­ве­ти­ла, что не знает, что для нее более оскор­би­тель­но, мой ли спо­соб вы­ра­же­ния или мои пра­ви­ла. Я по­ла­гаю, ей это по­ка­за­лось смеш­ным по при­чине, ко­то­рой вы по­нять не мо­же­те, если вы не знат­ная особа. Не поняв ни­че­го, кроме того, что мне поз­во­ле­но сде­лать пред­ло­же­ние Се­лине, я пошел и сде­лал его. Что же ска­за­ла Се­ли­на? Боже ты мой, до чего мало зна­е­те вы жен­щин, если спра­ши­ва­е­те об этом! Ра­зу­ме­ет­ся, она ска­за­ла «да».

Когда по­до­шло время сва­дьбы и на­ча­ли по­го­ва­ри­вать о том, что мне сле­ду­ет сшить новый фрак, я немнож­ко стру­сил. Я спра­ши­вал дру­гих муж­чин, что они чув­ство­ва­ли, когда на­хо­ди­лись в моем по­ло­же­нии, и они все со­зна­лись, что за неде­лю до венца силь­но же­ла­ли от­ка­зать­ся от него. Я зашел немнож­ко далее: я по­ста­рал­ся от­ка­зать­ся. Ко­неч­но, не даром! Я знал, что она даром от меня не от­сту­пит­ся. Воз­на­гра­дить жен­щи­ну, когда муж­чи­на от­ка­зы­ва­ет­ся от нее, — это пред­пи­сы­ва­ют ан­глий­ские за­ко­ны. По­ви­ну­ясь за­ко­нам и ста­ра­тель­но все об­ду­мав, я пред­ло­жил Се­лине Гоби пе­ри­ну и пять­де­сят шил­лин­гов воз­на­граж­де­ния. Вы, может быть, не по­ве­ри­те, а между тем это ис­тин­ная прав­да: она была так глупа, что от­ка­за­лась.

Ра­зу­ме­ет­ся, после этого де­лать было нече­го. Я купил новый фрак, самый де­ше­вый, и все осталь­ное сде­лал так де­ше­во, как толь­ко мог. Мы не были счаст­ли­вою, но мы не были и несчаст­ною четой. Того и дру­го­го было по­по­лам.

Как это слу­чи­лось, я не по­ни­маю, толь­ко мы все­гда ме­ша­ли друг другу. Когда я хотел под­нять­ся по лест­ни­це, моя жена спус­ка­лась вниз, а когда моя жена хо­те­ла сойти вниз, я шел на­верх. Вот ка­ко­ва су­пру­же­ская жизнь, я сам ис­пы­тал ее.

После пя­ти­лет­них недо­ра­зу­ме­ний все­муд­рое про­ви­де­ние осво­бо­ди­ло нас друг от друга, со­бла­го­во­лив взять мою жену. Я остал­ся с моей ма­лень­кой Пе­не­ло­пой; дру­гих детей у меня не было. Вско­ре после того умер сэр Джон, и ми­ле­ди тоже оста­лась с ма­лень­кой до­че­рью, мисс Рэ­чель; дру­гих детей не было у нее. Плохо же я опи­сал ми­ле­ди, если вам сле­ду­ет разъ­яс­нить, что ма­лень­кая Пе­не­ло­па росла на гла­зах моей доб­рой гос­по­жи, от­да­на была в школу, сде­ла­лась про­вор­ной де­вуш­кой, а как вы­рос­ла, была опре­де­ле­на в гор­нич­ные к мисс Рэ­чель.

Я же за­ни­мал долж­ность управ­ля­ю­ще­го до рож­де­ства 1847 года, когда в жизни моей про­изо­шла пе­ре­ме­на. В этот день ми­ле­ди на­ве­да­лась ко мне в кот­тедж на чашку чая. На­ча­ла она раз­го­вор с за­ме­ча­ния, что с того дня, как я по­сту­пил пажом к ста­ро­му лорду, я более пя­ти­де­ся­ти лет на­хо­дил­ся у нее на служ­бе, — и после этих слов по­да­ри­ла мне пре­крас­ный шер­стя­ной жилет, ко­то­рый сама сшила, чтобы предо­хра­нить меня от зим­них хо­ло­дов.

Я при­нял этот ве­ли­ко­леп­ный по­да­рок, не на­хо­дя слов бла­го­дар­но­сти моей гос­по­же за ока­зан­ную мне честь. Но, к ве­ли­ко­му моему удив­ле­нию, жилет ока­зал­ся не че­стью, а под­ку­пом. Ока­зы­ва­ет­ся, ми­ле­ди под­ме­ти­ла, пре­жде чем по­чув­ство­вал это я сам, что с го­да­ми я сдал, и при­ш­ла ко мне в кот­тедж уле­стить меня (если можно упо­тре­бить по­доб­ное вы­ра­же­ние) от­ка­зать­ся от долж­но­сти управ­ля­ю­ще­го и про­ве­сти на покое осталь­ные дни моей жизни, дво­рец­ким в ее доме. Я про­ти­вил­ся, как толь­ко мог, обид­но­му пред­ло­же­нию жить на покое. Но гос­по­жа моя знала мою сла­бую сто­ро­ну: она вы­ста­ви­ла это как одол­же­ние для нее самой. Спор наш кон­чил­ся тем, что я, как ста­рый дурак, вытер глаза своим новым шер­стя­ным жи­ле­том и ска­зал, что по­ду­маю.

После ухода ми­ле­ди я впал в ужас­ное ду­шев­ное рас­строй­ство и решил об­ра­тить­ся к сред­ству, ко­то­рое еще ни­ко­гда не из­ме­ня­ло мне в за­труд­ни­тель­ных и непред­ви­ден­ных слу­ча­ях. Я за­ку­рил труб­ку и при­нял­ся за «Ро­бин­зо­на Крузо». Не про­шло и пяти минут, как я раз­вер­нул эту необык­но­вен­ную книгу, и мне по­па­лось сле­ду­ю­щее уте­ши­тель­ное ме­стеч­ко (стра­ни­ца сто пять­де­сят вось­мая): «Се­год­ня мы любим то, что воз­не­на­ви­дим зав­тра». Я тот­час уви­дел, как мне сле­ду­ет по­сту­пить. Се­год­ня я еще хочу остать­ся в долж­но­сти упра­ви­те­ля, но зав­тра, ос­но­вы­ва­ясь на «Ро­бин­зоне Крузо», я буду же­лать со­всем дру­го­го. Стоит толь­ко во­об­ра­зить себе зав­траш­ний день и зав­траш­нее рас­по­ло­же­ние духа, и дело будет в шляпе.

Успо­ко­ив себя таким об­ра­зом, я за­снул в эту ночь как управ­ля­ю­щий леди Ве­рин­дер, а проснул­ся утром как ее дво­рец­кий. Все как нель­зя лучше, и все по ми­ло­сти «Ро­бин­зо­на Крузо».

Дочь мая Пе­не­ло­па за­гля­ну­ла сию ми­ну­ту мне за плечо — по­смот­реть, сколь­ко я на­пи­сал. Она за­ме­ти­ла, что на­пи­са­но пре­вос­ход­но и спра­вед­ли­во во всех от­но­ше­ни­ях. Но она сде­ла­ла одно воз­ра­же­ние. Она го­во­рит, что я до сих пор писал со­всем не то, о чем мне сле­до­ва­ло пи­сать. Меня про­си­ли рас­ска­зать ис­то­рию ал­ма­за, а я между тем рас­ска­зы­ваю свою соб­ствен­ную ис­то­рию. Стран­но, не могу объ­яс­нить — от­че­го это. Желал бы я знать, неуже­ли гос­по­да со­чи­ни­те­ли впу­ты­ва­ют себя самих в свои рас­ска­зы, как я?

Если так, я со­чув­ствую им. А между тем вот опять не то. Что же те­перь де­лать? Ни­че­го, сколь­ко мне из­вест­но, — толь­ко вам не те­рять тер­пе­ния, а мне на­чать сыз­но­ва в тре­тий раз.


Глава 3


Во­прос о том, как мне над­ле­жит на­чать рас­сказ, ста­рал­ся я ре­шить двумя спо­со­ба­ми. Во-пер­вых, я по­че­сал в го­ло­ве; это не по­ве­ло ни к чему.

Во-вто­рых, по­со­ве­то­вал­ся с моей до­че­рью Пе­не­ло­пой, ко­то­рая и по­да­ла мне со­вер­шен­но новую мысль.

Пе­не­ло­па ду­ма­ет, что я дол­жен на­чать с того са­мо­го дня, как мы по­лу­чи­ли из­ве­стие, что ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка ожи­да­ют к нам. Когда вы мыс­лен­но оста­но­ви­тесь таким об­ра­зом на ка­кой-ни­будь дате, это уди­ви­тель­но, как ваша па­мять под­бе­рет все нуж­ные об­сто­я­тель­ства. Един­ствен­ное за­труд­не­ние со­сто­ит в том, чтобы вспом­нить ход со­бы­тий. Но Пе­не­ло­па пред­ло­жи­ла это сде­лать для меня, за­гля­нув в свой соб­ствен­ный днев­ник, ко­то­рый ее обу­чи­ли вести в школе и ко­то­рый она про­дол­жа­ет вести и по сей день. В ответ на мое пред­ло­же­ние пи­сать рас­сказ вме­сто меня, справ­ля­ясь со своим днев­ни­ком, Пе­не­ло­па вся вспых­ну­ла и за­ме­ти­ла со сви­ре­пым взгля­дом, что днев­ник ее пред­на­зна­чен толь­ко для нее самой и ни одно живое су­ще­ство в мире не узна­ет, что в нем такое на­пи­са­но. Когда я спро­сил, по­че­му, Пе­не­ло­па от­ве­ти­ла:

— Так, ба­тюш­ка!

А я го­во­рю вам, что здесь не без ка­ких-ни­будь лю­бов­ных про­де­лок!

На­чи­ная по плану Пе­не­ло­пы, прошу поз­во­ле­ния упо­мя­нуть, что утром в среду, 24 мая 1848 года, меня по­зва­ли в ка­би­нет ми­ле­ди.

— Га­б­ри­эль, — ска­за­ла ми­ле­ди, вот но­вость, ко­то­рая долж­на вас уди­вить.

Фр­эн­клин Блэк во­ро­тил­ся из-за гра­ни­цы. Он го­стит в Лон­доне у отца, а зав­тра при­е­дет к нам на месяц и про­ве­дет у нас день рож­де­ния Рэ­чель.

Будь у меня в руках шляпа, толь­ко одно ува­же­ние к ми­ле­ди по­ме­ша­ло бы мне под­бро­сить ее к по­тол­ку. Я не видел ми­сте­ра Фр­эн­кли­на с тех пор, как он маль­чи­ком жил с нами в этом доме. Он был во всех от­но­ше­ни­ях (на­сколь­ко я его помню) самый милый маль­чик, какой ко­гда-ли­бо за­пус­кал вол­чок или раз­би­вал окно. При­сут­ство­вав­шая при нашем раз­го­во­ре мисс Рэ­чель за­ме­ти­ла, что она пом­нит его как са­мо­го лю­то­го ти­ра­на и му­чи­те­ля кукол и са­мо­го же­сто­ко­го ку­че­ра, за­го­няв­ше­го де­во­чек до из­не­мо­же­ния сво­и­ми жест­ки­ми вож­жа­ми.

— Я пылаю него­до­ва­ни­ем и за­ра­нее уми­раю от уста­ло­сти, — за­клю­чи­ла свою речь мисс Рэ­чель, — когда думаю о Фр­эн­клине Блэке.

Вы, на­ту­раль­но, спро­си­те, по­че­му же ми­стер Фр­эн­клин все свои годы с того са­мо­го вре­ме­ни, как он был маль­чи­ком, до того вре­ме­ни, как он сде­лал­ся муж­чи­ной, про­вел вне сво­е­го оте­че­ства. Я от­ве­чу: по­то­му что его отец имел несча­стье быть бли­жай­шим на­след­ни­ком од­но­го гер­цог­ско­го ти­ту­ла и не мог юри­ди­че­ски этого до­ка­зать.

В двух сло­вах, вот каким об­ра­зом это слу­чи­лось.

Стар­шая сест­ра ми­ле­ди вышла за зна­ме­ни­то­го ми­сте­ра Блэка, в рав­ной мере про­сла­вив­ше­го­ся своим огром­ным бо­гат­ством, как и своим су­деб­ным про­цес­сом с неким гер­цо­гом. Сколь­ко лет на­до­едал он судам на своей ро­дине, тре­буя, чтоб гер­цог был из­гнан, а он по­став­лен на его место, сколь­ких стряп­чих обо­га­тил он, сколь­ко дру­гих ни в чем не по­вин­ных людей за­ста­вил по­ссо­рить­ся друг с Дру­гом из-за пари, — прав он или нет, этого я уста­но­вить не могу. Жена его умер­ла, и двое его детей умер­ли пре­жде, чем суды ре­ши­лись за­хлоп­нуть перед ним дверь и не тя­нуть боль­ше с него денег.

Когда все было кон­че­но и гер­цог остал­ся при своем, ми­стер Блэк рас­су­дил, что един­ствен­ный спо­соб ото­мстить оте­че­ству за его по­сту­пок с ним — это ли­шить Ан­глию чести вос­пи­ты­вать его сына.

— Как я могу по­ло­жить­ся на наши оте­че­ствен­ные учре­жде­ния, — объ­яс­нял он, — после того, что наши оте­че­ствен­ные учре­жде­ния про­де­ла­ли со мной!

При­бавь­те к этому, что ми­стер Блэк не любил маль­чи­ков, вклю­чая и сво­е­го, и вы со­гла­си­тесь, что это могло кон­чить­ся толь­ко таким об­ра­зом.

Ми­стер Фр­эн­клин был уве­зен из Ан­глии и по­слан в учре­жде­ния, на ко­то­рые его отец мог по­ло­жить­ся, в такую пре­вос­ход­ную стра­ну, как Гер­ма­ния; сам ми­стер Блэк, за­меть­те, пре­спо­кой­но остал­ся в Ан­глии, чтобы тру­дить­ся на поль­зу своих со­оте­че­ствен­ни­ков в пар­ла­мен­те и чтобы пред­ста­вить отчет по делу о гер­цо­ге, — отчет, ко­то­ро­го он не окон­чил и до сих пор.

Вот, слава богу, это рас­ска­за­но. Ни вам, ни мне не сле­ду­ет ло­мать го­ло­вы на­счет ми­сте­ра Бл­эка-стар­ше­го. Оста­вим его с его гер­цог­ством и об­ра­тим­ся к ал­ма­зу.

Алмаз воз­вра­ща­ет нас к ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну, ко­то­ро­му суж­де­но было самым невин­ным об­ра­зом вне­сти этот несчаст­ный ка­мень к нам в дом.

Наш милый маль­чик не забыл нас, когда уехал за гра­ни­цу. Время от вре­ме­ни он писал: ино­гда ми­ле­ди, ино­гда мисс Рэ­чель, а ино­гда мне. Он перед своим отъ­ез­дом занял у меня клу­бок ве­ре­вок, пе­ро­чин­ный нож о че­ты­рех лез­ви­ях и семь шил­лин­гов шесть пен­сов, ко­то­рых я об­рат­но не по­лу­чил и не на­де­юсь по­лу­чить. Его пись­ма ко мне от­но­си­лись все к новым зай­мам; я слы­шал, од­на­ко, от ми­ле­ди, как он по­жи­вал за гра­ни­цей с тех пор, как стал взрос­лым. На­учив­шись тому, чему могли на­учить его гер­ман­ские учре­жде­ния, он по­ехал во Фран­цию, а потом в Ита­лию; они сде­ла­ли его там уни­вер­саль­ным ге­ни­ем, на­сколь­ко я мог по­нять. Он немнож­ко писал, немнож­ко ри­со­вал, немнож­ко пел, играл и со­чи­нял, — за­им­ствуя, как я по­до­зре­ваю, во всех этих слу­ча­ях, как он за­ни­мал у меня. Со­сто­я­ние его ма­те­ри (семь­сот фун­тов в год) до­ста­лось ему, когда он сде­лал­ся со­вер­шен­но­лет­ним, и про­шло сквозь него, как сквозь ре­ше­то. Чем боль­ше у него было денег, тем боль­ше он имел в них на­доб­но­сти; в кар­мане ми­сте­ра Фр­эн­кли­на была дыра, ко­то­рую ни­ко­гда нель­зя было за­шить. По­всю­ду его ве­се­лость и непри­нуж­ден­ность до­став­ля­ли ему хо­ро­ший прием. Он жил то тут, то там, и по­всю­ду адрес его (как он сам его давал) был: «до вос­тре­бо­ва­ния, Ев­ро­па». Два раза ре­шал­ся он воз­вра­тить­ся в Ан­глию и уви­деть­ся с нами, и два раза (с поз­во­ле­ния ска­зать) ка­кая-ни­будь жен­щи­на удер­жи­ва­ла его. Тре­тья по­пыт­ка уда­лась, как вам уже из­вест­но из того, что ми­ле­ди ска­за­ла мне. В чет­верг 25 мая мы долж­ны были в пер­вый раз уви­деть, каким муж­чи­ной сде­лал­ся наш милый маль­чик. Он был хо­ро­ше­го про­ис­хож­де­ния, имел му­же­ствен­ный ха­рак­тер и два­дцать пять лет от роду, по на­ше­му рас­че­ту. Те­перь вы зна­е­те ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка столь­ко же, сколь­ко и я, перед тем как ми­стер Фр­эн­клин Блэк при­е­хал к нам.

В чет­верг была пре­крас­ная лет­няя по­го­да; ми­ле­ди и мисс Рэ­чель, не ожи­дая при­ез­да ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, по­еха­ли зав­тра­кать к ка­ким-то дру­зьям по со­сед­ству.

Когда они уеха­ли, я пошел осмот­реть спаль­ню, при­го­тов­лен­ную для на­ше­го гостя, и уви­дел, что все там в по­ряд­ке. Потом, бу­дучи не толь­ко дво­рец­ким, но и бу­фет­чи­ком ми­ле­ди (по моей соб­ствен­ной прось­бе, за­меть­те: мне было непри­ят­но, чтобы кто-ни­будь вла­дел клю­ча­ми от по­гре­ба по­кой­но­го сэра Джона), — потом, го­во­рю, я вынул наш зна­ме­ни­тый ла­тур­ский кла­рет и по­ста­вил его со­греть­ся до обода на теп­лом лет­нем сол­ныш­ке. Взду­мав и сам по­си­деть на теп­лом лет­нем сол­ныш­ке, — по­то­му что если это хо­ро­шо для ста­ро­го кла­ре­та, то хо­ро­шо и для ста­рых ко­стей, — я взял стул, чтоб выйти на зад­ний двор, когда меня оста­но­вил звук ти­хо­го ба­ра­бан­но­го боя, раз­дав­ший­ся на тер­ра­се перед ком­на­та­ми ми­ле­ди.

Обой­дя кру­гом тер­ра­су, я уви­дел смот­рев­ших на дом трех тем­но­ко­жих ин­ду­сов в белых по­лот­ня­ных блу­зах и шта­нах.

Когда я при­смот­рел­ся по­бли­же, я за­ме­тил, что на шее у них ви­се­ли ма­лень­кие ба­ра­ба­ны. Перед ними стоял ма­лень­кий, ху­день­кий бе­ло­ку­рый ан­глий­ский маль­чик, дер­жав­ший мешок. Я рас­су­дил, что эти люди — стран­ству­ю­щие фо­кус­ни­ки, а маль­чик с меш­ком носит ору­дия их ре­мес­ла. Один из троих, го­во­рив­ший по-ан­глий­ски и имев­ший, дол­жен при­знать­ся, самые изящ­ные ма­не­ры, под­твер­дил мою до­гад­ку: он по­про­сил поз­во­ле­ния по­ка­зать свои фо­ку­сы в при­сут­ствии хо­зяй­ки дома.

Я ста­рик не угрю­мый, люблю удо­воль­ствия и не стану не до­ве­рять че­ло­ве­ку толь­ко по­то­му, что его кожа по­тем­нее моей. Но самые луч­шие из нас имеют свои сла­бо­сти, — а моя сла­бость в том, что, когда кор­зи­на с фа­миль­ным се­реб­ром вы­ну­та из кла­до­вой, я немед­лен­но вспо­ми­наю об этой кор­зине при виде стран­ству­ю­ще­го чу­же­зем­ца, у ко­то­ро­го ма­не­ры лучше моих. По­это­му я со­об­щил ин­ду­су, что хо­зяй­ки нет дома, и велел ему уйти с его то­ва­ри­ща­ми. В ответ он ловко мне по­кло­нил­ся и ушел. Я, со своей сто­ро­ны, во­ро­тил­ся к моему стулу и усел­ся на сол­неч­ной сто­роне двора, по­гру­зив­шись, если го­во­рить прав­ду, не то чтобы в сон, а в со­сто­я­ние, весь­ма к нему близ­кое.

Меня раз­бу­ди­ла дочь моя Пе­не­ло­па, при­мчав­ша­я­ся ко мне, как на пожар.

Чем, вы ду­ма­е­те, было вы­зва­но ее по­яв­ле­ние? Она, ви­ди­те ли, по­тре­бо­ва­ла, чтобы три ин­дий­ских фо­кус­ни­ка были немед­лен­но от­ве­де­ны в по­ли­цию, по той при­чине, что будто бы они знали о при­ез­де к нам из Лон­до­на ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка и имели на­ме­ре­ние на­не­сти ему вред.

Имя ми­сте­ра Фр­эн­кли­на раз­бу­ди­ло меня. Я от­крыл глаза и за­ста­вил дочь мою объ­яс­нить­ся.

Ока­за­лось, что Пе­не­ло­па толь­ко что вер­ну­лась из сто­рож­ки на­ше­го при­врат­ни­ка, куда она хо­ди­ла по­бол­тать с его до­че­рью. Обе де­вуш­ки ви­де­ли, как вы­про­во­жен­ные много ин­ду­сы про­шли в со­про­вож­де­нии маль­чи­ка. По­че­му-то за­брав себе в го­ло­ву, что эти ино­зем­цы дурно об­ра­ща­ют­ся с маль­чи­ком, — не по­то­му ли, что он был кра­сив и сла­бо­го сло­же­ния? — обе де­вуш­ки про­бра­лись вдоль внут­рен­ней сто­ро­ны живой из­го­ро­ди, от­де­ляв­шей нас от до­ро­ги, и стали смот­реть, что будут де­лать ин­ду­сы. А де­лать они стали стран­ные штуки.

Спер­ва они огля­де­ли со всех сто­рон до­ро­гу, чтобы удо­сто­ве­рить­ся, одни ли они. Потом все трое по­вер­ну­лись лицом к фа­са­ду на­ше­го дома и стали при­сталь­но в него вгля­ды­вать­ся. Потом за­та­ра­то­ри­ли и за­спо­ри­ли на своем род­ном языке, глядя друг на друга с ка­ким-то со­мне­ни­ем. Потом обо­ро­ти­лись к ан­глий­ско­му маль­чи­ку, как бы ожи­дая, что он по­мо­жет им. А потом глав­ный индус, го­во­рив­ший по-ан­глий­ски, при­ка­зал маль­чи­ку:

— Про­тя­ни руку.

Дочь моя Пе­не­ло­па, дойдя до этого места в рас­ска­зе, вос­клик­ну­ла, что она про­сто не по­ни­ма­ет, как при таких страш­ных сло­вах серд­це не вы­ско­чи­ло у нее из груди. Я по­ду­мал, греш­ным делом, что этому мог по­ме­шать кор­сет.

Но вслух про­бор­мо­тал толь­ко одно:

— Ох, меня мороз про­ди­ра­ет по коже!

Nota bene: жен­щи­ны любят такие ма­лень­кие уступ­ки.

Когда индус по­тре­бо­вал: «Про­тя­ни руку», маль­чик от­сту­пил на шаг, по­ка­чал го­ло­вой и от­ве­тил, что ему не хо­чет­ся. Индус спро­сил тогда (вовсе без гнева), уж не хочет ли он, чтобы его снова от­пра­ви­ли в Лон­дон и оста­ви­ли там, где нашли, спя­щим в пу­стой кор­зине на рынке, го­лод­ным, обо­рван­ным и бес­при­ют­ным? Это, ка­жет­ся, ре­ши­ло во­прос. Маль­чу­ган неохот­но про­тя­нул руку. Индус вынул из-за па­зу­хи бу­тыл­ку и палил из нее что-то чер­ное, по­хо­жее на чер­ни­ла, на ла­донь маль­чи­ка. Потом, до­тро­нув­шись до го­ло­вы маль­чи­ка и сде­лав над нею в воз­ду­хе ка­кие-то знаки, ска­зал:

— Гляди.

Маль­чик замер на месте и стоял как ста­туя, глядя на чер­ни­ла, на­ли­тые на его ла­донь…

До сих пор все эти про­дел­ки ин­ду­сов в рас­ска­зе Пе­не­ло­пы ка­за­лись мне фо­ку­са­ми вме­сте с пу­стой тра­той чер­нил. Я было снова по­гру­зил­ся в дрему, но по­сле­ду­ю­щие слова Пе­не­ло­пы сразу разо­гна­ли мой сон.

Ин­ду­сы опять зорко огля­де­ли до­ро­гу, и гла­варь их ска­зал маль­чи­ку:

— Где сей­час ан­гли­ча­нин, при­е­хав­ший из чужих краев?

Маль­чик от­ве­тил:

— Я его вижу.

Индус ска­зал:

— По этой или дру­гой до­ро­ге при­е­дет ан­гли­ча­нин се­год­ня?

Маль­чик от­ве­тил:

— По этой до­ро­ге, а не по дру­гой, при­е­дет се­год­ня ан­гли­ча­нин.

По­мол­чав, индус задал новый во­прос:

— Имеет ли ан­гли­ча­нин это при себе?

Маль­чик от­ве­тил, также после ко­рот­ко­го мол­ча­ния:

— Имеет.

Тогда индус задал чет­вер­тый и по­след­ний во­прос:

— При­е­дет ли ан­гли­ча­нин сюда, как обе­щал, к ве­че­ру?

Маль­чик от­ве­тил:

— Не могу ска­зать.

Индус спро­сил, по­че­му. Маль­чик от­ве­тил:

— Я устал. У меня в гла­зах туман, и он мне ме­ша­ет. Се­год­ня не могу ни­че­го боль­ше ви­деть.

На этом во­про­сы за­кон­чи­лись. Индус ска­зал что-то на своем языке дру­гим двум своим спут­ни­кам, ука­зы­вая на маль­чи­ка и на город, в ко­то­ром (как мы узна­ли после) они оста­но­ви­лись. Потом, снова сде­лав знаки над го­ло­вой маль­чи­ка, дунул ему в лоб; тот вздрог­нул и оч­нул­ся. После этого все от­пра­ви­лись в город, и де­вуш­ки уже не ви­де­ли их более.

Го­во­рят, что почти изо всего можно вы­ве­сти мо­раль, если толь­ко вы по­ста­ра­е­тесь отыс­кать ее. Какую же мо­раль можно было вы­ве­сти из всего этого?

Я рас­су­дил, что, во-пер­вых, глав­ный фо­кус­ник слы­шал из раз­го­во­ра при­слу­ги у ворот о при­ез­де ми­сте­ра Фр­эн­кли­на и уви­дел воз­мож­ность за­ра­бо­тать день­ги. Во-вто­рых, что он, его то­ва­ри­щи и маль­чик имели на­ме­ре­ние (с целью за­ра­бо­тать день­ги) по­ша­тать­ся где-ни­будь по­бли­зо­сти, по­ку­да ми­ле­ди не при­е­дет домой, а потом во­ро­тить­ся и пред­ска­зать ей при­езд ми­сте­ра Фр­эн­кли­на как бы по вол­шеб­ству. В-тре­тьих, что Пе­не­ло­па слы­ша­ла их ре­пе­ти­цию, такую же, как у ак­те­ров, ре­пе­ти­ру­ю­щих свою пьесу. В-чет­вер­тых, что мне не худо в этот вечер при­смот­реть за сто­ло­вым се­реб­ром. В-пя­тых, что Пе­не­ло­пе хо­ро­шо бы успо­ко­ить­ся и оста­вить сво­е­го отца опять вздрем­нуть на сол­ныш­ке.

Это по­ка­за­лось мне самым бла­го­ра­зум­ным за­клю­че­ни­ем. Если вы хоть сколь­ко-ни­будь зна­е­те мо­ло­дых жен­щин, вы не уди­ви­тесь, услы­хав, что Пе­не­ло­па не раз­де­ли­ла моего мне­ния. По сло­вам моей до­че­ри, дело было очень се­рьез­ное. Она осо­бен­но на­пом­ни­ла мне тре­тий во­прос ин­ду­са: «Имеет ли ан­гли­ча­нин это при себе?»

— О ба­тюш­ка! — вос­клик­ну­ла Пе­не­ло­па, всплес­нув ру­ка­ми. — Не шу­ти­те с этим! Что зна­чит это ?

— Мы спро­сим ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, душа моя, — ска­зал я, — если мо­жешь по­до­ждать, пока при­е­дет ми­стер Фр­эн­клин.

Я под­миг­нул, по­ка­зы­вая этим, что шучу. Но Пе­не­ло­па при­ня­ла мои слова со­вер­шен­но се­рьез­но. Ее оза­бо­чен­ный вид под­стрек­нул меня.

— От­ку­да может знать это ми­стер Фр­эн­клин? — ска­зал я.

— Спро­си­те его, — от­ве­ти­ла Пе­не­ло­па. — И вы уви­ди­те, счи­та­ет ли он это за­бав­ным.

Пу­стив в меня по­след­ней пар­фян­ской стре­лой, дочь моя ушла.

Я решил после ее ухода дей­стви­тель­но спро­сить ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, хотя бы для успо­ко­е­ния Пе­не­ло­пы. О пашем с ним раз­го­во­ре в этот же самый день вы узна­е­те в свое время. Но так как я не желаю воз­буж­дать ваше лю­бо­пыт­ство и дер­жать его неудо­вле­тво­рен­ным, прошу раз­ре­ше­ния сразу же, пре­жде чем мы пой­дем даль­ше, пре­ду­пре­дить вас, что в нашем с ним раз­го­во­ре о фо­кус­ни­ках не было и тени шут­ли­во­сти. К моему ве­ли­чай­ше­му удив­ле­нию, ми­стер Фр­эн­клин, как и Пе­не­ло­па, при­нял это из­ве­стие се­рьез­но. Вы пой­ме­те, на­сколь­ко се­рьез­но, когда узна­е­те, что, по его мне­нию, это озна­ча­ло Лун­ный ка­мень.


Глава 4


Мне, право, стыд­но за­ни­мать ваше вни­ма­ние собой и своим со­ло­мен­ным сту­лом. Сон­ный ста­рик на сол­неч­ном зад­нем дворе пред­мет ма­ло­ин­те­рес­ный, я это пре­крас­но знаю. Но рас­сказ дол­жен идти своим че­ре­дом, и вам при­дет­ся по­меш­кать еще немно­го со мною в ожи­да­нии при­ез­да ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка.

Пре­жде чем я снова успел вздрем­нуть по уходе до­че­ри, меня раз­бу­ди­ло брен­ча­ние та­ре­лок и блюд в люд­ской, озна­чав­шее, что обед готов. Сам я обе­даю в своей ком­на­те и до об­ще­го обеда в люд­ской мне дела нет, а по­то­му мне оста­ва­лось лишь по­же­лать им всем хо­ро­ше­го ап­пе­ти­та и опять успо­ко­ить­ся на своем стуле. Толь­ко что вы­тя­нул я с этой целью ноги, как при­бе­жа­ла дру­гая жен­щи­на. Не дочь моя на этот раз, а Нанси, су­до­мой­ка. Я за­го­ро­дил ей до­ро­гу и под­ме­тил, что, когда она про­си­ла меня про­пу­стить ее, лицо ее было на­ду­то, — а этого, из прин­ци­па, как глава при­слу­ги, я ни­ко­гда не про­пус­каю без ис­сле­до­ва­ния.

— Это по­че­му вы убе­жа­ли из-за стола? Что слу­чи­лось, Нанси?

Нанси по­ста­ра­лась ускольз­нуть, не от­ве­чая, но я взял ее за ухо. Она пре­ми­лень­кая, тол­стень­кая, мо­ло­день­кая де­вуш­ка, и я имею обык­но­ве­ние по­ка­зы­вать таким об­ра­зом свое дру­же­ское вни­ма­ние к ней.

— Ро­зан­на опять опоз­да­ла к обеду, — от­ве­ти­ла она, — и меня по­сла­ли за ней. Вся труд­ная ра­бо­та па­да­ет на мои плечи в этом доме. Пу­сти­те меня, ми­стер Бет­те­редж!

Ро­зан­на была наша вто­рая слу­жан­ка. Так как я чув­ство­вал со­стра­да­ние к нашей вто­рой слу­жан­ке (вы сей­час узна­е­те, по­че­му) и видел по лицу Нанси, что она по­бе­жит и об­ру­шит­ся на свою по­дру­гу с бран­ны­ми сло­ва­ми, ко­то­рых об­сто­я­тель­ства вовсе не тре­бо­ва­ли, мне при­шло в го­ло­ву, что у меня сей­час нет ни­ка­ко­го дела и что я сам могу схо­дить за Ре­зан­ной, и по­про­шу ее быть впе­ред ис­прав­нее. Я знал, что она тер­пе­ли­во пе­ре­не­сет это от меня .

— Где Ро­зан­на? — спро­сил я.

— Ра­зу­ме­ет­ся, на пес­ках! — от­ве­ти­ла Нанси, качая го­ло­вой. — Ей, ви­ди­те ли, опять дурно, и она от­про­си­лась по­ды­шать све­жим воз­ду­хом. Она вы­во­дит меня из себя!

— Во­ро­тись обе­дать, моя милая, — ска­зал я, — она не вы­во­дит меня из себя, и я за ней схожу.

Нанси (у нее пре­крас­ный ап­пе­тит) оста­лась до­воль­на. Когда у нее до­воль­ный вид, она мила; тогда я треп­лю ее по под­бо­род­ку. Это не без­нрав­ствен­но — это при­выч­ка.

И вот я взял палку и от­пра­вил­ся на пески.

Нет, так даль­ше дело не пой­дет. Мне жаль, что я опять вас за­дер­жи­ваю, но вам непре­мен­но надо вы­слу­шать ис­то­рию пес­ков и ис­то­рию Ро­зан­ны, — по той при­чине, что дело об ал­ма­зе тесно свя­за­но с ними. Как при­леж­но ста­ра­юсь я вести рас­сказ, не оста­нав­ли­ва­ясь, и как плохо мне это уда­ет­ся!

Но что же де­лать! Люди и вещи пе­ре­пу­ты­ва­ют­ся таким до­сад­ным об­ра­зом в этой жизни и сами на­пра­ши­ва­ют­ся на ваше вни­ма­ние. При­мем это спо­кой­но, рас­ска­жем ко­рот­ко, и мы скоро про­ник­нем в самую глубь тайны, обе­щаю вам!

Ро­зан­на (го­во­рить о лице пре­жде, чем о вещи, тре­бу­ет про­стая веж­ли­вость) была един­ствен­ной новой слу­жан­кой в нашем доме. Ме­ся­ца за че­ты­ре до того вре­ме­ни, о ко­то­ром я пишу, ми­ле­ди была в Лон­доне и ез­ди­ла в ис­пра­ви­тель­ное за­ве­де­ние, имев­шее целью не до­пус­кать пре­ступ­ниц, осво­бож­ден­ных из тюрь­мы, снова воз­вра­щать­ся к дур­ной жизни. На­чаль­ни­ца, видя, что ми­ле­ди ин­те­ре­су­ет­ся этим учре­жде­ни­ем, ука­за­ла ей на одну де­вуш­ку, по имени Ро­зан­на Спир­ман, и рас­ска­за­ла очень пе­чаль­ную ис­то­рию, ко­то­рую у меня не хва­та­ет здесь духу по­вто­рить, по­то­му что не люблю вол­но­вать себя без нужды, да, верно, и вы также. Дело в том, что Ро­зан­на Спир­ман была во­ров­ка, но не из тех воров, ко­то­рые ору­ду­ют це­лы­ми кон­то­ра­ми в Сити и кра­дут не из край­ней нужды раз в жизни, а об­кра­ды­ва­ют ты­ся­чи людей; она по­па­лась в руки по­ли­ции, ее по­са­ди­ли в тюрь­му, а потом на­пра­ви­ли в ис­пра­ви­тель­ный дом. По мне­нию на­чаль­ни­цы, Ро­зан­на была (несмот­ря на ее преж­ние по­ступ­ки) де­вуш­ка, каких мало, и ей толь­ко нужна была воз­мож­ность, чтобы по­ка­зать себя до­стой­ной уча­стия лю­бо­го доб­ро­го че­ло­ве­ка. Ми­ле­ди (бу­дучи столь доб­рым че­ло­ве­ком, что дру­го­го та­ко­го и сыс­кать было бы труд­но) ска­за­ла на­чаль­ни­це:

— Ро­зан­на Спир­ман най­дет эту воз­мож­ность у меня в услу­же­нии.

Через неде­лю Ро­зан­на Спир­ман по­сту­пи­ла к нам в дом вто­рою слу­жан­кой. Ни одной душе не была рас­ска­за­на ис­то­рия этой де­вуш­ки, кроме мисс Рэ­чель и меня. Ми­ле­ди, часто об­ра­щав­ша­я­ся ко мне за со­ве­том, по­со­ве­то­ва­лась со мною и по по­во­ду Ро­зан­ны. Пе­ре­няв в по­след­нее время при­выч­ку по­кой­но­го сэра Джона все­гда со­гла­шать­ся с ми­ле­ди, я ис­крен­но со­гла­сил­ся с нею и на­счет Ро­зан­ны Спир­ман.

Редко пред­став­ля­ет­ся луч­ший слу­чай, чем тот, какой выпал этой бед­ной де­вуш­ке. Ни одна живая душа из при­слу­ги не могла по­прек­нуть ее про­шлым, по­то­му что никто его не знал. Она по­лу­чи­ла жа­ло­ва­нье и поль­зо­ва­лась пре­иму­ще­ства­ми на­равне со всеми осталь­ны­ми, и время от вре­ме­ни ми­ле­ди дру­же­ским слов­цом по­ощ­ря­ла ее. Зато, дол­жен ска­зать, и она ока­за­лась до­стой­ною та­ко­го лас­ко­во­го об­ра­ще­ния. Хотя она была да­ле­ко не креп­ко­го здо­ро­вья и под­вер­же­на ино­гда об­мо­ро­кам, о ко­то­рых я упо­ми­наю ниже, она ис­пол­ня­ла свое дело скром­но и без­ро­пот­но, ста­ра­тель­но и хо­ро­шо. Но как-то не при­об­ре­ла дру­зей между слу­жан­ка­ми, кроме моей до­че­ри Пе­не­ло­пы, ко­то­рая была обыч­но лас­ко­ва с Ро­зан­ной, хотя и не очень близ­ка с ней.

Не знаю, по­че­му эта де­вуш­ка не нра­ви­лась им. В ней не было кра­со­ты, ко­то­рая воз­буж­да­ла бы в дру­гих за­висть; она была самая некра­си­вая де­вуш­ка во всем доме, и вдо­ба­вок одно плечо ее было выше дру­го­го. Я думаю, что слу­гам боль­ше всего не нра­ви­лись ее мол­ча­ли­вость и склон­ность к уеди­не­нию.

Она чи­та­ла или ра­бо­та­ла в сво­бод­ные часы, когда дру­гие бол­та­ли между собой. А когда при­хо­ди­ла ее оче­редь от­ды­хать, в де­вя­ти слу­ча­ях из де­ся­ти она спо­кой­но на­де­ва­ла шляп­ку и от­прав­ля­лась по­гу­лять одна. Она ни­ко­гда не ссо­ри­лась, ни­ко­гда не оби­жа­лась; она толь­ко упор­но и веж­ли­во дер­жа­лась по­одаль от всех. При­бавь­те к этому, что, при всей ее некра­си­во­сти, в ней было что-то по­хо­жее не на слу­жан­ку, а на бла­го­род­ную гос­по­жу. Может быть, это про­яв­ля­лось в ее го­ло­се, может быть, в лице. Я могу толь­ко ска­зать, что дру­гие жен­щи­ны под­ме­ти­ли это с са­мо­го пер­во­го дня, когда она по­сту­пи­ла к нам в дом, и утвер­жда­ли (со­вер­шен­но неспра­вед­ли­во), что Ро­зан­на Спир­ман важ­ни­ча­ет.

Рас­ска­зав ис­то­рию Ро­зан­ны, я дол­жен упо­мя­нуть об одной из мно­гих при­чуд этой стран­ной де­вуш­ки, а потом уже пе­рей­ти к ис­то­рии пес­ков.

Дом наш стоит вы­со­ко на йорк­шир­ском бе­ре­гу, возле са­мо­го моря. Около нас есть пре­крас­ные места для про­гул­ки — во всех на­прав­ле­ни­ях, кроме од­но­го. По-мо­е­му, это пре­не­при­ят­ная про­гул­ка. С чет­верть мили идешь по пе­чаль­но­му сос­но­во­му лесу и, прой­дя между низ­ки­ми уте­са­ми, ока­зы­ва­ешь­ся в самой уеди­нен­ной и без­об­раз­ной бухте на всем нашем бе­ре­гу.

Пес­ча­ные холмы спус­ка­ют­ся тут к морю и окан­чи­ва­ют­ся двумя ост­ро­ко­неч­ны­ми ска­ла­ми, вы­сту­па­ю­щи­ми из воды друг про­тив друга. Одна на­зы­ва­ет­ся Се­вер­ным, а дру­гая — Южным уте­сом. Между этими двумя ска­ла­ми лежат самые ужас­ные зы­бу­чие пески на всем йорк­шир­ском по­бе­ре­жье. Во время от­ли­ва что-то про­ис­хо­дит в их глу­бине, за­став­ляя всю по­верх­ность пес­ков ко­ле­бать­ся самым необы­чай­ным об­ра­зом. По­это­му здеш­ние жи­те­ли и на­зва­ли их Зы­бу­чи­ми пес­ка­ми. Боль­шая на­сыпь, тя­ну­ща­я­ся на пол­ми­ли возле устья бухты, сдер­жи­ва­ет напор оке­а­на. И зимой и летом, когда при­лив за­ли­ва­ет пески, море как будто остав­ля­ет свои волны на на­сы­пи, катит их, тихо взды­ма­ясь, и бес­шум­но по­кры­ва­ет песок. Уеди­нен­ное и страш­ное место, могу уве­рить вас.

Ни одна лодка не осме­ли­ва­ет­ся вхо­дить в эту бухту. Дети из нашей ры­ба­чьей де­рев­ни, на­зы­ва­е­мой Коббс-Голл, ни­ко­гда не при­хо­дят сюда иг­рать. Даже птицы, как мне ка­жет­ся, летят по­даль­ше от Зы­бу­чих пес­ков. Чтобы мо­ло­дая жен­щи­на в часы сво­е­го от­ды­ха, имея воз­мож­ность вы­брать из де­ся­ти при­ят­ных про­гу­лок любую и все­гда найти спут­ни­ков, ко­то­рые были бы го­то­вы пойти с нею, если бы толь­ко она ска­за­ла: «Пой­дем­те!» — пред­по­чла такое место и ра­бо­та­ла или чи­та­ла тут со­всем одна, — это пре­вос­хо­дит вся­кое ве­ро­я­тие, уве­ряю вас. Од­на­ко — объ­яс­няй­те, как хо­ти­те — это была лю­би­мая про­гул­ка Ро­зан­ны Спир­ман. Толь­ко раз или два хо­ди­ла она в Коббс-Голл, к един­ствен­но­му другу, ко­то­ро­го имела в наших ме­стах и о ко­то­ром я скажу вам впо­след­ствии. Те­перь я иду к этому са­мо­му месту звать де­вуш­ку обе­дать. И это бла­го­по­луч­но воз­вра­ща­ет нас к на­ча­лу рас­ска­за и на­прав­ля­ет опять в сто­ро­ну пес­ков.

Я не встре­тил де­вуш­ку в сос­но­вом лесу. Когда я вышел пес­ча­ны­ми хол­ма­ми к бе­ре­гу, я уви­дел ее, в ма­лень­кой со­ло­мен­ной шляп­ке и в про­стом сером плаще, ко­то­рый она все­гда носит, чтобы скрыть, на­сколь­ко воз­мож­но, свое урод­ли­вое плечо. Она си­де­ла одна и смот­ре­ла на море и на пески.

Она вздрог­ну­ла, когда я по­до­шел к ней, и от­вер­ну­лась от меня. По­сколь­ку я от­ве­чаю за при­слу­гу, я из прин­ци­па все­гда ста­ра­юсь вы­яс­нить, по­че­му мне не смот­рят прямо в лицо; я по­вер­нул ее к себе и уви­дел, что она пла­чет.

Мой но­со­вой пла­ток — один из по­лу­дю­жи­ны пре­крас­ней­ших фу­ля­ро­вых но­со­вых плат­ков, по­да­рен­ных мне ми­ле­ди, — лежал у меня в кар­мане. Я вынул его и ска­зал Ро­занне:

— Пой­дем­те по­си­дим со мной, моя милая, на по­ло­гом бе­ре­гу. Я спер­ва вытру вам глаза, а потом осме­люсь спро­сить, о чем вы пла­ка­ли.

Когда вы до­жи­ве­те до моих лет, вы узна­е­те, что удоб­но устро­ить­ся на бе­ре­гу го­раз­до слож­нее, чем ка­жет­ся вам те­перь. Пока я уса­жи­вал­ся, Ро­зан­на вы­тер­ла себе глаза своим но­со­вым плат­ком, ко­то­рый был го­раз­до хуже моего — де­ше­вый кем­бри­ко­вый. Она ка­за­лись очень спо­кой­ной и очень несчаст­ной, но села возле меня, как по­слуш­ная де­воч­ка, лишь толь­ко я ей велел. Если вы же­ла­е­те по­ско­рее уте­шить жен­щи­ну, по­са­ди­те ее к себе на ко­ле­ни. Я вспом­нил об этом зо­ло­том пра­ви­ле, но Ро­зан­на не Нанси, вот в том-то и дело!

— Те­перь ска­жи­те мне, моя милая, — про­дол­жал я, — о чем вы пла­ка­ли?

— О про­шед­ших годах, ми­стер Бет­те­редж, — спо­кой­но от­ве­ти­ла Ро­зан­на. — Моя про­шлая жизнь ино­гда при­хо­дит мне на ум.

— Полно, полно, милая моя, — ска­зал я, — ваша про­шлая жизнь вся за­гла­же­на. По­че­му бы вам не за­быть о ней?

Она взяла меня за полу сюр­ту­ка. Я ста­рик неопрят­ный и пач­каю пла­тье, когда ем и пью. То одна жен­щи­на, то дру­гая от­чи­ща­ет мою одеж­ду. На­ка­нуне Ро­зан­на вы­ве­ла пятно с полы моего сюр­ту­ка ка­ким-то новым со­ста­вом, уни­что­жа­ю­щим все­воз­мож­ные пятна. Жир вышел, но на сукне оста­лось тем­ное пят­ныш­ко. Де­вуш­ка ука­за­ла на это место и по­ка­ча­ла го­ло­вой.

— Пятно снято, — ска­за­ла она, — но место, на ко­то­ром оно было, все еще видно, ми­стер Бет­те­редж, место видно!

На за­ме­ча­ние, сде­лан­ное че­ло­ве­ку невзна­чай, по по­во­ду его соб­ствен­но­го сюр­ту­ка, от­ве­тить не так-то легко. Что-то в самой де­вуш­ке за­ста­ви­ло меня осо­бен­но по­жа­леть ее в эту ми­ну­ту. У нее были карие пре­крас­ные глаза, хотя во­об­ще она была некра­си­ва, — и она смот­ре­ла на меня с ка­ким-то ува­же­ни­ем к моей счаст­ли­вой ста­ро­сти и к моей ре­пу­та­ции, как на нечто, чего сама она ни­ко­гда до­стиг­нуть не смо­жет; и мое ста­рое серд­це на­пол­ни­лось со­стра­да­ни­ем к нашей вто­рой слу­жан­ке. Так как я не чув­ство­вал себя спо­соб­ным уте­шить ее, мне оста­ва­лось сде­лать толь­ко одно — по­ве­сти ее обе­дать.

— По­мо­ги­те мне встать, — ска­зал я. — Вы опоз­да­ли к обеду, Ро­зан­на, и я при­шел за вами.

— Вы, ми­стер Бет­те­редж! — ска­за­ла она.

— За вами по­сла­ли Нанси, — про­дол­жал я, — но я по­ду­мал, что от меня вам легче будет вы­слу­шать этот ма­лень­кий упрек.

Вме­сто того чтоб по­мочь мне встать, бед­няж­ка тихо по­жа­ла мне руку. Она си­ли­лась удер­жать­ся от слез и успе­ла в этом, за что я стал ува­жать ее.

— Вы очень добры, ми­стер Бет­те­редж, — ска­за­ла она. — Я не хочу обе­дать се­год­ня, поз­воль­те мне по­доль­ше по­си­деть здесь.

— По­че­му вы лю­би­те здесь бы­вать? — спро­сил я. — Что за­став­ля­ет вас по­сто­ян­но при­хо­дить в это пе­чаль­ное место?

— Что-то при­вле­ка­ет меня сюда, — ска­за­ла де­вуш­ка, вы­во­дя паль­цем фи­гу­ры на песке. — Я ста­ра­юсь не при­хо­дить сюда — и не могу. Ино­гда, — при­ба­ви­ла она тихо, как бы пу­га­ясь своей соб­ствен­ной фан­та­зии, — ино­гда, ми­стер Бет­те­редж, мне ка­жет­ся, что моя мо­ги­ла ждет меня здесь.

— Вас ждет жа­ре­ная ба­ра­ни­на и жир­ный пу­динг, — ска­зал я. — Сту­пай­те сей­час обе­дать. Вот что по­лу­ча­ет­ся, Ро­зан­на, когда фи­ло­соф­ству­ешь на го­лод­ный же­лу­док.

Я го­во­рил стро­го, чув­ствуя есте­ствен­ное него­до­ва­ние (в мои лета) на два­дца­ти­пя­ти­лет­нюю жен­щи­ну, го­во­ря­щую о смер­ти.

Она как будто не слы­ха­ла моих слов. Она по­ло­жи­ла руку на мое плечо и удер­жа­ла меня возле себя.

— Мне ка­жет­ся, это место окол­до­ва­ло меня, — ска­за­ла она. — Я меч­таю о нем днем и ночью, думаю о нем, когда сижу за ши­тьем. Вы зна­е­те, я так при­зна­тель­на, ми­стер Бет­те­редж; вы зна­е­те, я ста­ра­юсь за­слу­жить вашу доб­ро­ту и до­ве­рие ко мне ми­ле­ди. Но я спра­ши­ваю себя ино­гда, не слиш­ком ли спо­кой­на и хо­ро­ша здеш­няя жизнь для такой жен­щи­ны, как я, после всего, что я вы­нес­ла. Я чув­ствую себя более оди­но­кой между слу­га­ми, чем когда я здесь, со­зна­вая, что я не та­ко­ва, как они. Ми­ле­ди не знает, на­чаль­ни­ца ис­пра­ви­тель­но­го дома не знает, каким страш­ным упре­ком чест­ные люди слу­жат сами по себе такой жен­щине, как я. Не бра­ни­те меня, милый, доб­рый ми­стер Бет­те­редж. Я ис­пол­няю свое дело, не так ли? По­жа­луй­ста, не го­во­ри­те ми­ле­ди, что я недо­воль­на. Я до­воль­на всем. Душа моя неспо­кой­на ино­гда, вот и все.

Она сняла руку с моего плеча и вдруг ука­за­ла мне на пески.

— По­смот­ри­те! — ска­за­ла она. — Не уди­ви­тель­но ли? Не страш­но ли это? Я ви­де­ла это раз два­дцать, но это ново для меня, как будто я ни­ко­гда не ви­де­ла его пре­жде.

Я взгля­нул, куда она ука­зы­ва­ла. На­чал­ся отлив, и страш­ный песок стал ко­ле­бать­ся. Ши­ро­кая ко­рич­не­вая по­верх­ность его мед­лен­но под­ни­ма­лась, а потом вся за­дро­жа­ла.

— Зна­е­те, на что это по­хо­же? — ска­за­ла Ро­зан­на, опять схва­тив меня за плечо. — Это по­хо­же на то, будто сотня людей за­ды­ха­ет­ся под этим пес­ком, — люди си­лят­ся выйти на по­верх­ность и тонут все глуб­же в его страш­ной глу­бине. Брось­те ка­мень, ми­стер Бет­те­редж. Брось­те ка­мень, и по­смот­рим, как втя­нет его песок!

Вот су­ма­сброд­ные-то речи! Вот как го­лод­ный же­лу­док дей­ству­ет на рас­тре­во­жен­ную душу! Ответ мой (прав­да, рез­кий, но на поль­зу бед­ной де­вуш­ки, уве­ряю вас!) вер­тел­ся у меня на языке, когда его вне­зап­но оста­но­вил голос из-за пес­ча­ных хол­мов, звав­ший меня по имени.

— Бет­те­редж! — кри­чал этот голос. — Где вы?

— Здесь! — за­кри­чал я в ответ, не по­ни­мая, кто бы это мог быть.

Ро­зан­на вско­чи­ла и стала смот­реть в ту сто­ро­ну, от­ку­да слы­шал­ся голос.

Я сам со­би­рал­ся уже под­нять­ся, но тут меня ис­пу­га­ла вне­зап­ная пе­ре­ме­на в лице де­вуш­ки.

Лицо ее по­кры­лось таким пре­крас­ным ру­мян­цем, ка­ко­го я ни­ко­гда не видел у нее пре­жде; она как будто вся про­си­я­ла от без­молв­но­го и ра­дост­но­го изум­ле­ния.

— Кто это? — спро­сил я.

Ро­зан­на по­вто­ри­ла мой же во­прос.

— О! Кто это? — ска­за­ла она тихо, ско­рее про себя, чем го­во­ря со мною.

Я по­вер­нул­ся и стал смот­реть в ту сто­ро­ну. К нам под­хо­дил между хол­ма­ми мо­ло­дой че­ло­век с бле­стя­щи­ми гла­за­ми, в пре­крас­ном сером ко­стю­ме, в таких же пер­чат­ках и шляпе, с ро­за­ном в пет­ли­це и с улыб­кой на лице, ко­то­рая могла бы вы­звать в ответ улыб­ку даже у Зы­бу­чих пес­ков. Пре­жде чем я успел стать на ноги, он прыг­нул на песок возле меня, бро­сил­ся мне на шею, по ино­стран­но­му обы­чаю, и так креп­ко обнял, что из меня чуть дух не вы­ле­тел.

— Милый ста­ри­чок Бет­те­редж, — ска­зал он, — я дол­жен вам семь шил­лин­гов и шесть пен­сов. Те­перь вы зна­е­те, кто я?

Гос­по­ди, спаси нас и по­ми­луй! Это был — при­е­хав­ший на че­ты­ре часа ранее того, чем мы его ожи­да­ли, — ми­стер Фр­эн­клин Блэк!

Пре­жде чем я успел ска­зать слово, я уви­дел, что ми­стер Фр­эн­клин с удив­ле­ни­ем смот­рит на Ро­зан­ну. Следя за на­прав­ле­ни­ем его глаз, я тоже по­смот­рел на де­вуш­ку; она по­крас­не­ла боль­ше преж­не­го, может быть по­то­му, что встре­ти­лась гла­за­ми со взгля­дом ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, по­вер­ну­лась и вдруг ушла от нас в за­ме­ша­тель­стве, со­вер­шен­но для меня непо­нят­ном, не по­кло­нив­шись мо­ло­до­му джентль­ме­ну и не ска­зав мне ни слова, что со­всем не по­хо­ди­ло на нее: более веж­ли­вую и при­лич­ную слу­жан­ку труд­но было найти.

— Какая стран­ная де­вуш­ка! — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин. — Желал бы я знать, что та­ко­го уди­ви­тель­но­го нашла она во мне?

— Я по­ла­гаю, сэр, — от­ве­тил я, под­тру­ни­вая над кон­ти­нен­таль­ным вос­пи­та­ни­ем на­ше­го мо­ло­до­го джентль­ме­на, — ее уди­вил ваш за­гра­нич­ный лоск.

Я при­вел здесь небреж­ный во­прос ми­сте­ра Фр­эн­кли­на и мой глу­пый ответ в уте­ше­ние и по­ощ­ре­ние всем глу­пым людям, — ибо я при­ме­тил, что огра­ни­чен­ным людям слу­жит боль­шим уте­ше­ни­ем со­зна­ние, что и те, ко­то­рые умнее их, при слу­чае по­сту­па­ют не лучше, чем они. Ни ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну с его уди­ви­тель­ным за­гра­нич­ным вос­пи­та­ни­ем, ни мне, в моих летах, с моею опыт­но­стью и при­род­ным умом, не при­шло в го­ло­ву, что зна­чи­ло непо­нят­ное сму­ще­ние Ро­зан­ны Спир­ман. Мы пе­ре­ста­ли ду­мать о бед­няж­ке, пре­жде чем скрыл­ся за пес­ча­ны­ми хол­ма­ми ее серый плащ. Что ж из этого, спро­си­те вы весь­ма есте­ствен­но. Чи­тай­те, доб­рый друг, тер­пе­ли­во, и, может быть, вы по­жа­ле­е­те Ро­зан­ну Спир­ман так же, как по­жа­лел ее я, когда узнал всю прав­ду.


Глава 5


Когда мы оста­лись одни, я пре­жде всего сде­лал тре­тью по­пыт­ку при­под­нять­ся с песка. Ми­стер Фр­эн­клин оста­но­вил меня.

— У этого страш­но­го места есть одно пре­иму­ще­ство, — ска­зал он, — мы здесь одни. Не вста­вай­те, Бет­те­редж, я дол­жен ска­зать вам кое-что.

По­ку­да он го­во­рил, я смот­рел на него и ста­рал­ся найти сход­ство с маль­чи­ком, ко­то­ро­го пом­нил, в муж­чине, на­хо­див­шем­ся пе­ре­до мною. Муж­чи­на сбил меня с толку. Как я ни смот­рел, я так же мало мог бы узнать ру­мя­ные щечки маль­чи­ка, как и его дет­скую кар­точ­ку. Цвет лица ми­сте­ра Фр­эн­кли­на сде­лал­ся блед­ным, а ниж­няя часть лица по­кры­лась, к моему ве­ли­чай­ше­му удив­ле­нию и разо­ча­ро­ва­нию, куд­ря­вой каш­та­но­вой бо­род­кой и усами. Его живая раз­вяз­ность была очень при­ят­на и при­вле­ка­тель­на, я с этим со­гла­сен, но она не могла срав­нить­ся с его преж­ней непри­нуж­ден­но­стью об­ра­ще­ния. Что еще хуже, он обе­щал сде­лать­ся вы­со­ким и не сдер­жал обе­ща­ния. Он был гибок, стро­ен и хо­ро­шо сло­жен, но ни на кро­шеч­ку не выше сред­не­го роста. Сло­вом, он со­вер­шен­но об­ма­нул мои ожи­да­ния. Годы не оста­ви­ли в нем ни­че­го преж­не­го, кроме свет­ло­го, пря­мо­го взгля­да. В этом я опять узнал на­ше­го ми­ло­го маль­чи­ка и этим за­клю­чил свои ис­сле­до­ва­ния.

— Добро по­жа­ло­вать в род­ное ме­стеч­ко, ми­стер Фр­эн­клин, — ска­зал я. — Тем при­ят­нее ви­деть вас, что вы при­е­ха­ли несколь­ки­ми ча­са­ми ранее, чем мы ожи­да­ли.

— У меня была при­чи­на при­е­хать рань­ше, ми­стер Бет­те­редж, — от­ве­тил ми­стер Фр­эн­клин. — Я по­до­зре­вал, Бет­те­редж, что за мной сле­ди­ли и под­сте­ре­га­ли меня в Лон­доне три или че­ты­ре дня, и я при­е­хал с утрен­ним, а не с по­след­ним по­ез­дом, по­то­му что мне хо­те­лось ускольз­нуть от од­но­го ино­стран­ца мрач­ной на­руж­но­сти.

Слова эти чрез­вы­чай­но уди­ви­ли меня. В го­ло­ве моей про­мельк­ну­ла, как мол­ния, мысль о трех фо­кус­ни­ках и о пред­по­ло­же­нии Пе­не­ло­пы, что они на­ме­ре­ны на­не­сти ка­кой-то вред ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну Блэку.

— Кто сле­дил за вами, сэр, и по­че­му? — спро­сил я.

— Рас­ска­жи­те мне о трех ин­ду­сах, ко­то­рые были у вас се­год­ня, — про­дол­жал ми­стер Фр­эн­клин, не об­ра­щая вни­ма­ния на мой во­прос. — Может быть, Бет­те­редж, мой ино­стра­нец и три фо­кус­ни­ка ока­жут­ся друг другу срод­ни.

— А как вы узна­ли о фо­кус­ни­ках, сэр? — спро­сил я, от­ве­чая на во­прос во­про­сом.

Я со­знаю, что это был очень дур­ной тон. Но ведь вы не ожи­да­е­те мно­го­го от бед­ной че­ло­ве­че­ской на­ту­ры, — не ожи­дай­те же мно­го­го и от меня.

— Я видел Пе­не­ло­пу, — про­дол­жал ми­стер Фр­эн­клин, — и она рас­ска­за­ла мне. Ваша дочь обе­ща­ла сде­лать­ся хо­ро­шень­кой, Бет­те­редж, и сдер­жа­ла свое обе­ща­ние. У Пе­не­ло­пы ма­лень­кие уши и ма­лень­кие ноги. Разве по­кой­ная мис­сис Бет­те­редж об­ла­да­ла этими неоце­ни­мы­ми пре­иму­ще­ства­ми?

— По­кой­ная мис­сис Бет­те­редж об­ла­да­ла мно­же­ством недо­стат­ков, сор, — ска­зал я. — Один из них, — если вы поз­во­ли­те упо­мя­нуть о нем, — со­сто­ял в том, что она ни­ко­гда ничем не за­ни­ма­лась се­рьез­но. Она ско­рее по­хо­ди­ла на муху, чем на жен­щи­ну, она не могла оста­но­вить­ся ни на чем.

— Она при­шлась бы как раз по мне, — за­ме­тил ми­стер Фр­эн­клин. — Я также не оста­нав­ли­ва­юсь ни на чем, Бет­те­редж, вы сде­ла­лись еще ост­ро­ум­нее преж­не­го. Ваша дочь упо­мя­ну­ла об этом, когда я рас­спра­ши­вал ее по­дроб­но о фо­кус­ни­ках. «Ба­тюш­ка вам все рас­ска­жет, сэр, он уди­ви­тель­ный че­ло­век для своих лет и вы­ра­жа­ет­ся бес­по­доб­но», — соб­ствен­ные слова Пе­не­ло­пы; при этом она бо­же­ствен­но по­крас­не­ла. При всем моем ува­же­нии к вам я не удер­жал­ся от того, чтобы… Впро­чем, это пу­стя­ки; я знал ее, когда она была ре­бен­ком, и она не сде­ла­лась от этого для меня хуже. Будем го­во­рить се­рьез­но. Что де­ла­ли тут фо­кус­ни­ки?

Я был не со­всем до­во­лен своей до­че­рью, — не за то, что она поз­во­ли­ла ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну по­це­ло­вать себя — ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну это доз­во­ле­но, — но за то, что она за­ста­ви­ла меня по­вто­рять эту глу­пую ис­то­рию. Од­на­ко де­лать было нече­го, при­ш­лось снова пе­ре­ска­зы­вать все об­сто­я­тель­ства. Ве­се­лость ми­сте­ра Фр­эн­кли­на про­па­да­ла по мере того, как я го­во­рил. Он сидел, на­хму­рив брови и дер­гая себя за бо­ро­ду. Когда я кон­чил, он по­вто­рил два во­про­са, ко­то­рые глав­ный фо­кус­ник задал маль­чи­ку, — ве­ро­ят­но для того, чтобы хо­ро­шень­ко за­пе­чат­леть их в своей па­мя­ти.

— «По этой до­ро­ге, а не по дру­гой по­едет се­год­ня ан­гли­ча­нин? Имеет ли ан­гли­ча­нин это при себе?» Я по­до­зре­ваю, — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин, вы­ни­мая из кар­ма­на ма­лень­кий за­пе­ча­тан­ный пакет, — что это зна­чит вот что: это , Бет­те­редж, зна­чит — зна­ме­ни­тый алмаз дяди моего Герн­каст­ля.

— Ве­ли­кий боже, сэр! — вскри­чал я. — Как к вам попал алмаз нече­сти­во­го пол­ков­ни­ка?

— Нече­сти­вый пол­ков­ник в за­ве­ща­нии своем от­ка­зал этот алмаз в по­да­рок ку­зине моей Рэ­чель в день ее рож­де­ния, — от­ве­тил ми­стер Фр­эн­клин, — а мой отец, как ду­ше­при­каз­чик нече­сти­во­го пол­ков­ни­ка, по­ру­чил мне при­вез­ти его сюда.

Если бы море, тихо плес­кав­ше­е­ся по зы­бу­че­му песку, вдруг пре­вра­ти­лось перед моими гла­за­ми в сушу, — со­мне­ва­юсь, уди­ви­ло ли бы меня это более, чем слова ми­сте­ра Фр­эн­кли­на.

— Пол­ков­ник от­ка­зал алмаз мисс Рэ­чель? — вос­клик­нул я. — А ваш отец, сэр, ду­ше­при­каз­чик пол­ков­ни­ка? Ну, готов бить­ся об за­клад на что угод­но, ми­стер Фр­эн­клин, что ваш отец не за­хо­тел бы до­тро­нуть­ся до пол­ков­ни­ка даже щип­ца­ми!

— Силь­но ска­за­но, Бет­те­редж. Что дур­но­го можно ска­зать о пол­ков­ни­ке? Он при­над­ле­жал ва­ше­му вре­ме­ни, не моему. Рас­ска­жи­те мне, что вы зна­е­те о нем; и я рас­ска­жу вам, как отец мой сде­лал­ся его ду­ше­при­каз­чи­ком, и еще кое о чем. Я сде­лал в Лон­доне неко­то­рые от­кры­тия по по­во­ду моего дяди Герн­каст­ля и его ал­ма­за, ко­то­рые ка­жут­ся мне не со­всем бла­го­вид­ны­ми, и я хотел бы знать, под­твер­жда­е­те ли вы их. Вы на­зва­ли его сей­час «нече­сти­вым».

По­ищи­те-ка в вашей па­мя­ти, ста­рый друг, и ска­жи­те мне — по­че­му?

Видя, что он го­во­рит се­рьез­но, я рас­ска­зал ему все, что знал.

Вот сущ­ность моего рас­ска­за, при­во­ди­мая здесь един­ствен­но для вас.

Будь­те вни­ма­тель­ны, а то вы со­всем со­бье­тесь с толку, когда мы зай­дем по­даль­ше в этой ис­то­рии. Вы­кинь­те из го­ло­вы детей, обед, новую шляп­ку и что бы там ни было. По­ста­рай­тесь за­быть по­ли­ти­ку, ло­ша­дей, бир­же­вой курс в Сити и непри­ят­но­сти в вашем клубе. На­де­юсь, вы не рас­сер­ди­тесь на мою сме­лость; я пишу это толь­ко для того, чтобы воз­бу­дить ваше вни­ма­ние, лю­без­ный чи­та­тель. Боже! Разве я не видел в ваших руках ве­ли­чай­ших ав­то­ров и разве я не знаю, как легко от­вле­ка­ет­ся ваше вни­ма­ние, когда его про­сит у вас книга, а не че­ло­век?

Я упо­ми­нал выше об отце ми­ле­ди, ста­ром лорде с кру­тым нра­вом и длин­ным язы­ком. У него было все­го-на­все­го пять че­ло­век детей. Сна­ча­ла два сына; потом, после до­воль­но дол­го­го вре­ме­ни жена его опять сде­ла­лась бе­ре­мен­на, и три мо­ло­дые де­ви­цы по­яви­лись на свет одна за дру­гою так скоро, как толь­ко поз­во­ли­ла это при­ро­да; моя гос­по­жа, как уже было упо­мя­ну­то, была самая млад­шая и самая луч­шая из трех. Из двух сы­но­вей стар­ший, Артур, на­сле­до­вал титул и име­ние отца. Вто­рой, вы­со­ко­род­ный Джон, по­лу­чил пре­крас­ное со­сто­я­ние, остав­лен­ное ему одним род­ствен­ни­ком, и опре­де­лил­ся на во­ен­ную служ­бу.

Дурна та птица, ко­то­рая пач­ка­ет свое соб­ствен­ное гнез­до. Я счи­таю бла­го­род­ную фа­ми­лию Герн­ка­с­тлей своим гнез­дом и почту за ми­лость, если мне поз­во­лят не вхо­дить в по­дроб­но­сти о вы­со­ко­род­ном Джоне. Я глу­бо­ко убеж­ден, что это один из ве­ли­чай­ших него­дя­ев, ко­гда-ли­бо су­ще­ство­вав­ших на свете.

Он начал служ­бу с гвар­дей­ско­го полка. Он дол­жен был уйти от­ту­да пре­жде, чем ему ми­но­ва­ло два­дцать два года, — умол­чу, по какой при­чине. Слиш­ком боль­шая стро­гость в армии была не по силам вы­со­ко­род­но­му Джону. Он от­пра­вил­ся в Индию по­смот­реть, так же ли там стро­го, и по­ню­хать по­ро­ху.

Что ка­са­ет­ся храб­ро­сти, то, надо от­дать ему спра­вед­ли­вость, он был сме­сью буль­до­га, бо­е­во­го пе­ту­ха и ди­ка­ря. Герн­ка­стль участ­во­вал во взя­тии Се­рин­га­па­та­ма. Вско­ре после этого он пе­ре­шел в дру­гой полк, а впо­след­ствии и в тре­тий. Тут он был про­из­ве­ден в пол­ков­ни­ки, по­лу­чил сол­неч­ный удар и во­ро­тил­ся в Ан­глию.

Он при­е­хал с такой ре­пу­та­ци­ей, что перед ним за­пер­лись двери всех его род­ных; ми­ле­ди (толь­ко что вы­шед­шая замуж) пер­вая объ­яви­ла (с со­гла­сия сво­е­го мужа), что ее брат ни­ко­гда не вой­дет к ней в дом. За­пят­нан­ная ре­пу­та­ция пол­ков­ни­ка за­став­ля­ла людей из­бе­гать его; но мне надо здесь упо­мя­нуть толь­ко об одном пятне, свя­зан­ном с ал­ма­зом.

Го­во­рят, что он, несмот­ря на свою сме­лость, ни­ко­му не при­зна­вал­ся, каким путем за­вла­дел этой ин­дий­ской дра­го­цен­но­стью. Он ни­ко­гда не пы­тал­ся про­дать алмаз, — не нуж­да­ясь в день­гах и (опять надо от­дать ему спра­вед­ли­вость) не до­ро­жа ими. Он ни­ко­му его не дарил и не по­ка­зы­вал ни одной живой душе. Одни го­во­ри­ли, будто он опа­са­ет­ся, как бы это не на­влек­ло на него непри­ят­но­сти от на­чаль­ства; дру­гие (не знав­шие на­ту­ру этого че­ло­ве­ка) утвер­жда­ли, что, если он по­ка­жет алмаз, это может сто­ить ему жизни.

В по­след­них слу­хах, может стать­ся, и есть доля прав­ды. Было бы неспра­вед­ли­во на­звать его тру­сом, но это факт, что жизнь его два раза под­вер­га­лась опас­но­сти в Индии, и все твер­до были убеж­де­ны, что Лун­ный ка­мень тому при­чи­ной. Когда пол­ков­ник вер­нул­ся в Ан­глию и все на­ча­ли его из­бе­гать, это опять-та­ки было при­пи­са­но Лун­но­му камню. Тайна жизни пол­ков­ни­ка ме­ша­ла ему во всем, она из­гна­ла его из среды со­оте­че­ствен­ни­ков.

Муж­чи­ны не пус­ка­ли его в свои клубы; жен­щи­ны (а их было нема­ло), на ко­то­рых он хотел же­нить­ся, от­ка­зы­ва­ли ему; дру­зья и род­ствен­ни­ки вдруг де­ла­лись бли­зо­ру­ки, встре­ча­ясь с ним на улице.

Дру­гие в таких за­труд­ни­тель­ных об­сто­я­тель­ствах по­ста­ра­лись бы оправ­дать­ся перед све­том. Но усту­пить, даже когда он не прав и когда все об­ще­ство вос­ста­ло про­тив него, было не в при­выч­ках вы­со­ко­род­но­го Джона. Он дер­жал при себе алмаз в Индии, желая по­ка­зать, что не бо­ит­ся быть уби­тым.

Он оста­вил при себе алмаз в Ан­глии, желая по­ка­зать, что пре­зи­ра­ет об­ще­ствен­ное мне­ние. Вот вам порт­рет этого че­ло­ве­ка, как на по­лотне: ха­рак­тер, шед­ший всему на­пе­ре­кор, и лицо хотя кра­си­вое, но с дья­воль­ским вы­ра­же­ни­ем.

Время от вре­ме­ни до нас до­хо­ди­ли о нем самые раз­лич­ные слухи.

Рас­ска­зы­ва­ли, будто он стал ку­рить опиум и со­би­рать ста­рые книги; будто он про­из­во­дит ка­кие-то стран­ные хи­ми­че­ские опыты; будто он пьян­ству­ет и ве­се­лит­ся с са­мы­ми низ­ки­ми лю­дь­ми в самых низ­ких лон­дон­ских тру­що­бах. Как бы то ни было, пол­ков­ник вел уеди­нен­ную, по­роч­ную, та­ин­ствен­ную жизнь; один раз, — толь­ко один раз, — после его воз­вра­ще­ния в Ан­глию, я сам видел его лицом к лицу.

Года за два до того вре­ме­ни, о ко­то­ром я те­перь пишу, и года за пол­то­ра до своей смер­ти пол­ков­ник неожи­дан­но при­е­хал в дом к ми­ле­ди в Лон­доне. Это было в день рож­де­ния мисс Рэ­чель, два­дцать пер­во­го толя, и в честь этого дня, по обык­но­ве­нию, со­би­ра­лись гости. Лакей при­шел ска­зать мне, что ка­кой-то гос­по­дин же­ла­ет меня ви­деть.

Войдя в пе­ред­нюю, я нашел пол­ков­ни­ка, по­ху­дев­ше­го, со­ста­рив­ше­го­ся, из­ну­рен­но­го и обо­рван­но­го, по по-преж­не­му дерз­ко­го и злого.

— Сту­пай­те к моей сест­ре, — ска­зал он, — и до­ло­жи­те, что я при­е­хал по­же­лать моей пле­мян­ни­це много раз счаст­ли­во встре­тить этот день.

Он уже несколь­ко раз пы­тал­ся пись­мен­но при­ми­рить­ся с ми­ле­ди, — толь­ко для того (я твер­до в этом убеж­ден), чтобы сде­лать ей непри­ят­ность. Но к нам в дом он при­е­хал в пер­вый раз. Меня под­мы­ва­ло ска­зать ему, что у ми­ле­ди гости. Но дья­воль­ское вы­ра­же­ние его лица ис­пу­га­ло меня. Я пошел пе­ре­дать его по­ру­че­ние и, по соб­ствен­но­му его же­ла­нию, оста­вил пол­ков­ни­ка из­дать от­ве­та в пе­ред­ней. Слуги та­ра­щи­ли на него глаза, стоя по­одаль, как будто он был хо­дя­чей раз­ру­ши­тель­ной ма­ши­ной, на­чи­нен­ной по­ро­хом и яд­ра­ми, каж­дую ми­ну­ту спо­соб­ной про­из­ве­сти взрыв.

Ми­ле­ди также об­ла­да­ет — кро­шеч­ку, не более — фа­миль­ной го­ряч­но­стью.

— Ска­жи­те пол­ков­ни­ку Герн­ка­ст­лю, — ска­за­ла она, когда я пе­ре­дал ей по­ру­че­ние ее брата, — что мисс Ве­рин­дер за­ня­та, а я не хочу его ви­деть.

Я ста­рал­ся уго­во­рить ми­ле­ди дать ответ по­веж­ли­вее, зная, что пол­ков­ник не по­клон­ник той сдер­жан­но­сти, ко­то­рой во­об­ще под­чи­ня­ют­ся джентль­ме­ны.

Со­вер­шен­но бес­по­лез­но. Фа­миль­ная го­ряч­ность тот­час об­ра­ти­лась на меня.

— Когда мне нужен ваш совет, — ска­за­ла ми­ле­ди, — вы зна­е­те, что я сама спра­ши­ваю его. Те­перь я вас не спра­ши­ваю.

Я пошел вниз с этим по­ру­че­ни­ем, взяв на себя сме­лость пе­ре­дать его в новом и ис­прав­лен­ном виде.

— Ми­ле­ди и мисс Рэ­чель со­жа­ле­ют, что они за­ня­ты, пол­ков­ник, — ска­зал я, — и про­сят из­ви­нить за то, что они не будут иметь чести ви­деть вас.

Я ожи­дал от него вспыш­ки даже при той веж­ли­во­сти, с какою я пе­ре­дал ответ ми­ле­ди. К удив­ле­нию моему, ни­че­го по­доб­но­го не слу­чи­лось: пол­ков­ник ис­пу­гал меня, при­няв это с неесте­ствен­ным спо­кой­стви­ем. Глаза его, серые, бле­стя­щие, с ми­ну­ту были устрем­ле­ны на меня; он за­сме­ял­ся, не гром­ко, как дру­гие люди, а про себя, тихо и страш­но зло.

— Бла­го­да­рю вас, Бет­те­редж, — ска­зал он, — я буду пом­нить день рож­де­ния моей пле­мян­ни­цы.

С этими сло­ва­ми он по­вер­нул­ся и вышел из дома.

Когда через год снова на­сту­пил день рож­де­ния мисс Рэ­чель, мы услы­ша­ли, что пол­ков­ник болен и лежит в по­сте­ли. Пол­го­да спу­стя — то есть за пол­го­да до того вре­ме­ни, о ко­то­ром я те­перь пишу, — ми­ле­ди по­лу­чи­ла пись­мо от од­но­го весь­ма ува­жа­е­мо­го пас­то­ра. Оно со­об­ща­ло ей о двух уди­ви­тель­ных се­мей­ных но­во­стях. Во-пер­вых, о том, что пол­ков­ник все про­стил своей сест­ре на смерт­ном одре; во-вто­рых, о том, что про­стил он и всем дру­гим и при­нял весь­ма на­зи­да­тель­ную кон­чи­ну. Я сам (несмот­ря на епи­ско­пов и пас­то­ров) имею нели­це­мер­ное ува­же­ние к церк­ви, но я убеж­ден, что вы­со­ко­род­ный Джон по­сто­ян­но на­хо­дил­ся во вла­сти дья­во­ла и что по­след­ний гнус­ный по­сту­пок в жизни этого гнус­но­го че­ло­ве­ка со­сто­ял в том (с поз­во­ле­ния ва­ше­го ска­зать), что он об­ма­нул свя­щен­ни­ка.

Вот сущ­ность моего рас­ска­за ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну. Я за­ме­тил, что он слу­ша­ет все более вни­ма­тель­но по мере про­дол­же­ния рас­ска­за и что со­об­ще­ние о том, как сест­ра не при­ня­ла пол­ков­ни­ка в день рож­де­ния его пле­мян­ни­цы, по-ви­ди­мо­му, по­ра­зи­ло ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, слов­но вы­стрел, по­пав­ший в цель.

Хотя он в этом и не со­знал­ся, я уви­дел до­воль­но ясно по его лицу, как это рас­тре­во­жи­ло его.

— Вы рас­ска­за­ли все, что знали, Бет­те­редж, — за­ме­тил он. — Те­перь моя оче­редь. Но пре­жде чем рас­ска­зать вам, какие от­кры­тия я сде­лал в Лон­доне и каким об­ра­зом был за­ме­шан в это дело с ал­ма­зом, мне хо­чет­ся знать сле­ду­ю­щее. По ва­ше­му лицу видно, мой ста­рый друг, что вы как будто не со­всем по­ни­ма­е­те, ка­ко­ва цель на­ше­го со­ве­ща­ния. Об­ма­ны­ва­ет ли меня ваше лицо?

— Нет, сэр, — от­ве­тил я. — Мое лицо, по край­ней мере в дан­ном слу­чае, го­во­рит прав­ду.

— Ну, так я по­ста­ра­юсь, — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин, — убе­дить вас раз­де­лить мою точку зре­ния, пре­жде чем мы пой­дем далее. Три очень се­рьез­ных во­про­са свя­за­ны с по­дар­ком пол­ков­ни­ка ко дню рож­де­ния моей ку­зи­ны Рэ­чель. Слу­шай­те меня вни­ма­тель­но, Бет­те­редж, и пе­ре­счи­ты­вай­те по паль­цам, если это по­мо­жет вам, — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин, на­хо­дя неко­то­рое удо­воль­ствие в по­ка­зе своей соб­ствен­ной даль­но­вид­но­сти, что хо­ро­шо на­пом­ни­ло мне те преж­ние вре­ме­на, когда он был маль­чи­ком. — Во­прос пер­вый: был ли алмаз пол­ков­ни­ка пред­ме­том за­го­во­ра в Индии? Во­прос вто­рой: по­сле­до­вал ли за­го­вор за ал­ма­зом пол­ков­ни­ка в Ан­глию? Во­прос тре­тий: знал ли пол­ков­ник, что за­го­вор по­сле­до­вал за ал­ма­зом, и не с умыс­лом ли оста­вил он в на­след­ство непри­ят­но­сти и опас­ность своей сест­ре через ее невин­ную дочь? Вот что хочу я узнать, Бет­те­редж. Не пу­гай­тесь!

Хо­ро­шо ему было пре­ду­пре­ждать меня, когда я уже пе­ре­пу­гал­ся.

Если он прав, в наш спо­кой­ный ан­глий­ский дом вдруг во­рвал­ся дья­воль­ский ин­дий­ский алмаз, а за ним за­го­вор живых мо­шен­ни­ков, спу­щен­ных на нас мще­ни­ем мерт­ве­ца. Вот ка­ко­во было наше по­ло­же­ние, от­крыв­ше­е­ся мне в по­след­них сло­вах ми­сте­ра Фр­эн­кли­на! Слы­ха­но ли что-ни­будь по­доб­ное — в де­вят­на­дца­том сто­ле­тии, за­меть­те, в век про­грес­са, в стране, поль­зу­ю­щей­ся бла­га­ми бри­тан­ской кон­сти­ту­ции! Никто ни­ко­гда не слы­хал ни­че­го по­доб­но­го, а сле­до­ва­тель­но, никто не может этому по­ве­рить. Тем не менее буду про­дол­жать мой рас­сказ.

Когда вы вдруг ис­пу­га­е­тесь до такой сте­пе­ни, как ис­пу­гал­ся я, этот испуг почти неми­ну­е­мо ска­жет­ся на вашем же­луд­ке, и вни­ма­ние ваше от­вле­чет­ся, вы нач­не­те вер­теть­ся. Я молча за­ер­зал, сидя на песке. Ми­стер Фр­эн­клин при­ме­тил, как я бо­рол­ся со встре­во­жен­ным же­луд­ком — или духом, если хо­ти­те, а это одно и то же, — и, оста­но­вив­шись имен­но в ту ми­ну­ту, когда он уже готов был на­чать свой рас­сказ, спро­сил меня резко:

— Что такое с вами?

Что такое было со мной? Ему я не ска­зал, а вам скажу по сек­ре­ту. Мне за­хо­те­лось за­ку­рить труб­ку и по­чи­тать «Ро­бин­зо­на Крузо».


Глава 6


Оста­вив при себе свои чув­ства, я по­чти­тель­но по­про­сил ми­сте­ра Фр­эн­кли­на про­дол­жать. Ми­стер Фр­эн­клин от­ве­тил: «Не вер­ти­тесь, Бет­те­редж!» и про­дол­жал.

Пер­вые слова на­ше­го мо­ло­до­го джентль­ме­на разъ­яс­ни­ли мне, что от­кры­тие, от­но­ся­ще­е­ся к нече­сти­во­му пол­ков­ни­ку и к ал­ма­зу, он сде­лал (пре­жде чем при­е­хать к нам) при по­се­ще­нии стряп­че­го сво­е­го отца в Хэмп­сте­де. Ми­стер Фр­эн­клин слу­чай­но про­го­во­рил­ся ему, когда они си­де­ли вдво­ем после обеда, что отец по­ру­чил ему от­вез­ти мисс Рэ­чель по­да­рок ко дню ее рож­де­ния. Слово за слово — бе­се­да кон­чи­лась тем, что стряп­чий от­крыл ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну, в чем со­сто­ял этот по­да­рок и как воз­ник­ли дру­же­ские от­но­ше­ния между по­кой­ным пол­ков­ни­ком и ми­сте­ром Бл­эком-стар­шим. Об­сто­я­тель­ства эти так необык­но­вен­ны, что я со­мне­ва­юсь, спо­со­бен ли пе­ре­дать их своим язы­ком.

Пред­по­чи­таю из­ло­жить от­кры­тие ми­сте­ра Фр­эн­кли­на его соб­ствен­ны­ми сло­ва­ми.

— Вы пом­ни­те то время, Бет­те­редж, — ска­зал он, — когда отец мой пы­тал­ся до­ка­зать свои права на это несчаст­ное гер­цог­ство? Как раз в это самое время и воз­вра­тил­ся из Индии дядя Герн­ка­стль. Отец мой узнал, что у него есть ка­кие-то бу­ма­ги, ко­то­рые могут быть по­лез­ны для его про­цес­са. Он по­ехал к пол­ков­ни­ку под пред­ло­гом по­здра­вить его с при­ез­дом в Ан­глию. Но пол­ков­ни­ка не так-то легко было про­ве­сти по­доб­ным об­ра­зом. «Вам что-то от меня нужно, — ска­зал он, — иначе вы не ре­ши­лись бы рис­ко­вать своей ре­пу­та­ци­ей, при­е­хав ко мне». Отец мой понял, что ему боль­ше ни­че­го не оста­ет­ся, как от­кро­вен­но при­знать­ся во всем; он тот­час со­знал­ся, что ему нужны бу­ма­ги. Пол­ков­ник про­сил дать ему день на раз­мыш­ле­ние. Ответ его при­шел в виде чрез­вы­чай­но стран­но­го пись­ма, ко­то­рое при­я­тель мой, стряп­чий, по­ка­зал мне. Пол­ков­ник начал с того, что он сам имеет на­доб­ность в моем отце и пред­ла­га­ет ему дру­же­скую услу­гу за услу­гу. Слу­чай­но­сти войны (его соб­ствен­ное вы­ра­же­ние!) сде­ла­ли его об­ла­да­те­лем од­но­го из самых боль­ших ал­ма­зов на свете, и он имеет ос­но­ва­ние ду­мать, что ни сам он, ни его дра­го­цен­ный ка­мень не будут в без­опас­но­сти ни в одном доме, ни в одной части света, если он оста­вит этот ка­мень при себе. При таких рис­ко­ван­ных об­сто­я­тель­ствах он ре­шил­ся от­дать алмаз на хра­не­ние дру­го­му че­ло­ве­ку. Этот че­ло­век лично не под­вер­га­ет­ся ни­ка­ко­му риску. Он может от­дать дра­го­цен­ный ка­мень на хра­не­ние в любое место — как, на­при­мер, бан­ки­ру или юве­ли­ру, у ко­то­рых есть осо­бая кла­до­вая для хра­не­ния дра­го­цен­но­стей. Его лич­ная от­вет­ствен­ность в этом деле будет пас­сив­но­го свой­ства. Он будет по­лу­чать — или сам, или через на­деж­но­го по­ве­рен­но­го — по за­ра­нее услов­лен­но­му ад­ре­су, в за­ра­нее услов­лен­ные дни, каж­дый год пись­мо от пол­ков­ни­ка с про­стым из­ве­ще­ни­ем, что тот еще жив. В слу­чае если пись­мо не будет по­лу­че­но в услов­лен­ный день, мол­ча­ние пол­ков­ни­ка может слу­жить вер­ным при­зна­ком того, что он убит. В таком слу­чае, но не иначе, опре­де­лен­ные ин­струк­ции от­но­си­тель­но рас­по­ря­же­ния ал­ма­зом, за­пе­ча­тан­ные и хра­ня­щи­е­ся вме­сте с ним, долж­ны быть вскры­ты и без­услов­но ис­пол­не­ны. Если отец мой со­гла­сит­ся при­нять это стран­ное по­ру­че­ние, то бу­ма­ги пол­ков­ни­ка будут от­да­ны в его рас­по­ря­же­ние. Вот что за­клю­ча­лось в пись­ме.

— Что же сде­лал ваш отец, сэр? — спро­сил я.

— Что он сде­лал? — по­вто­рил ми­стер Фр­эн­клин. — Я вам скажу, что он сде­лал. Он при­ме­нил от­мен­ную спо­соб­ность, на­зы­ва­е­мую здра­вым смыс­лом, к оцен­ке пись­ма пол­ков­ни­ка. Он объ­явил, что все это — чи­стей­ший вздор.

Где-то в своих стран­ство­ва­ни­ях по Индии пол­ков­ник под­це­пил ка­кое-ни­будь дрян­ное стек­лыш­ко, ко­то­рое при­нял за алмаз. Что ка­са­ет­ся опа­се­ния быть уби­тым и при­ня­тия предо­сто­рож­но­стей для со­хра­не­ния его жизни и этого стек­лыш­ка, то ныне де­вят­на­дца­тое сто­ле­тие, и каж­до­му здра­во­мыс­ля­ще­му че­ло­ве­ку стоит толь­ко об­ра­тить­ся к по­ли­ции. Из­вест­но, что пол­ков­ник много лет уже упо­треб­лял опиум, и если един­ствен­ный спо­соб до­стать дра­го­цен­ные бу­ма­ги со­сто­ит в том, чтобы при­нять бред опи­ума за факт, то отец мой был вполне готов при­нять на себя воз­ла­га­е­мую на него смеш­ную от­вет­ствен­ность тем охот­нее, что она не на­вле­чет на него ни­ка­ких хло­пот. Алмаз и за­пе­ча­тан­ные ин­струк­ции были от­да­ны в кла­до­вую бан­ки­ра, а пись­ма пол­ков­ни­ка, пе­ри­о­ди­че­ски со­об­щав­шие, что он жив, по­лу­ча­лись и рас­пе­ча­ты­ва­лись стряп­чим на­ше­го се­мей­ства, ми­сте­ром Бреф­фом, по­ве­рен­ным моего отца. Ни один ра­зум­ный че­ло­век в по­доб­ном по­ло­же­нии не мог бы взгля­нуть на это дело иначе. Нам толь­ко то и ка­жет­ся ве­ро­ят­ным, Бет­те­редж, что со­глас­но с нашим соб­ствен­ным жи­тей­ским опы­том, и мы верим ро­ма­ну толь­ко тогда, когда про­чтем его в га­зе­те.

Мне стало ясно, что сам ми­стер Фр­эн­клин счи­та­ет мне­ние сво­е­го отца о пол­ков­ни­ке опро­мет­чи­вым и оши­боч­ным.

— А ка­ко­во ваше мне­ние об этом деле, сэр? — спро­сил я.

— Дайте пре­жде по­кон­чить с ис­то­ри­ей пол­ков­ни­ка, — от­ве­тил ми­стер Фр­эн­клин. — Для ан­глий­ско­го ума ха­рак­тер­но от­сут­ствие си­сте­мы, и ваш во­прос, мой ста­рый друг, слу­жит этому при­ме­ром. Когда мы пе­ре­ста­ем де­лать ма­ши­ны, мы (в ум­ствен­ном от­но­ше­нии) самый неряш­ли­вый народ во всей все­лен­ной!

«Вот оно, за­гра­нич­ное-то вос­пи­та­ние! — по­ду­мал я. — Он, долж­но быть, во Фран­ции на­учил­ся под­тру­ни­вать над соб­ствен­ной на­ци­ей».

Между тем ми­стер Фр­эн­клин опять взял­ся за пре­рван­ную нить рас­ска­за и про­дол­жал:

— Отец мой по­лу­чил нуж­ные бу­ма­ги и с той поры не видел более сво­е­го шу­ри­на. Каж­дый год в за­ра­нее услов­лен­ные дни за­ра­нее услов­лен­ное пись­мо по­лу­ча­лось от пол­ков­ни­ка и рас­пе­ча­ты­ва­лось стряп­чим Бреф­фом. Я видел целую кучу этих писем. Все они со­сто­я­ли из одной и той же крат­кой де­ло­вой фразы:

"Сэр, это убе­дит вас в том, что я еще жив, пусть алмаз оста­ет­ся там же.

Джон Герн­ка­стль". Вот все, что он писал, и при­хо­ди­ло это ак­ку­рат­но к на­зна­чен­но­му дню. Но шесть или во­семь ме­ся­цев тому назад форма пись­ма из­ме­ни­лась в пер­вый раз. Те­перь там сто­я­ло: "Сэр, го­во­рят, что я уми­раю.

При­ез­жай­те ко мне и по­мо­ги­те мне со­ста­вить за­ве­ща­ние". Стряп­чий Брефф по­ехал и нашел пол­ков­ни­ка в ма­лень­кой при­го­род­ной вилле, с при­ле­га­ю­щи­ми к ней зем­ля­ми, где пол­ков­ник жил один с тех пор, как оста­вил Индию. Он дер­жал собак, кошек и птиц для ком­па­нии, но с ним не было ни еди­но­го че­ло­ве­че­ско­го су­ще­ства, кроме при­хо­дя­щей слу­жан­ки для при­смот­ра за хо­зяй­ством и док­то­ра. За­ве­ща­ние ока­за­лось очень про­стым. Пол­ков­ник ис­тра­тил боль­шую часть сво­е­го со­сто­я­ния на хи­ми­че­ские опыты. Его за­ве­ща­ние на­чи­на­лось и кон­ча­лось тремя пунк­та­ми, ко­то­рые он про­дик­то­вал в по­сте­ли при пол­ном об­ла­да­нии сво­и­ми ум­ствен­ны­ми спо­соб­но­стя­ми. В пер­вом пунк­те он обес­пе­чи­вал со­дер­жа­ние и уход за сво­и­ми жи­вот­ны­ми. Вто­рым пунк­том ос­но­вы­ва­лась ка­фед­ра экс­пе­ри­мен­таль­ной химии в одном из се­вер­ных уни­вер­си­те­тов. В тре­тьем пол­ков­ник за­ве­щал Лун­ный ка­мень, как по­да­рок ко дню рож­де­ния, своей пле­мян­ни­це, с усло­ви­ем, чтобы мой отец был его ду­ше­при­каз­чи­ком. Отец начал было от­ка­зы­вать­ся. Но, по­ду­мав немно­го, усту­пил: от­ча­сти из-за уве­рен­но­сти, что обя­зан­ность ду­ше­при­каз­чи­ка не до­ста­вит ему ни­ка­ких хло­пот, от­ча­сти из-за на­ме­ка стряп­че­го, сде­лан­но­го им в ин­те­ре­сах Рэ­чель, — что алмаз все-та­ки может че­го-ни­будь сто­ить.

— Пол­ков­ник не ска­зал, сэр, — спро­сил я, — по какой при­чине он за­ве­щал алмаз мисс Рэ­чель?

— Он не толь­ко ска­зал, но и на­пи­сал эту при­чи­ну в своем за­ве­ща­нии, — от­ве­тил ми­стер Фр­эн­клин. — Я взял себе вы­пис­ку, ко­то­рую вы сей­час уви­ди­те.

Не спе­ши­те, Бет­те­редж! Все долж­но идти по по­ряд­ку. Вы слы­ша­ли о за­ве­ща­нии пол­ков­ни­ка, те­перь вы долж­ны услы­шать, что слу­чи­лось после его смер­ти.

Фор­маль­но­сти по­тре­бо­ва­ли, чтобы алмаз был оце­нен пре­жде, чем будет предъ­яв­ле­но за­ве­ща­ние. Все юве­ли­ры, к ко­то­рым для этого об­ра­ти­лись, тот­час под­твер­ди­ли за­яв­ле­ние пол­ков­ни­ка, что это самый боль­шой алмаз на свете.

Во­прос о точ­ной оцен­ке пред­ста­вил до­воль­но се­рьез­ные за­труд­не­ния. Ве­ли­чи­на камня сде­ла­ла его фе­но­ме­ном между ал­ма­за­ми, цвет по­ста­вил его в ка­те­го­рию со­вер­шен­но осо­бую, и вдо­ба­вок к этим сбив­чи­вым фак­там в нем ока­зал­ся недо­ста­ток — в виде пятна в самой се­ре­дине камня. Даже с таким недо­стат­ком самая низ­кая оцен­ка ал­ма­за рав­ня­лась два­дца­ти ты­ся­чам фун­тов. Пред­ставь­те себе удив­ле­ние моего отца: он чуть было не от­ка­зал­ся от обя­зан­но­сти ду­ше­при­каз­чи­ка, чуть было не вы­пу­стил из нашей семьи эту ве­ли­ко­леп­ную дра­го­цен­ность! Ин­те­рес, воз­буж­ден­ный в нем этим делом, по­бу­дил его вскрыть за­пе­ча­тан­ные ин­струк­ции, хра­нив­ши­е­ся вме­сте с ал­ма­зом. Стряп­чий по­ка­зал мне эти ин­струк­ции вме­сте с дру­ги­ми бу­ма­га­ми, и, по моему мне­нию, они дают ключ к за­го­во­ру, угро­жав­ше­му жизни пол­ков­ни­ка.

— Стало быть, вы ду­ма­е­те, сэр, — ска­зал я, — что за­го­вор имел место?

— Не об­ла­дая от­мен­ным «здра­вым смыс­лом» моего отца, — от­ве­тил ми­стер Фр­эн­клин, — я думаю, что жизнь пол­ков­ни­ка дей­стви­тель­но на­хо­ди­лась в опас­но­сти, как он и го­во­рил. За­пе­ча­тан­ная ин­струк­ция объ­яс­ня­ет, от­че­го он все-та­ки умер спо­кой­но в своей по­сте­ли. В слу­чае его на­силь­ствен­ной смер­ти (то есть в слу­чае, если бы от него не было по­лу­че­но услов­лен­ное пись­мо в на­зна­чен­ный день), отец мой дол­жен был сек­рет­но от­пра­вить Лун­ный ка­мень в Ам­стер­дам и от­дать зна­ме­ни­то­му рез­чи­ку, чтобы раз­бить на че­ты­ре или шесть от­дель­ных кам­ней. Камни эти про­дать за любую цену, а вы­ру­чен­ные день­ги упо­тре­бить на ос­но­ва­ние той ка­фед­ры экс­пе­ри­мен­таль­ной химии, о ко­то­рой потом пол­ков­ник упо­мя­нул в своем за­ве­ща­нии. Те­перь, Бет­те­редж, на­пря­ги­те-ка свой на­ход­чи­вый ум и со­об­ра­зи­те, к ка­ко­му за­клю­че­нию при­во­дят ука­за­ния пол­ков­ни­ка?

Я тот­час на­вост­рил свой ум. Но ему была свой­ствен­на ан­глий­ская мед­ли­тель­ность, и он все пе­ре­пу­тал, пока ми­стер Фр­эн­клин не ука­зал на то, что имен­но сле­до­ва­ло ви­деть.

— За­меть­те, — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин, — что цен­ность брил­ли­ан­та была ис­кус­но по­став­ле­на в за­ви­си­мость от со­хра­не­ния жизни пол­ков­ни­ка. Он не удо­воль­ство­вал­ся тем, что ска­зал вра­гам, ко­то­рых опа­сал­ся: «Убей­те меня — и вы бу­де­те не ближе к ал­ма­зу, чем сей­час. Он там, от­ку­да вы не мо­же­те его до­стать, — в кла­до­вой бан­ки­ра». Он ска­зал вме­сто этого: «Убей­те меня — и алмаз пе­ре­ста­нет быть ал­ма­зом: его тож­де­ство уни­что­жит­ся». О чем это го­во­рит?

Тут, как мне по­ка­за­лось, меня оза­ри­ла вспыш­ка чу­дес­ной про­зор­ли­во­сти, свой­ствен­ной ино­стран­цам.

— Знаю, — ска­зал я. — Это зна­чит, что цена камня по­ни­зит­ся и зло­деи оста­нут­ся в ду­ра­ках.

— Ни­чуть не бы­ва­ло! — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин. — Я об этом справ­лял­ся.

Алмаз с пят­ном, раз­би­тый на от­дель­ные камни, будет сто­ить до­ро­же, чем целый, по той про­стой при­чине, что че­ты­ре или шесть пре­крас­ных брил­ли­ан­тов долж­ны сто­ить до­ро­же, чем один боль­шой ка­мень, но с пят­ном. Если бы про­стое во­ров­ство из-за при­бы­ли было целью за­го­во­ра, ин­струк­ции пол­ков­ни­ка ре­ши­тель­но сде­ла­ли бы алмаз еще при­вле­ка­тель­ней для воров. За него можно было бы по­лу­чить боль­ше денег, а про­дать его го­раз­до легче, если б он вышел из рук ам­стер­дам­ских ма­сте­ров.

— Гос­по­ди по­ми­луй, сэр! — вос­клик­нул я. — В чем же со­сто­ял за­го­вор?

— За­го­вор, со­став­лен­ный ин­ду­са­ми, ко­то­рым пре­жде при­над­ле­жал алмаз, — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин, — ос­но­ван на ка­ком-то древ­нем ин­дий­ском суе­ве­рии.

Та­ко­во мое мне­ние, под­твер­жден­ное одним фа­миль­ным до­ку­мен­том, ко­то­рый на­хо­дит­ся при мне в на­сто­я­щую ми­ну­ту.

Те­перь я понял, по­че­му по­яв­ле­ние трех ин­дий­ских фо­кус­ни­ков у на­ше­го дома по­ка­за­лось ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну об­сто­я­тель­ством, до­стой­ным вни­ма­ния.

— Я не хочу на­вя­зы­вать вам сво­е­го мне­ния, — про­дол­жал ми­стер Фр­эн­клин.

— Мысль об из­бран­ных слу­жи­те­лях древ­не­го ин­дий­ско­го суе­ве­рия, по­свя­тив­ших себя, несмот­ря на все за­труд­не­ния и опас­но­сти, за­да­че воз­вра­тить свя­щен­ную на­ци­о­наль­ную дра­го­цен­ность и вы­жи­да­ю­щих для этого пер­во­го удоб­но­го слу­чая, ка­жет­ся мне со­вер­шен­но со­глас­ною с тем, что нам из­вест­но о тер­пе­нии во­сточ­ных пле­мен и о вли­я­нии во­сточ­ных ре­ли­гий. Я че­ло­век с живым во­об­ра­же­ни­ем, и мяс­ник, бу­лоч­ник и на­ло­го­вой ин­спек­тор не ка­жут­ся мне един­ствен­ной прав­до­по­доб­ной ре­аль­но­стью. Пусть же моя до­гад­ка оце­ни­ва­ет­ся как угод­но; пе­рей­дем к един­ствен­но­му прак­ти­че­ско­му во­про­су, ка­са­ю­ще­му­ся нас. Пе­ре­жи­вет ли пол­ков­ни­ка за­го­вор о Лун­ном камне? И знал ли пол­ков­ник об этом, когда остав­лял своей пле­мян­ни­це по­да­рок ко дню ее рож­де­ния?

Я на­чи­нал по­ни­мать, что дело это ближе всего ка­са­ет­ся те­перь ми­ле­ди и мисс Рэ­чель. Ни одно слово, ска­зан­ное ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном, те­перь не ускольз­ну­ло от меня.

— Мне не очень хо­те­лось, когда я узнал ис­то­рию Лун­но­го камня, — про­дол­жал он, — при­во­зить его сюда, но ми­стер Брефф на­пом­нил мне, что кто-ни­будь дол­жен же пе­ре­дать моей ку­зине на­след­ство дяди и что я могу сде­лать это точно так же, как и вся­кий дру­гой. Когда я взял алмаз из банка, мне по­ка­за­лось, что за мной сле­дит на улице ка­кой-то обо­рван­ный смуг­лый че­ло­век. Я от­пра­вил­ся к отцу за сво­и­ми ве­ща­ми и нашел там пись­мо, неожи­дан­но удер­жав­шее меня в Лон­доне. Я вер­нул­ся в банк с ал­ма­зом и опять уви­дел этого обо­рван­но­го че­ло­ве­ка. Снова за­би­рая алмаз из банка се­год­ня утром, я встре­тил этого че­ло­ве­ка в тре­тий раз, ускольз­нул от него и уехал (пре­жде чем он успел на­пасть на мой след) с утрен­ним, вме­сто по­сле­обе­ден­но­го, по­ез­дом. Вот я здесь с ал­ма­зом, и мы оба в це­ло­сти и со­хран­но­сти. И какую же первую но­вость я слышу? Я слышу, что здесь были три стран­ству­ю­щих ин­ду­са и что мой при­езд из Лон­до­на и то, что я дол­жен иметь при себе, были глав­ным пред­ме­том их раз­го­во­ра в то время, когда они ду­ма­ли, что они одни. Не стану те­рять время на рас­сказ о том, как они вы­ли­ва­ли чер­ни­ла в ла­донь маль­чи­ка и при­ка­зы­ва­ли ему уви­деть вдали че­ло­ве­ка. Штука эта, ко­то­рую я часто видел на Во­сто­ке, и по моему мне­нию, и по ва­ше­му, не более как фокус. Во­прос, ко­то­рый мы те­перь долж­ны ре­шить, со­сто­ит в том, не при­пи­сы­ваю ли я оши­боч­но боль­шое зна­че­ние про­стой слу­чай­но­сти, или мы дей­стви­тель­но имеем до­ка­за­тель­ство, что ин­ду­сы на­па­ли на след Лун­но­го камня с той ми­ну­ты, как он взят из банка?

Но ни он, ни я, ка­за­лось, не были рас­по­ло­же­ны за­ни­мать­ся этим ис­сле­до­ва­ни­ем. Мы по­смот­ре­ли друг на друга, потом на при­лив, все выше и выше по­кры­вав­ший Зы­бу­чие пески.

— О чем вы ду­ма­е­те? — вдруг спро­сил ми­стер Фр­эн­клин.

— Я думаю, сэр, — от­ве­тил я, — что мне хо­те­лось бы за­рыть алмаз в зы­бу­чий песок и ре­шить этим во­прос раз и на­все­гда.

— Если вы име­е­те у себя в кар­мане сто­и­мость Лун­но­го камня, — от­ве­тил ми­стер Фр­эн­клин, — объ­яви­те это, Бет­те­редж, и дело с кон­цом!

Лю­бо­пыт­но за­ме­тить, как об­лег­ча­ет вас самая пу­стая шутка, когда у вас неспо­кой­но на душе. Нам по­ка­за­лась очень за­бав­ной мысль по­кон­чить с за­кон­ной соб­ствен­но­стью мисс Рэ­чель и вве­сти ми­сте­ра Блэка, как ду­ше­при­каз­чи­ка, в страш­ные хло­по­ты, хотя те­перь я не могу по­нять, что тут было смеш­но­го.

Ми­стер Фр­эн­клин пер­вый снова вер­нул­ся к пред­ме­ту раз­го­во­ра. Он вынул из кар­ма­на кон­верт, вскрыл его и подал мне ле­жав­шую там бу­ма­гу.

— Бет­те­редж, — ска­зал он, — мы долж­ны в ин­те­ре­сах те­туш­ки об­су­дить во­прос о том, какая при­чи­на за­ста­ви­ла пол­ков­ни­ка оста­вить это на­след­ство своей пле­мян­ни­це. При­пом­ни­те об­ра­ще­ние леди Ве­рин­дер со своим бра­том с того са­мо­го вре­ме­ни, как он вер­нул­ся в Ан­глию, и до той ми­ну­ты, когда он ска­зал вам, что будет пом­нить день рож­де­ния пле­мян­ни­цы. И про­чти­те это.

Он дал мне вы­пис­ку из за­ве­ща­ния пол­ков­ни­ка. Она при мне, когда я пишу эти стро­ки, и я ее спи­сы­ваю сюда для вас:

«В-тре­тьих и в по­след­них, дарю и за­ве­щаю моей пле­мян­ни­це, Рэ­чель Ве­рин­дер, един­ствен­ной до­че­ри сест­ры моей Джу­лии Ве­рин­дер, вдовы, — в том слу­чае, если ее мать, на­зван­ная Джу­лия Ве­рин­дер, будет жива после моей смер­ти, — жел­тый алмаз, при­над­ле­жа­щий мне и из­вест­ный на Во­сто­ке под на­зва­ни­ем Лун­но­го камня. И по­ру­чаю моему ду­ше­при­каз­чи­ку от­дать алмаз или са­мо­му, или через ка­ко­го-ни­будь на­деж­но­го по­сред­ни­ка, ко­то­ро­го он вы­бе­рет, в соб­ствен­ные руки вы­ше­упо­мя­ну­той пле­мян­ни­цы моей Рэ­чель, в пер­вый же день ее рож­де­ния после моей смер­ти и в при­сут­ствии, если воз­мож­но, моей сест­ры, вы­ше­упо­мя­ну­той Джу­лии Ве­рин­дер. И я желаю, чтобы вы­ше­упо­мя­ну­той сест­ре моей был со­об­щен по­сред­ством вер­ной копии тре­тий и по­след­ний пункт моего за­ве­ща­ния, что я дарю алмаз до­че­ри ее Рэ­чель в знак моего пол­но­го про­ще­ния за тот вред, ко­то­рый ее по­ступ­ки при­чи­ни­ли моей ре­пу­та­ции, а осо­бен­но в до­ка­за­тель­ство, что я про­щаю, как и сле­ду­ет уми­ра­ю­ще­му, оскорб­ле­ние, на­не­сен­ное мне как офи­це­ру и джентль­ме­ну, когда ее слуга, по ее при­ка­за­нию, не пу­стил меня к ней в день рож­де­ния ее до­че­ри».

Я воз­вра­тил бу­ма­гу ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну, ре­ши­тель­но недо­уме­вая, что ему от­ве­тить. До этой ми­ну­ты я думал, как вам из­вест­но, что пол­ков­ник умер так же нече­сти­во, как и жил. Не скажу, чтобы копия с этого за­ве­ща­ния за­ста­ви­ла меня пе­ре­ме­нить это мне­ние; скажу толь­ко, что она по­ко­ле­ба­ла меня.

— Ну, — спро­сил ми­стер Фр­эн­клин, — те­перь, когда вы про­чли соб­ствен­ные слова пол­ков­ни­ка, что вы на это ска­же­те? При­ве­зя Лун­ный ка­мень к те­туш­ке в дом, служу я слепо его мще­нию или оправ­ды­ваю его, как рас­ка­яв­ше­го­ся хри­сти­а­ни­на?

— Тя­же­ло пред­ста­вить себе, сэр, — от­ве­тил я, — что он умер с гнус­ным мще­ни­ем в серд­це и с гнус­ным об­ма­ном на устах. Од­но­му богу из­вест­на прав­да. Меня не спра­ши­вай­те.

Ми­стер Фр­эн­клин вер­тел и ком­кал в руках вы­пис­ку из за­ве­ща­ния, как будто на­де­ясь вы­жать из нее таким об­ра­зом ис­ти­ну. В то же время он по­ра­зи­тель­но из­ме­нил­ся. Из жи­во­го и ве­се­ло­го он сде­лал­ся те­перь, непо­нят­но как, тихим, тор­же­ствен­ным, за­дум­чи­вым мо­ло­дым че­ло­ве­ком.

— Этот во­прос имеет две сто­ро­ны, — ска­зал он, — объ­ек­тив­ную и субъ­ек­тив­ную. Ко­то­рую нам пред­по­честь?

Он по­лу­чил не толь­ко фран­цуз­ское, но и немец­кое вос­пи­та­ние. До сих пор он на­хо­дил­ся под вли­я­ни­ем, как я по­ла­гал, пер­во­го из них. А те­перь (на­сколь­ко я мог разо­брать) его место за­сту­пи­ло вто­рое. Одно из пра­вил моей жизни: ни­ко­гда не при­ме­чать того, чего я не по­ни­маю. Я вы­брал сред­нее между объ­ек­тив­ной и субъ­ек­тив­ной сто­ро­ной. Го­во­ря по­про­сту, я вы­та­ра­щил глаза и не ска­зал ни слова.

— Из­вле­чем со­кро­вен­ный смысл из всего этого, — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин.

— По­че­му дядя от­ка­зал алмаз Рэ­чель? По­че­му не от­ка­зал он его те­туш­ке?

— Это, по край­ней мере, от­га­дать не труд­но, сэр, — от­ве­тил я. — Пол­ков­ник Герн­ка­стль знал хо­ро­шо, что ми­ле­ди не за­хо­чет при­нять ни­ка­ко­го на­след­ства от него.

— Но по­че­му он знал, что Рэ­чель не от­ка­жет­ся также?

— Есть ли на свете мо­ло­дая де­вуш­ка, сэр, ко­то­рая могла бы усто­ять от ис­ку­ше­ния при­нять такой по­да­рок, как Лун­ный ка­мень?

— Это субъ­ек­тив­ная точка зре­ния, — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин. — Вам де­ла­ет боль­шую честь, Бет­те­редж, что вы спо­соб­ны на субъ­ек­тив­ную точку зре­ния. Но в за­ве­ща­нии пол­ков­ни­ка есть еще дру­гая тайна, до сих пор не объ­яс­нен­ная: по­че­му он дарит свой ка­мень Рэ­чель в день ее рож­де­ния лишь при том необ­хо­ди­мом усло­вии, чтобы мать ее была в живых?

— Я не желаю по­ро­чить по­кой­ни­ка, сэр, — от­ве­тил я, — но если он с умыс­лом оста­вил в на­след­ство сест­ре хло­по­ты и опас­ность через ее дочь, то непре­мен­ным усло­ви­ем этого на­след­ства долж­но было быть, чтобы сест­ра его на­хо­ди­лась в живых, дабы по­чув­ство­вать всю непри­ят­ность этого.

— О! Так вот какие вы при­пи­сы­ва­е­те ему на­ме­ре­ния! Это опять-та­ки субъ­ек­тив­ное ис­тол­ко­ва­ние! Бы­ва­ли вы в Гер­ма­нии, Бет­те­редж?

— Нет, сэр. А ваше ис­тол­ко­ва­ние, поз­воль­те узнать?

— Мне ка­жет­ся, — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин, — что цель пол­ков­ни­ка, может быть, со­сто­я­ла не в том, чтобы при­не­сти поль­зу пле­мян­ни­це, ко­то­рую он даже ни­ко­гда не видел, но чтобы до­ка­зать сест­ре, что он про­стил ее, и до­ка­зать очень лю­без­но, по­сред­ством по­дар­ка, сде­лан­но­го ее до­че­ри. Это со­вер­шен­но дру­гое объ­яс­не­ние по срав­не­нию с вашим, Бет­те­редж, и оно вну­ше­но объ­ек­тив­ной точ­кой зре­ния. По всему видно, что одно ис­тол­ко­ва­ние может быть так же спра­вед­ли­во, как и дру­гое.

До­ве­дя дело до этого при­ят­но­го и успо­ко­и­тель­но­го вы­во­да, ми­стер Фр­эн­клин, по-ви­ди­мо­му, решил, что он ис­пол­нил все, что от него тре­бо­ва­лось. Он бро­сил­ся на­вз­ничь на песок и спро­сил, что же ему те­перь де­лать.

Он вы­ка­зал себя таким умным и даль­но­вид­ным, пре­жде чем пу­стить­ся в за­гра­нич­ную та­ра­бар­щи­ну, и все время до такой сте­пе­ни пер­вен­ство­вал надо мной в этом деле, что я со­вер­шен­но не был готов к вне­зап­ной пе­ре­мене, когда он, сло­жив ору­жие, вдруг об­ра­тил­ся за по­мо­щью ко мне. Толь­ко впо­след­ствии узнал я от мисс Рэ­чель, — пер­вой, кто сде­лал это от­кры­тие, — что стран­ные пе­ре­ме­ны и пе­ре­хо­ды в ми­сте­ре Фр­эн­клине про­ис­хо­ди­ли от его за­гра­нич­но­го вос­пи­та­ния. В том воз­расте, когда мы все спо­соб­ны при­ни­мать нашу окрас­ку как от­ра­же­ние окрас­ки дру­гих людей, его по­сла­ли за гра­ни­цу, и он пе­ре­хо­дил от одной нации к дру­гой, пре­жде чем на­ста­ла пора для того, чтобы ка­кой-ни­будь один пре­иму­ще­ствен­ный ко­ло­рит уста­но­вил­ся на нем твер­до. Вслед­ствие этого он во­ро­тил­ся с та­ки­ми раз­лич­ны­ми сто­ро­на­ми в своем ха­рак­те­ре, более или менее неокон­чен­ны­ми и более или менее про­ти­во­ре­ча­щи­ми одна дру­гой, что как будто про­во­дил жизнь в по­сто­ян­ном несо­гла­сии с самим собой. Он мог быть и де­ло­вым че­ло­ве­ком и лен­тя­ем, со сбив­чи­вым и с ясным умом, об­раз­цом ре­ши­мо­сти и бес­по­мощ­но­сти в одно и то же время. У него была и фран­цуз­ская, и немец­кая, и ита­льян­ская сто­ро­на; пер­во­на­чаль­ный, ан­глий­ский фун­да­мент вы­ка­зы­вал­ся ино­гда, как бы го­во­ря:

«Вот я жалко ис­ко­вер­кан, как вы ви­ди­те, но кое в чем я остал­ся самим собой». Мисс Рэ­чель обык­но­вен­но го­во­ри­ла, что ита­льян­ская сто­ро­на одер­жи­ва­ла верх в тех слу­ча­ях, когда он неожи­дан­но сда­вал и про­сил вас со своей милой кро­то­стью снять с него от­вет­ствен­ность и воз­ло­жить на свои плечи. Вы не бу­де­те к нему неспра­вед­ли­вы, я по­ла­гаю, если за­клю­чи­те, что ита­льян­ская сто­ро­на одер­жа­ла верх и те­перь.

— Вам самим сле­ду­ет ре­шить, сэр, — ска­зал я, — что те­перь де­лать; уж ко­неч­но, не мне.

Ми­стер Фр­эн­клин, по-ви­ди­мо­му, не оце­нил всей силы моих слов, — в то время он был в таком со­сто­я­нии, что не мог ви­деть ни­че­го, кроме неба над своей го­ло­вой.

— Я не желаю пу­гать те­туш­ку без при­чи­ны, — ска­зал он, — но и не желаю остав­лять ее без над­ле­жа­ще­го предо­сте­ре­же­ния. Если бы на моем месте были вы, Бет­те­редж, — ска­жи­те мне в двух сло­вах, что бы сде­ла­ли вы?

Я ска­зал ему в двух сло­вах:

— По­до­ждал бы.

— Готов от всего серд­ца, — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин. — Долго ли?

Я начал объ­яс­нять свою мысль.

— Как я по­ни­маю, сэр, — ска­зал я, — кто-ни­будь дол­жен же от­дать этот про­кля­тый алмаз мисс Рэ­чель в день ее рож­де­ния, и вы мо­же­те сде­лать это точно так же, как вся­кий дру­гой. Очень хо­ро­шо. Се­год­ня два­дцать пятое мая, а день рож­де­ния два­дцать пер­во­го июня. Перед нами почти че­ты­ре неде­ли.

По­до­ждем и по­смот­рим, что слу­чит­ся за это время, и либо предо­сте­ре­жем ми­ле­ди, либо нет — в за­ви­си­мо­сти от об­сто­я­тельств.

— Пре­крас­но, Бет­те­редж, — вос­клик­нул ми­стер Фр­эн­клин. — Но что нам де­лать с ал­ма­зом до дня рож­де­ния?

— То же, что сде­лал ваш отец, сэр, — от­ве­тил я. — Отец ваш сдал его в банк в Лон­доне, а вы от­дай­те его в банк во Фри­зин­гол­ле.

Фри­зин­голл — наш бли­жай­ший город, и банк его так же на­де­жен, как Ан­глий­ский банк.

— Будь я на вашем месте, сэр, — при­ба­вил я, — я прямо от­пра­вил­ся бы вер­хом с ал­ма­зом во Фри­зин­голл, пре­жде чем дамы вер­нут­ся.

Воз­мож­ность пред­при­нять что-ни­будь, да еще вер­хом, за­ста­ви­ла ми­сте­ра Фр­эн­кли­на мигом вско­чить на ноги. Он вско­чил и бес­це­ре­мон­но за­ста­вил встать и меня.

— Бет­те­редж, вы зо­ло­то, а не че­ло­век! — ска­зал он. — Пой­дем, и ве­ли­те тот­час же осед­лать самую луч­шую ло­шадь в ко­нюшне.

Тут, слава богу, ан­глий­ский фун­да­мент про­сту­пил на­ко­нец сквозь весь за­гра­нич­ный лоск! Это был тот же ми­стер Фр­эн­клин, ко­то­ро­го я пом­нил, ожи­вив­ший­ся по-преж­не­му при мысли о по­езд­ке вер­хом и на­пом­нив­ший мне доб­рое ста­рое время. Осед­лать для пего ло­шадь? Я осед­лал бы ему две­на­дцать ло­ша­дей, если бы толь­ко он мог по­ска­кать на всех разом!

Мы по­спеш­но воз­вра­ти­лись домой, по­спеш­но ве­ле­ли осед­лать самую быст­ро­но­гую ло­шадь из всей ко­нюш­ни, и ми­стер Фр­эн­клин по­спеш­но уска­кал от­дать в кла­до­вую банка про­кля­тый алмаз. Когда затих стук копыт его ло­ша­ди в аллее и я опять остал­ся один, я почти готов был спро­сить себя, не при­ви­де­лось ли мне все это во сне.


Глава 7


Пока я на­хо­дил­ся в такой рас­те­рян­но­сти, чрез­вы­чай­но нуж­да­ясь в чем-ни­будь успо­ко­и­тель­ном для при­ве­де­ния в по­ря­док своих чувств, дочь моя Пе­не­ло­па по­па­лась мне нав­стре­чу, точь-в-точь как ее по­кой­ная мать по­па­да­лась мне на лест­ни­це, и тот­час при­ста­ла ко мне с рас­спро­са­ми. Я рас­ска­зал ей о своей встре­че с ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном. При на­сто­я­щих об­сто­я­тель­ствах оста­ва­лось толь­ко одно — тот­час же при­хлоп­нуть га­силь­ни­ком лю­бо­пыт­ство Пе­не­ло­пы. Я от­ве­тил ей, что мы с ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном тол­ко­ва­ли об ино­стран­ной по­ли­ти­ке и до­го­во­ри­лись до того, что оба креп­ко за­сну­ли на солн­це. По­про­буй­те дать этот ответ, когда жена или дочь при­ста­нут к вам с неумест­ным во­про­сом, и будь­те уве­ре­ны, что, по при­род­ной жен­ской кро­то­сти, они рас­це­лу­ют вас и опять ста­нут при­ста­вать при пер­вом же удоб­ном слу­чае.

День про­шел, и ми­ле­ди с мисс Рэ­чель вер­ну­лись.

Бес­по­лез­но го­во­рить, как они уди­ви­лись, когда услы­ха­ли, что ми­стер Фр­эн­клин Блэк при­ез­жал и опять уехал вер­хом. Бес­по­лез­но также го­во­рить, что они тот­час за­да­ли неумест­ные во­про­сы и что «ино­стран­ная по­ли­ти­ка» и креп­кий сон на солн­це не го­ди­лись для них . Не при­ду­мав ни­че­го дру­го­го, я ска­зал, что при­езд ми­сте­ра Фр­эн­кли­на с ран­ним по­ез­дом надо един­ствен­но при­пи­сать одной из его при­чуд. Когда меня спро­си­ли, неуже­ли отъ­езд его вер­хом был также при­чу­дой, я от­ве­тил: «Да, точно так», и от­де­лал­ся, ка­жет­ся, очень ловко.

Пре­одо­лев за­труд­не­ния с да­ма­ми, я нашел еще боль­ше за­труд­не­ний, ожи­дав­ших меня, когда вер­нул­ся в свою ком­на­ту. При­ш­ла Пе­не­ло­па — с при­род­ной жен­ской кро­то­стью — по­це­ло­вать меня и — с при­род­ным жен­ским лю­бо­пыт­ством — за­дать новый во­прос. На этот раз она толь­ко по­же­ла­ла узнать, что слу­чи­лось с нашей вто­рой слу­жан­кой, Ро­зан­ной Спир­ман.

Оста­вив ми­сте­ра Фр­эн­кли­на и меня на Зы­бу­чих пес­ках, Ро­зан­на, как ока­за­лось, во­ро­ти­лась домой в самом непо­нят­ном рас­по­ло­же­нии духа. Она ме­ня­лась в лице (если ве­рить Пе­не­ло­пе), как цвета ра­ду­ги. Она была то ве­се­ла, то груст­на без вся­кой при­чи­ны. Не пе­ре­во­дя духа, она за­да­ла сотню во­про­сов о ми­сте­ре Фр­эн­клине Блэке и тот­час же рас­сер­ди­лась на Пе­не­ло­пу за то, что та пред­по­ло­жи­ла, будто по­сто­рон­ний джентль­мен смог за­ин­те­ре­со­вать ее. За­ме­ти­ли, как она, улы­ба­ясь, чер­ти­ла имя ми­сте­ра Фр­эн­кли­на на дне сво­е­го ра­бо­че­го ящика. За­ста­ли ее в сле­зах, смот­ря­щей в зер­ка­ло на свое урод­ли­вое плечо. Знала ли она пре­жде ми­сте­ра Фр­эн­кли­на? Со­вер­шен­но невоз­мож­но! Не слы­ха­ли ли они че­го-ни­будь друг о друге? Опять невоз­мож­но!

Я мог за­сви­де­тель­ство­вать, что удив­ле­ние ми­сте­ра Фр­эн­кли­на было ис­крен­но, когда он уви­дел, как де­вуш­ка смот­рит на него. Пе­не­ло­па могла за­сви­де­тель­ство­вать, что лю­бо­пыт­ство де­вуш­ки было ис­крен­но, когда она рас­спра­ши­ва­ла о ми­сте­ре Фр­эн­клине. Раз­го­вор наш был до­воль­но ску­чен до тех пор, пока дочь моя вдруг не вы­ска­за­ла самое неле­пое пред­по­ло­же­ние, какое я ко­гда-ли­бо слы­шал в своей жизни.

— Ба­тюш­ка, — ска­за­ла Пе­не­ло­па со­вер­шен­но се­рьез­но, — оста­ет­ся толь­ко одно объ­яс­не­ние: Ро­зан­на влю­би­лась в ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка с пер­во­го взгля­да.

Вы слы­ша­ли о пре­лест­ных мо­ло­дых де­ви­цах, влюб­ляв­ших­ся с пер­во­го взгля­да, и на­хо­ди­ли это весь­ма есте­ствен­ным. Но чтобы гор­нич­ная из ис­пра­ви­тель­но­го дома, дур­ная собой и с урод­ли­вым пле­чом, влю­би­лась с пер­во­го взгля­да в джентль­ме­на, при­е­хав­ше­го в гости к ее гос­по­же?! Най­ди­те мне что-ни­будь, по­доб­ное этой неле­по­сти в любом ро­мане, если мо­же­те. Я хо­хо­тал до слез. Пе­не­ло­па рас­сер­ди­лась на меня за мою ве­се­лость.

— Я пре­жде не за­ме­ча­ла, чтобы вы были же­сто­ки, ба­тюш­ка, — ска­за­ла она очень крот­ко и ушла.

Слова моей де­воч­ки точно об­да­ли меня хо­лод­ной водой. Я взбе­сил­ся на себя за то, что раз­вол­но­вал­ся, когда она про­го­во­ри­ла их, — но это было имен­но так. Мы пе­ре­ме­ним пред­мет рас­ска­за, если вы поз­во­ли­те. Мне жаль, что я вы­нуж­ден был на­пи­сать об этом, — и не без при­чи­ны, как вы уви­ди­те даль­ше.

На­стал вечер; зво­нок, воз­ве­щав­ший, что пора оде­вать­ся к обеду, раз­дал­ся пре­жде, чем ми­стер Фр­эн­клин воз­вра­тил­ся из Фри­зин­гол­ла. Я сам отнес го­ря­чую воду к нему в ком­на­ту, ожи­дая услы­шать после этого необык­но­вен­но про­дол­жи­тель­но­го от­сут­ствия о ка­ком-ни­будь при­клю­че­нии. Но, к моему ве­ли­ко­му разо­ча­ро­ва­нию (ве­ро­ят­но, и к ва­ше­му), не слу­чи­лось ни­че­го. Он не встре­тил­ся с ин­ду­са­ми ни по пути туда, ни на об­рат­ном пути. Он отдал Лун­ный ка­мень в банк, ска­зав про­сто, что это ка­мень очень до­ро­гой, и при­вез рас­пис­ку в кар­мане. Я сошел вниз, чув­ствуя, что после всех наших утрен­них тре­вог об ал­ма­зе конец этот слиш­ком обы­ден.

Как про­изо­шло сви­да­ние ми­сте­ра Фр­эн­кли­на с тет­кой и ку­зи­ной, не знаю.

Я дал бы мно­гое, чтобы слу­жить за сто­лом в этот день. Но при моем по­ло­же­нии в доме слу­жить за обе­дом (ис­клю­чая боль­шие се­мей­ные празд­не­ства) зна­чи­ло бы уни­зить свое до­сто­ин­ство в гла­зах дру­гих слуг, — ми­ле­ди и без того счи­та­ла меня до­воль­но склон­ным к этому; не к чему было ис­кать еще слу­чая для этого. Из­ве­стия из «верх­них об­ла­стей» в тот вечер были при­не­се­ны мне Пе­не­ло­пой и ла­ке­ем. Пе­не­ло­па ска­за­ла, что мисс Рэ­чель ни­ко­гда не за­ни­ма­лась так тща­тель­но своей при­чес­кой и ни­ко­гда не ка­за­лась так ве­се­ла и хо­ро­ша. Лакей донес, что со­хра­не­ние по­чти­тель­но­го спо­кой­ствия в при­сут­ствии выс­ших и при­слу­жи­ва­ние ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну Блэку за обе­дом — две вещи самые несов­ме­сти­мые, какие толь­ко слу­ча­лось ему встре­тить при ис­пол­не­нии своих обя­зан­но­стей. Позд­нее ве­че­ром мы услы­ша­ли, как они иг­ра­ли и пели дуэты. Ми­стер Фр­эн­клин брал вы­со­ко, мисс Рэ­чель еще выше, а ми­ле­ди на фор­те­пи­а­но, по­спе­вая за ними, как на скач­ках, так ска­зать, через ка­на­вы и за­бо­ры, бла­го­по­луч­но по­мо­га­ла им, так что при­ят­но было слы­шать их в от­кры­тые окна на тер­ра­се. Еще позд­нее я отнес ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну в ку­ри­тель­ную ком­на­ту со­до­вой воды и виски и уви­дел, что мисс Рэ­чель вы­тес­ни­ла алмаз из его го­ло­вы.

— Самая оча­ро­ва­тель­ная де­вуш­ка из всех ви­ден­ных мною, с тех пор как я вер­нул­ся в Ан­глию! — Вот все, чего я мог от него до­бить­ся, по­ку­да ста­рал­ся на­ве­сти раз­го­вор на более се­рьез­ные пред­ме­ты.

Около по­лу­но­чи я вме­сте с моим по­мощ­ни­ком (Са­мю­элем, ла­ке­ем) обо­шел, по обык­но­ве­нию, во­круг дома, чтобы за­пе­реть все двери. Когда все двери были за­пер­ты, за ис­клю­че­ни­ем бо­ко­вой, от­во­ряв­шей­ся на тер­ра­су, я ото­слал Са­мю­э­ля спать, а сам вышел по­ды­шать све­жим воз­ду­хом, пре­жде чем пойду спать в свою оче­редь.

Ночь была тихая и душ­ная, и луна сияла на небе. Так было тихо, что я слы­шал время от вре­ме­ни очень слабо и глухо шум моря, когда при­бой под­ка­ты­вал­ся к пес­ча­но­му бе­ре­гу возле устья нашей ма­лень­кой бухты. Дом стоял так, что на тер­ра­се было темно; но яркий лун­ный свет осве­щал пес­ча­ную до­рож­ку, шед­шую по дру­гую сто­ро­ну тер­ра­сы. По­гля­дев спер­ва на море, а потом в ту сто­ро­ну, я уви­дел тень че­ло­ве­ка, от­бра­сы­ва­е­мую лун­ным све­том из-за угла дома.

Бу­дучи стар и лукав, я не вскрик­нул; но так как я также, к несча­стью, стар и тяжел, ноги из­ме­ни­ли мне на песке. Пре­жде чем я успел ти­хонь­ко про­брать­ся за угол, как на­ме­ре­вал­ся, я услы­шал топот ног по­лег­че моих — и, как мне по­ка­за­лось, не одной пары, — то­роп­ли­во уда­ляв­ших­ся. Когда я дошел до угла, бег­ле­цы, кто бы они там ни были, ис­чез­ли в ку­стар­ни­ке по дру­гую сто­ро­ну до­рож­ки и скры­лись из глаз между гу­сты­ми де­ре­вья­ми и ку­ста­ми в той части парка. Из ку­стар­ни­ка они могли легко про­брать­ся через наш забор на до­ро­гу. Будь я со­ро­ка го­да­ми мо­ло­же, я, быть может, и успел бы пой­мать их пре­жде, чем они убе­гут из на­ше­го парка. Те­перь же я воз­вра­тил­ся, чтобы по­слать пару ног по­мо­ло­же моих. Не по­тре­во­жив ни­ко­го, Са­мю­эль и я взяли ружья, обо­шли во­круг дома и об­ша­ри­ли ку­стар­ни­ки. Удо­сто­ве­рив­шись, что в наших вла­де­ни­ях никто не пря­тал­ся, мы вер­ну­лись. Прой­дя через до­рож­ку, где я видел тень, я в пер­вый раз при­ме­тил свет­лую ве­щи­цу, ле­жав­шую на песке, осве­щен­ную луной. Под­няв эту ве­щи­цу, я уви­дел, что это была скля­ноч­ка с гу­стой, при­ят­но­го за­па­ха, жид­ко­стью, чер­ной, как чер­ни­ла.

Я ни­че­го не ска­зал Са­мю­э­лю. Но вспом­нив, что Пе­не­ло­па го­во­ри­ла мне о фо­кус­ни­ках и о том, как они на­ли­ва­ли чер­ни­ла на ла­донь маль­чи­ка, я тот­час до­га­дал­ся, что спуг­нул трех ин­ду­сов, ша­тав­ших­ся около дома и ста­рав­ших­ся своим язы­че­ским спо­со­бом раз­уз­нать в эту ночь об ал­ма­зе.


Глава 8


Здесь на мгно­ве­ние сде­ла­ем оста­нов­ку.

При­звав на по­мощь свои вос­по­ми­на­ния и днев­ник Пе­не­ло­пы, я вижу, что мы можем быст­ро прой­ти про­ме­жу­ток между при­ез­дом ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка и днем рож­де­ния мисс Рэ­чель. Боль­шая часть этого вре­ме­ни про­шла, не при­не­ся с собой ни­че­го, до­стой­но­го упо­ми­на­ния. С ва­ше­го поз­во­ле­ния и с по­мо­щью Пе­не­ло­пы я упо­мя­ну здесь толь­ко о неко­то­рых со­бы­ти­ях, чтобы потом про­дол­жать рас­ска­зы­вать ис­то­рию день за днем, как толь­ко мы дой­дем до того вре­ме­ни, когда Лун­ный ка­мень сде­лал­ся в нашем доме пред­ме­том все­об­ще­го вни­ма­ния.

Начну со скля­ноч­ки при­ят­но пах­ну­щих чер­нил, ко­то­рую я нашел на пес­ча­ной до­рож­ке ночью.

На сле­ду­ю­щее утро (два­дцать ше­сто­го числа) я по­ка­зал ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну эту кол­дов­скую штуку и со­об­щил ему то, что уже рас­ска­зал вам. Он решил, что ин­ду­сы не толь­ко сле­ди­ли за ал­ма­зом, но имели глу­пость ве­рить в свое кол­дов­ство, — он под­ра­зу­ме­вал под этим знаки над го­ло­вою маль­чи­ка, на­ли­ва­ние чер­нил на его ла­донь и на­деж­ду, что ре­бе­нок уви­дит людей и пред­ме­ты, недо­ступ­ные для че­ло­ве­че­ско­го зре­ния. Ми­стер Фр­эн­клин ска­зал мне, что и у нас, так же как на Во­сто­ке, есть люди, за­ни­ма­ю­щи­е­ся этими стран­ны­ми фо­ку­са­ми (од­на­ко без чер­нил) и на­зы­ва­ю­щие их фран­цуз­ским име­нем, чем-то вроде «яс­но­ви­де­ния».

— По­верь­те, — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин, — ин­ду­сы убеж­де­ны, что мы оста­ви­ли алмаз здесь, и при­вез­ли с собою сво­е­го яс­но­ви­дя­ще­го маль­чи­ка, чтобы он по­ка­зал им до­ро­гу к нему, как толь­ко они за­бе­рут­ся в дом.

— Вы по­ла­га­е­те, сэр, что они по­вто­рят свою по­пыт­ку? — спро­сил я.

— Это за­ви­сит от того, что имен­но маль­чик может ска­зать. Если он спо­со­бен уви­деть алмаз в же­лез­ном сун­ду­ке фри­зин­голл­ско­го банка, ин­ду­сы до поры до вре­ме­ни не будут тре­во­жить нас сво­и­ми по­се­ще­ни­я­ми. Если он этого не смо­жет, у нас еще будет слу­чай спуг­нуть их в ку­стар­ни­ке, пре­жде чем прой­дет несколь­ко ночей.

Я ожи­дал, что имен­но так и будет, но стран­ное дело — слу­чай этот дей­стви­тель­но боль­ше не по­вто­рил­ся.

Услы­ша­ли ли фо­кус­ни­ки в го­ро­де, что ми­сте­ра Фр­эн­кли­на ви­де­ли в банке, и вы­ве­ли из этого свое за­клю­че­ние, или маль­чик дей­стви­тель­но уви­дел алмаз там, где он те­перь на­хо­дил­ся (чему я ре­ши­тель­но не верю), или это было про­стым сов­па­де­ни­ем, толь­ко ни тени ин­ду­са не по­ка­за­лось возле на­ше­го дома в те неде­ли, ко­то­рые про­шли до рож­де­ния мисс Рэ­чель. Фо­кус­ни­ки оста­ва­лись в го­ро­де и в окрест­но­стях, за­ни­ма­ясь своим ре­меслом, а ми­стер Фр­эн­клин и я ждали, что будет, решив не тре­во­жить мо­шен­ни­ков слиш­ком рано, вы­ка­зы­вая им свои по­до­зре­ния. Этим от­че­том о по­ступ­ках обеих сто­рон и кон­ча­ет­ся все, что я могу пока ска­зать об ин­ду­сах.

С два­дцать де­вя­то­го числа мисс Рэ­чель и ми­стер Фр­эн­клин при­ду­ма­ли новый спо­соб про­во­дить время, ко­то­рое иначе им неку­да было бы де­вать. Есть при­чи­ны об­ра­тить осо­бен­ное вни­ма­ние на за­ня­тие, ко­то­рое их увлек­ло, так как оно имеет от­но­ше­ние к слу­чив­ше­му­ся позже.

Во­об­ще го­во­ря, гос­по­да имеют в жизни весь­ма неудоб­ный под­вод­ный ка­мень — свою соб­ствен­ную празд­ность. Жизнь их по боль­шей части про­хо­дит в изыс­ки­ва­нии ка­ко­го-ни­будь за­ня­тия; и лю­бо­пыт­но ви­деть — осо­бен­но, если у них есть вкус к че­му-ни­будь ум­ствен­но­му, — как часто они слепо на­бра­сы­ва­ют­ся на пред­мет пря­мо-та­ки от­вра­ти­тель­ный. В де­вя­ти слу­ча­ях из де­ся­ти они при­ни­ма­ют­ся или му­чить ко­го-ни­будь, или пор­тить что-ни­будь, и при этом твер­до убеж­де­ны, что об­ра­зо­вы­ва­ют свой ум, тогда как, по­про­сту ска­зать, они толь­ко под­ни­ма­ют ку­терь­му в доме. Я видел (с со­жа­ле­ни­ем дол­жен ска­зать), что и дамы, точно так же как муж­чи­ны, раз­гу­ли­ва­ют изо дня в день, на­при­мер, с пу­сты­ми ко­ро­боч­ка­ми от пи­люль и ловят яще­риц, жуков, па­у­ков и ля­гу­шек, а воз­вра­ща­ясь домой, вты­ка­ют в несчаст­ных бу­лав­ки или режут их без ма­лей­ше­го угры­зе­ния со­ве­сти на куски. Вы ви­ди­те, как ваш барин или ба­ры­ня раз­гля­ды­ва­ют внут­рен­ность паука в уве­ли­чи­тель­ное стек­ло, или вам по­па­да­ет­ся на лест­ни­це ля­гуш­ка без го­ло­вы; а когда вы удив­ля­е­тесь, что озна­ча­ет эта от­вра­ти­тель­ная же­сто­кость, вам го­во­рят, что мо­ло­дой барин или мо­ло­дая ба­рыш­ня имеют на­клон­ность к есте­ствен­ным на­у­кам. Ино­гда же опять-та­ки вы за­ме­ча­е­те, как они по целым часам, из неле­по­го лю­бо­пыт­ства, пор­тят пре­крас­ные цветы ост­рым ин­стру­мен­том, ста­ра­ясь узнать, из чего они сде­ла­ны. Разве цвет их сде­ла­ет­ся кра­си­вее или запах при­ят­нее от­то­го, что вы это узна­е­те? Да ведь нужно же бед­няж­кам про­ве­сти время — ви­ди­те ли — нужно же про­ве­сти время! Вы пач­ка­лись в грязи и ле­пи­ли из нее пи­рож­ки, когда были ре­бен­ком, а когда вы­рос­ли — пач­ка­е­тесь в на­у­ках, ре­же­те па­у­ков и пор­ти­те цветы. В обоих слу­ча­ях весь сек­рет за­клю­ча­ет­ся в том, что вашей бед­ной празд­ной го­ло­ве не о чем ду­мать, а вашим бед­ным празд­ным руч­кам нече­го де­лать. Тем и кон­чит­ся, что вы нач­не­те пор­тить крас­ка­ми по­лот­но да на­во­ня­е­те ими на весь дом; или раз­ве­де­те в стек­лян­ном ящике с гряз­ной водой го­ло­ва­сти­ков, от ко­то­рых всех в доме тош­нит; или ста­не­те от­ка­лы­вать и со­би­рать там и сям ку­соч­ки кам­ней, по­сы­пая ими до­маш­нюю про­ви­зию; если зай­ме­тесь фо­то­гра­фи­ей, пач­кая себе паль­цы и бес­по­щад­но ис­ка­жая фи­зио­но­мию всех и каж­до­го в доме. Ко­неч­но, тя­же­ло при­хо­дит­ся людям, ко­то­рые долж­ны до­ста­вать себе приют, пищу и одеж­ду, чтобы при­крыть­ся. Но срав­ни­те самый тя­же­лый труд, ко­то­рым вы ко­гда-ли­бо за­ни­ма­лись, с тою празд­но­стью, ко­то­рая за­став­ля­ет вас пор­тить цветы и пе­ре­вер­ты­вать же­луд­ки па­у­ков, и бла­го­да­ри­те свою счаст­ли­вую звез­ду, что ваша го­ло­ва долж­на о чем-ни­будь ду­мать, а ваши руки долж­ны что-ни­будь де­лать.

С удо­воль­стви­ем скажу, что ми­стер Фр­эн­клин и мисс Рэ­чель не му­чи­ли ни­ко­го. Они огра­ни­чи­лись тем, что на­де­ла­ли ку­терь­мы и, надо от­дать им спра­вед­ли­вость, ис­пор­ти­ли толь­ко одну дверь.

Ми­стер Фр­эн­клин, этот уни­вер­саль­ный гений, пач­кав­ший­ся во всем, до­пач­кал­ся до так на­зы­ва­е­мой «де­ко­ра­тив­ной жи­во­пи­си». Он со­об­щил нам, что изоб­рел новый со­став для раз­ве­де­ния крас­ки; как он из­го­тов­лял­ся, я не знаю. А чем от­ли­чал­ся этот со­став, я могу ска­зать вам в двух сло­вах: он вонял. Так как мисс Рэ­чель непре­мен­но хо­те­ла ис­про­бо­вать этот новый со­став, ми­стер Фр­эн­клин по­слал в Лон­дон за ма­те­ри­а­ла­ми и при­го­то­вил со­став с таким бу­ке­том, что даже со­ба­ки чи­ха­ли, когда вхо­ди­ли в ком­на­ту; надел на мисс Рэ­чель пе­ред­ник и ко­сы­ноч­ку и за­ста­вил ее рас­пи­сы­вать свою соб­ствен­ную ма­лень­кую го­сти­ную, на­зы­ва­е­мую, за неиме­ни­ем ан­глий­ско­го слова, «бу­ду­а­ром». На­ча­ли с внут­рен­ней сто­ро­ны двери. Ми­стер Фр­эн­клин счи­стил с нее всю пре­крас­ную ла­ки­ров­ку пем­зой и сде­лал то, что он на­зы­вал «по­верх­но­стью для ра­бо­ты». Потом мисс Рэ­чель по­кры­ла эту по­верх­ность, по его ука­за­нию и с его по­мо­щью, узо­ра­ми и фи­гу­ра­ми — гри­фа­ми, пти­ца­ми, цве­та­ми, ку­пи­до­на­ми и тому по­доб­ным, с ри­сун­ков, сде­лан­ных зна­ме­ни­тым ита­льян­ским жи­во­пис­цем, имени ко­то­ро­го я не при­пом­ню, — того са­мо­го, что по­ра­зил мир девой Ма­ри­ей и взял лю­бов­ни­цу из бу­лоч­ной. Ра­бо­та эта была самая хло­пот­ли­вая и пре­гряз­ная. Но наша ба­рыш­ня и мо­ло­дой джентль­мен, ка­за­лось, не уста­ва­ли за­ни­мать­ся ею. Когда они не ез­ди­ли вер­хом, не при­ни­ма­ли го­стей, не си­де­ли за сто­лом, не пели, они ря­дыш­ком, тру­до­лю­би­во, как пчелы, пор­ти­ли дверь. Какой это поэт ска­зал, что са­та­на все­гда при­ду­ма­ет ка­кой-ни­будь вред даже и для празд­ных рук? Если бы он за­ни­мал место дво­рец­ко­го ми­ле­ди и видел мисс Рэ­чель с ки­стью, а ми­сте­ра Фр­эн­кли­на с его со­ста­вом, он не мог бы на­пи­сать о них ни­че­го прав­ди­вее, неже­ли это.

Сле­ду­ю­щий день, о ко­то­ром стоит упо­мя­нуть, было вос­кре­се­нье, чет­вер­тое июня.

В этот вечер мы в люд­ской пер­вый раз об­су­ди­ли до­маш­ний во­прос, ко­то­рый, так же как и рас­пи­сы­ва­ние двери, имеет от­но­ше­ние к тому, что еще пред­сто­ит.

Видя, какое удо­воль­ствие ми­стер Фр­эн­клин и мисс Рэ­чель на­хо­дят в об­ще­стве друг друга и какая это была бы пре­крас­ная па­роч­ка во всех от­но­ше­ни­ях, мы, весь­ма есте­ствен­но, пред­по­ло­жи­ли, что они зай­мут­ся чем-ни­будь дру­гим, кроме рас­пи­сы­ва­ния двери; неко­то­рые из нас го­во­ри­ли, что еще не ми­ну­ет и лето, как в доме будет сва­дьба. Дру­гие (во главе со много) со­гла­ша­лись, что, весь­ма ве­ро­ят­но, мисс Рэ­чель вый­дет замуж; но со­мне­ва­лись (по при­чи­нам, ко­то­рые сей­час будут из­ло­же­ны), что ми­стер Фр­эн­клин Блэк будет ее же­ни­хом.

А в том, что ми­стер Фр­эн­клин был влюб­лен, никто из на­блю­дав­ших его не со­мне­вал­ся. За­труд­не­ние со­сто­я­ло в том, чтобы по­нять мисс Рэ­чель.

Поз­воль­те мне иметь честь по­зна­ко­мить вас с нею; после этого я предо­став­лю вам самим раз­га­дать ее, — если вы смо­же­те.

Два­дцать пер­во­го июня на­сту­пал во­сем­на­дца­тый год рож­де­ния нашей мо­ло­дой ба­рыш­ни. Если вам нра­вят­ся брю­нет­ки (как я слы­шал, в по­след­нее время они вышли из моды в боль­шом свете) и если вы не име­е­те осо­бен­но­го пред­рас­суд­ка на­счет роста, я скажу, что вы ни­ко­гда не ви­де­ли такой хо­ро­шень­кой де­вуш­ки, как мисс Рэ­чель. Она была мала и гибка, но бес­по­доб­но сло­же­на с го­ло­вы до ног. Глядя, как она сидит, как стоит и, осо­бен­но, как ходит, вся­кий че­ло­век в здра­вом уме удо­сто­ве­рил­ся бы, что гра­ция ее фи­гу­ры (если вы про­сти­те мне это вы­ра­же­ние) за­клю­ча­ет­ся в ее сло­же­нии, а не в пла­тье. Я ни­ко­гда ни у кого не видел таких чер­ных волос, как у нее. Глаза под стать во­ло­сам; нос, дол­жен со­знать­ся, до­воль­но мал. Рот и под­бо­ро­док (го­во­ря сло­ва­ми ми­сте­ра Фр­эн­кли­на) — ла­ко­мые ку­соч­ки для богов, а цвет ее лица (по тому же неопро­вер­жи­мо­му сви­де­тель­ству) был такой же теп­лый, как солн­це, с тем ве­ли­ким пре­иму­ще­ством, что на него было все­гда при­ят­но смот­реть.

При­бавь­те ко всему ска­зан­но­му, что она дер­жа­ла го­ло­ву прямо, как стре­ла, над­мен­но, по­ве­ли­тель­но, ари­сто­кра­тич­но, что она имела чи­стый голос, звуч­ный, как ме­талл, улыб­ку, ко­то­рая очень мило воз­ни­ка­ла в гла­зах, пре­жде чем ей по­явить­ся на губах, — и вот вам ее порт­рет во весь рост, — я на­ри­со­вал его, как умел.

А каков был ее ха­рак­тер? Неуже­ли у этого оча­ро­ва­тель­но­го со­зда­ния не было недо­стат­ков? У нее было ровно столь­ко же недо­стат­ков, сколь­ко и у вас, су­да­ры­ня, — ни более, ни менее.

Го­во­ря се­рьез­но, моя милая, хо­ро­шень­кая мисс Рэ­чель, об­ла­дая без­дною пре­ле­стей и оча­ро­ва­ния, имела один недо­ста­ток, и стро­гое бес­при­стра­стие при­нуж­да­ет меня это при­знать. Она от­ли­ча­лась от мно­гих дру­гих де­ву­шек тем, что у нее были свои соб­ствен­ные идеи и она была так свое­об­раз­на, что даже шла на­пе­ре­кор модам, если моды шли враз­рез с ее вку­сом. В без­де­ли­цах эта неза­ви­си­мость была еще снос­ной, но в делах важ­ных она за­хо­ди­ла (как ду­ма­ли ми­ле­ди и я) слиш­ком да­ле­ко. Она рас­суж­да­ла так, как рас­суж­да­ют немно­гие жен­щи­ны вдвое ее стар­ше, ни­ко­гда не спра­ши­ва­ла со­ве­та, ни­ко­гда не го­во­ри­ла за­ра­нее, что она на­ме­ре­на де­лать, ни­ко­гда не по­ве­ря­ла сек­ре­тов ни­ко­му, даже ма­те­ри. В малых и боль­ших вещах, с лю­дь­ми, ко­то­рых она лю­би­ла, и с лю­дь­ми, ко­то­рых она нена­ви­де­ла (и то и дру­гое с рав­ной энер­ги­ей), мисс Рэ­чель все­гда по­сту­па­ла по-сво­е­му, по­ла­га­ясь толь­ко на себя и в ра­до­стях и в го­ре­стях своей жизни. Часто я слы­шал от ми­ле­ди:

— Луч­ший друг и злей­ший враг Рэ­чель — она сама.

При­бав­лю к этому еще одно и на том за­кон­чу.

При всей ее скрыт­но­сти, при всем ее свое­во­лии в ней не было и тени фаль­ши. Я не помню, чтобы она ко­гда-ни­будь ска­за­ла «нет», думая «да». Я при­по­ми­наю, что в дет­стве не раз эта доб­рая душа при­ни­ма­ла на себя вину и под­вер­га­лась на­ка­за­нию за ка­кой-ни­будь про­сту­пок лю­би­мой по­дру­ги; никто ни­ко­гда не слы­хал от нее при­зна­ния, когда это об­на­ру­жи­ва­лось и ее до­пра­ши­ва­ли. Но никто не слы­хал также, чтобы она со­лга­ла. Она гля­де­ла вам прямо в лицо, качая своей упря­мой го­лов­кой, и го­во­ри­ла про­сто:

— Не скажу.

Снова на­ка­зан­ная за это, она со­зна­ва­лась, что жа­ле­ет, зачем ска­за­ла «не скажу», но, несмот­ря на то, что ее са­жа­ли на хлеб и воду, все-та­ки не го­во­ри­ла. Свое­воль­на, чер­тов­ски свое­воль­на ино­гда, — я со­гла­сен с этим; но тем не менее это было самое пре­лест­ное со­зда­ние, ко­гда-ли­бо ро­див­ше­е­ся на свет. Может быть, вы най­де­те тут неко­то­рое про­ти­во­ре­чие. В таком слу­чае поз­воль­те шеп­нуть вам сло­веч­ко на ушко. Изу­чай­те по­вни­ма­тель­нее вашу жену в про­дол­же­нии два­дца­ти че­ты­рех часов. Если ваша доб­рая су­пру­га не вы­ка­жет за это время ка­ко­го-ни­будь про­ти­во­ре­чия, по­мо­ги вам бог! — вы же­ни­лись на чу­до­ви­ще.

Те­перь я по­зна­ко­мил вас с мисс Рэ­чель, и это ста­вит нас лицом к лицу с во­про­сом о видах этой мо­ло­дой де­ви­цы на за­му­же­ство.

Две­на­дца­то­го нюня гос­по­жа моя по­сла­ла при­гла­ше­ние од­но­му джентль­ме­ну в Лон­дон при­е­хать на день рож­де­ния мисс Рэ­чель. Это­му-то счаст­ли­во­му смерт­но­му, как я по­ла­гал, было от­да­но ее серд­це. Как и ми­стер Фр­эн­клин, он был ее кузен. Звали его ми­стер Год­ф­ри Эбль­у­айт.

Вто­рая сест­ра ми­ле­ди (не пу­гай­тесь, мы не ста­нем на этот раз слиш­ком глу­бо­ко вда­вать­ся в се­мей­ные дела) — вто­рая сест­ра ми­ле­ди, го­во­рю я, ис­пы­та­ла разо­ча­ро­ва­ние в любви, а потом, лишь бы толь­ко выйти замуж, от­ва­жи­лась на то, что на­зы­ва­ет­ся «нерав­ным бра­ком». Страш­но взба­ла­му­ти­лась вся семья, когда вы­со­ко­род­ная Ка­ро­ли­на непре­мен­но за­хо­те­ла быть женою ми­сте­ра Эбль­у­ай­та, фри­зин­голл­ско­го бан­ки­ра. Он был очень богат и очень добр и про­из­вел на свет огром­ную семью, — все это пока го­во­рит в его поль­зу. Но он взду­мал за­нять вы­со­кое по­ло­же­ние, — и это го­во­рит про­тив него. Од­на­ко время и про­гресс со­вре­мен­но­го про­све­ще­ния по­пра­ви­ли дело, и нерав­ный брак обо­шел­ся бла­го­по­луч­но. Мы те­перь все ли­бе­ра­лы (толь­ко бы вы не могли оца­ра­пать меня, если я оца­ра­паю вас), — какое мне дело, в пар­ла­мен­те вы или нет, му­сор­щик вы или гер­цог? Это со­вре­мен­ный взгляд. А я дер­жусь со­вре­мен­но­го взгля­да. Эбль­у­ай­ты жили в пре­крас­ном доме с боль­шим пар­ком, в неко­то­ром рас­сто­я­нии от Фри­зин­гол­ла. Очень до­стой­ные люди, весь­ма ува­жа­е­мые во всех окрест­но­стях. Мы не будем уде­лять им слиш­ком много вни­ма­ния на этих стра­ни­цах, ис­клю­чая ми­сте­ра Год­ф­ри, вто­ро­го сына ми­сте­ра Эбль­у­ай­та, ко­то­рый зай­мет здесь важ­ное место, с ва­ше­го поз­во­ле­ния, так как он имеет от­но­ше­ние к мисс Рэ­чель.

При всем блес­ке, уме и во­об­ще хо­ро­ших ка­че­ствах ми­стер Фр­эн­клин едва ли мог, по моему мне­нию, за­тмить ми­сте­ра Год­ф­ри в гла­зах нашей мо­ло­дой ба­рыш­ни.

Во-пер­вых, ми­стер Год­ф­ри ро­стом был го­раз­до выше. Он был выше шести футов, цвет лица имел пре­крас­ный, белый, ру­мя­ный, лицо глад­кое и круг­лое, чисто вы­бри­тое, на го­ло­ве пре­крас­ные длин­ные льня­ные во­ло­сы, небреж­но от­ки­ну­тые на за­ты­лок. Но зачем мне ста­рать­ся опи­сы­вать его? Если вы ко­гда-ни­будь со­сто­я­ли в ко­ми­те­те дам­ской бла­го­тво­ри­тель­но­сти в Лон­доне, вы зна­е­те ми­сте­ра Год­ф­ри Эбль­у­ай­та так же хо­ро­шо, как и я. Он был ад­во­кат по про­фес­сии, дам­ский угод­ник по тем­пе­ра­мен­ту и ми­ло­серд­ный са­ма­ри­тя­нин по соб­ствен­но­му вы­бо­ру. Ни жен­щи­ны-бла­го­тво­ри­тель­ни­цы, ни нищие жен­щи­ны не могли без него обой­тись. В ма­те­рин­ских об­ще­ствах по­мо­щи бед­ным ро­же­ни­цам, в об­ще­ствах св.Маг­да­ли­ны для спа­се­ния пад­ших жен­щин, в объ­еди­не­ни­ях ри­го­ри­стов для по­ме­ще­ния на ра­бо­ту бед­ных жен­щин вме­сто бед­ных муж­чин, предо­став­ля­ю­щих муж­чи­нам про­би­вать­ся, как они сами знают, — он был ви­це-пре­зи­ден­том, ди­рек­то­ром, чле­ном. Где толь­ко дам­ский ко­ми­тет, там и ми­стер Год­ф­ри с шля­пой в руке сдер­жи­ва­ет го­ряч­ность со­бра­ния и ведет милых дам по тер­ни­сто­му де­ло­во­му пути. Я по­ла­гаю, что это был самый со­вер­шен­ный фи­лан­троп (с неболь­шим со­сто­я­ни­ем), ко­гда-ли­бо рож­дав­ший­ся в Ан­глии. На бла­го­тво­ри­тель­ных ми­тин­гах не легко было найти ора­то­ра, рав­но­го ему по уме­нию вы­жи­мать слезы и день­ги. Это был за­коп­чен­ный об­ще­ствен­ный де­я­тель.

В по­след­ний раз, когда я был в Лон­доне, гос­по­жа моя до­ста­ви­ла мне два удо­воль­ствия. Она по­сла­ла меня в театр по­смот­реть тан­цов­щи­цу, ко­то­рая всех сво­ди­ла с ума, и в Экс­тер-Холл по­слу­шать ми­сте­ра Год­ф­ри. Тан­цов­щи­ца вы­сту­па­ла с ор­кест­ром. Джентль­мен вы­сту­пал с но­со­вым плат­ком и со ста­ка­ном воды. На пред­став­ле­нии но­га­ми — давка, на пред­став­ле­нии язы­ком — тоже. И при всем том — самый крот­кий невзыс­ка­тель­ный че­ло­век, ка­ко­го толь­ко слу­ча­лось вам встре­тить. Он любил всех. И все лю­би­ли его. Какие шансы имел ми­стер Фр­эн­клин, какие шансы имел кто-ли­бо с обык­но­вен­ной ре­пу­та­ци­ей и обык­но­вен­ны­ми спо­соб­но­стя­ми рядом с таким че­ло­ве­ком?

Че­тыр­на­дца­то­го числа был по­лу­чен ответ от ми­сте­ра Год­ф­ри.

Он при­нял при­гла­ше­ние моей гос­по­жи со среды (дня рож­де­ния) до ве­че­ра пят­ни­цы, — когда обя­зан­но­сти по ко­ми­те­ту дам­ской бла­го­тво­ри­тель­но­сти за­ста­вят его во­ро­тить­ся в город. Он вло­жил в пись­мо стихи на то, что он изящ­но на­зы­вал «днем рож­де­ства» своей ку­зи­ны. Мне со­об­щи­ли, что мисс Рэ­чель, при­со­еди­нив­шись к ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну, тру­ни­ла над этими сти­ха­ми за обе­дом, и Пе­не­ло­па, ко­то­рая была на сто­роне ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, спро­си­ла меня с тор­же­ством, что я на­счет этого думаю.

— Мисс Рэ­чель на­ве­ла тебя , душа моя, на фаль­ши­вый след, — от­ве­тил я, — твое чутье не раз­бе­рет его, а мой нос об­ма­нуть нелег­ко. По­до­жди, пока вслед за сти­ха­ми ми­сте­ра Эбль­у­ай­та по­явит­ся сам ми­стер Эбль­у­айт.

Дочь моя от­ве­ти­ла, что ми­стер Фр­эн­клин может по­пы­тать сча­стья пре­жде, чем поэт явит­ся вслед за сти­ха­ми. Дол­жен со­знать­ся, что дей­стви­тель­но ми­стер Фр­эн­клин не оста­вил ни одной неис­поль­зо­ван­ной воз­мож­но­сти, чтобы за­слу­жить бла­го­склон­ность мисс Рэ­чель.

Хотя он был одним из самых за­ко­ре­не­лых ку­риль­щи­ков, ко­то­рых толь­ко слу­ча­лось мне встре­чать, он тот­час бро­сил си­га­ры, когда она ска­за­ла как-то, что тер­петь не может запах та­ба­ка, про­пи­тав­ше­го его пла­тья. Он спал так дурно после ре­ше­ния огра­ни­чить себя в ку­ре­нии и, ли­шив­шись успо­ко­и­тель­но­го дей­ствия та­ба­ка, к ко­то­ро­му при­вык, при­хо­дил каж­дое утро с таким рас­стро­ен­ным и из­ну­рен­ным видом, что сама мисс Рэ­чель по­про­си­ла его опять при­нять­ся за си­га­ры. Но нет! Он не по­же­лал снова вер­нуть­ся к тому, что может воз­бу­дить в ней хотя бы ми­нут­ное неудо­воль­ствие; он будет ре­ши­тель­но бо­роть­ся со своей при­выч­кой и воз­вра­тит себе сон рано или позд­но, одною лишь силой воли и тер­пе­нья. Вы мо­же­те ска­зать, что такая пре­дан­ность (как внизу в люд­ской и по­го­ва­ри­ва­ли) не могла не ока­зать на мисс Рэ­чель над­ле­жа­ще­го дей­ствия, — пре­дан­ность, к тому же под­дер­жи­ва­е­мая еже­днев­ным рас­пи­сы­ва­ни­ем двери. Все это очень хо­ро­шо, но у нее в спальне ви­се­ла фо­то­гра­фи­че­ская кар­точ­ка ми­сте­ра Год­ф­ри, изоб­ра­жав­шая его го­во­ря­щим на бла­го­тво­ри­тель­ном ми­тин­ге, с лицом, вос­пла­ме­нен­ным соб­ствен­ным крас­но­ре­чи­ем, и с гла­за­ми, самым вос­хи­ти­тель­ным об­ра­зом вы­ма­ни­вав­ши­ми день­ги из ва­ше­го кар­ма­на. Что ска­же­те вы на это? Каж­дое утро, — сама Пе­не­ло­па при­зна­ва­лась мне, — изоб­ра­же­ние муж­чи­ны смот­ре­ло, как при­че­сы­ва­ли во­ло­сы мисс Рэ­чель. Он сам скоро будет смот­реть на это в дей­стви­тель­но­сти, — та­ко­во было мое мне­ние.

Шест­на­дца­то­го июня слу­чи­лось про­ис­ше­ствие, по­ни­зив­шее более преж­не­го шансы ми­сте­ра Фр­эн­кли­на на успех.

Незна­ко­мый гос­по­дин, го­во­рив­ший по-ан­глий­ски с ино­стран­ным ак­цен­том, при­е­хал к нам в дом в это утро и по­же­лал уви­деть ми­сте­ра Фр­эн­кли­на по делу. Дело это не могло от­но­сить­ся к ал­ма­зу по сле­ду­ю­щим двум при­чи­нам: во-пер­вых, ми­стер Фр­эн­клин ни­че­го не ска­зал мне об этом; во-вто­рых, он со­об­щил о нем (после отъ­ез­да ино­стран­ца) ми­ле­ди. Ве­ро­ят­но, она на­мек­ну­ла об этом и до­че­ри. Как бы то ни было, рас­ска­зы­ва­ли, что в тот вечер за игрой на фор­те­пи­а­но мисс Рэ­чель де­ла­ла стро­гие за­ме­ча­ния ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну по по­во­ду людей, с ко­то­ры­ми он об­щал­ся, и пра­вил, ко­то­рые он усво­ил за гра­ни­цей. На сле­ду­ю­щий день в пер­вый раз не рас­пи­сы­ва­ли дверь. Я по­до­зре­ваю, что ка­кой-ни­будь неосто­рож­ный по­сту­пок ми­сте­ра Фр­эн­кли­на на кон­ти­нен­те (в от­но­ше­нии жен­щи­ны или де­неж­но­го долга) по­влек за собой непри­ят­но­сти в Ан­глии. Но все это одни до­гад­ки. В дан­ном слу­чае не толь­ко ми­стер Фр­эн­клин, но и ми­ле­ди оста­ви­ли меня в неве­де­нии.

Сем­на­дца­то­го числа туча, по всей ви­ди­мо­сти, опять рас­се­я­лась. Они вер­ну­лись к ра­бо­те над две­рью, и ка­за­лись та­ки­ми же доб­ры­ми дру­зья­ми, как и пре­жде. Если ве­рить Пе­не­ло­пе, ми­стер Фр­эн­клин вос­поль­зо­вал­ся при­ми­ре­ни­ем, чтобы сде­лать пред­ло­же­ние мисс Рэ­чель, и не по­лу­чил ни со­гла­сия, ни от­ка­за. Моя дочь была уве­ре­на (по неко­то­рым при­зна­кам и при­ме­там, ко­то­ры­ми я на­хо­жу из­лиш­ним вам на­до­едать), что ее ба­рыш­ня укло­ни­лась от пред­ло­же­ния ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, от­ка­зав­шись ве­рить его се­рьез­но­сти, а потом втайне по­жа­ле­ла, что обо­шлась с ним таким об­ра­зом.

Хотя Пе­не­ло­па была до­пу­ще­на к боль­шей бли­зо­сти со своей мо­ло­дой ба­рыш­ней, чем обыч­но до­пус­ка­ют­ся гор­нич­ные, по­то­му что они с дет­ства почти вос­пи­ты­ва­лись вме­сте, — а все-та­ки я слиш­ком хо­ро­шо знал сдер­жан­ный ха­рак­тер мисс Рэ­чель, для того чтобы по­ве­рить в такую от­кро­вен­ность с ее сто­ро­ны. То, что моя дочь ска­за­ла мне в дан­ном слу­чае, было, как я по­до­зре­вал, ско­рее ее же­ла­ни­ем, неже­ли слы­шан­ным в дей­стви­тель­но­сти.

Де­вят­на­дца­то­го числа слу­чи­лось новое про­ис­ше­ствие. К нам при­ез­жал док­тор. Его при­гла­ша­ли про­пи­сать ле­кар­ство одной особе, ко­то­рую я уже имел слу­чай пред­ста­вить вам на этих стра­ни­цах, — нашей вто­рой слу­жан­ке, Ро­занне Спир­ман.

Эта бед­ная де­вуш­ка, при­вед­шая меня в недо­уме­ние на Зы­бу­чих пес­ках, не раз еще удив­ля­ла меня в те­че­ние того вре­ме­ни, о ко­то­ром я пишу. Мне­ние Пе­не­ло­пы, что ее по­дру­га влюб­ле­на в ми­сте­ра Фр­эн­кли­на (это моя дочь по моему при­ка­за­нию дер­жа­ла в стро­гой тайне), ка­за­лось мне по-преж­не­му неле­пым. Но дол­жен при­знать­ся, по­ве­де­ние нашей вто­рой слу­жан­ки сде­ла­лось прямо та­ин­ствен­ным, чтобы не ска­зать более.

Де­вуш­ка, на­при­мер, по­сто­ян­но по­па­да­лась нав­стре­чу ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну, — очень хитро и тихо, но по­па­да­лась. Он об­ра­щал на нее вни­ма­ния не более, чем на кошку: ему и в го­ло­ву не при­хо­ди­ло хоть раз взгля­нуть на некра­си­вое лицо Ро­зан­ны. Ап­пе­тит бед­няж­ки, и без того неболь­шой, со­всем про­пал, а глаза утром вы­ка­зы­ва­ли явные при­зна­ки бес­сон­ни­цы и слез. Од­на­ж­ды Пе­не­ло­па сде­ла­ла ще­кот­ли­во­го свой­ства от­кры­тие, о ко­то­ром мы ни­ко­му не ска­за­ли: она за­ста­ла Ро­зан­ну у туа­лет­но­го стола ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, когда та украд­кой вы­ни­ма­ла розу, ко­то­рую мисс Рэ­чель дала ему но­сить в пет­ли­це, и на ее место ста­ви­ла точно такую же розу, но со­рван­ную ею самой. После этого она раза два дерз­ко от­ве­ти­ла мне на мой доб­ро­же­ла­тель­ный совет вести себя осто­рож­нее, и, что еще хуже, она была не слиш­ком по­чти­тель­на в тех немно­гих слу­ча­ях, когда мисс Рэ­чель слу­чай­но за­го­ва­ри­ва­ла с нею.

Ми­ле­ди при­ме­ти­ла эту пе­ре­ме­ну и спро­си­ла меня, что я думаю об этом. Я ста­рал­ся вы­го­ро­дить де­вуш­ку, от­ве­тив, что, по моему мне­нию, она не со­всем здо­ро­ва, и кон­чи­лось тем, что по­сла­ли за док­то­ром, как упо­мя­ну­то выше, де­вят­на­дца­то­го числа. Он ска­зал, что у нее рас­стро­е­ны нервы, и со­мне­вал­ся, го­дит­ся ли она для услуг. Ми­ле­ди пред­ло­жи­ла от­пра­вить ее для пе­ре­ме­ны воз­ду­ха в одну из наших от­да­лен­ных ферм. Ро­зан­на про­си­ла и умо­ля­ла со сле­за­ми на гла­зах, чтобы ей поз­во­ли­ли остать­ся, и в недоб­рый час я по­со­ве­то­вал ми­ле­ди ис­пы­тать ее еще неко­то­рое время. Как по­ка­за­ли со­бы­тия и как вы скоро уви­ди­те, я не мог дать худ­ше­го со­ве­та. Если бы можно было за­гля­нуть в бу­ду­щее, я соб­ствен­ной рукой вывел бы Ро­зан­ну Спир­ман из на­ше­го дома.

Два­дца­то­го числа была по­лу­че­на за­пис­ка от ми­сте­ра Год­ф­ри. Он пред­по­ла­гал за­но­че­вать во Фри­зин­гол­ле, имея на­доб­ность по­со­ве­то­вать­ся с отцом об одном деле. На сле­ду­ю­щий день, после по­лу­дня, он и две его стар­шие сест­ры долж­ны были при­е­хать к нам вер­хом, за­дол­го до обеда. С за­пис­кой была при­сла­на на­ряд­ная шка­тул­ка из ки­тай­ско­го фар­фо­ра в по­да­рок мисс Рэ­чель, с лю­бо­вью и по­же­ла­ни­я­ми всего наи­луч­ше­го от ее ку­зе­на. Ми­стер Фр­эн­клин по­да­рил ей про­стой ме­да­льон, сто­ив­ший вдвое де­шев­ле шка­тул­ки. И все-та­ки дочь моя Пе­не­ло­па — уж та­ко­во упрям­ство жен­щин — пред­ска­зы­ва­ла ему успех.

Слава богу, мы дошли на­ко­нец до ка­ну­на дня рож­де­ния. Со­знай­тесь, что на этот раз я вел вас, не слиш­ком меш­кая по пути. И раз­ве­се­ли­тесь, я по­ра­дую вас новой гла­вой, ко­то­рая вве­дет вас прямо в самую суть ис­то­рии.


Глава 9


Два­дцать пер­во­го июня, в день рож­де­ния, по­го­да с утра была пас­мур­ная и пе­ре­мен­чи­вая, но к по­лу­дню со­вер­шен­но про­яс­ни­лась.

Мы, слуги, на­ча­ли этот счаст­ли­вый день, по обык­но­ве­нию, с под­не­се­ния ма­лень­ких по­дар­ков мисс Рэ­чель, а я про­из­нес речь, ко­то­рую про­из­но­шу еже­год­но, как глава слуг. Я сле­дую в этом ме­то­ду, при­ня­то­му ко­ро­ле­вой при от­кры­тии пар­ла­мен­та, — то есть го­во­рю каж­дый год почти одно и то же. Мою речь (так же, как и речь ко­ро­ле­вы) до ее про­из­не­се­ния ждут с нетер­пе­ни­ем, как нечто такое, по­доб­но­го чему не слы­хи­ва­ли пре­жде. Когда же она ока­зы­ва­ет­ся вовсе не новою, слу­ша­те­ли, хоть и вор­чат немнож­ко, но на­де­ют­ся услы­шать что-ни­будь по­но­вее в бу­ду­щем году. Легко управ­лять и в пар­ла­мен­те и на кухне, — вот что сле­ду­ет из этого за­клю­чить.

После зав­тра­ка ми­стер Фр­эн­клин имел со мною тай­ное со­ве­ща­ние о Лун­ном камне: пора было вы­нуть его из фри­зин­голл­ско­го банка и от­дать в соб­ствен­ные руки мисс Рэ­чель.

Пы­тал­ся ли он опять объ­яс­нить­ся в любви своей ку­зине и по­лу­чил отказ, или про­дол­жи­тель­ная бес­сон­ни­ца уве­ли­чи­ла стран­ные про­ти­во­ре­чия и нере­ши­тель­ность его ха­рак­те­ра — я не знаю. Но толь­ко ми­стер Фр­эн­клин вы­ка­зал себя весь­ма невы­год­но утром в день рож­де­ния. Он два­дцать раз менял свои на­ме­ре­ния ка­са­тель­но ал­ма­за. Я со своей сто­ро­ны при­дер­жи­вал­ся про­стых фак­тов, нам из­вест­ных. Не слу­чи­лось ни­че­го та­ко­го, что дало бы нам повод тре­во­жить ми­ле­ди по по­во­ду ал­ма­за и не из-за чего было от­ме­нять за­кон­ное обя­за­тель­ство, по ко­то­ро­му ми­стер Фр­эн­клин дол­жен был пе­ре­дать алмаз своей ку­зине. Таков был мой взгляд на дело, и хотя ми­стер Фр­эн­клин много раз менял свое ре­ше­ние, он при­нуж­ден был на­ко­нец со­гла­сить­ся со мной. Мы ре­ши­ли, что он по­едет вер­хом, после ленча, во Фри­зин­голл и при­ве­зет алмаз и, но всей ве­ро­ят­но­сти, ми­сте­ра Год­ф­ри в об­ще­стве двух мо­ло­дых девиц, его се­стер.

При­няв такое ре­ше­ние, наш мо­ло­дой джентль­мен опять от­пра­вил­ся к мисс Рэ­чель.

Они про­ве­ли все утро за рас­кра­ши­ва­ни­ем двери. Пе­не­ло­па, стоя рядом, раз­ме­ши­ва­ла крас­ки по их ука­за­нию, а ми­ле­ди, перед лен­чем, то вхо­ди­ла в ком­на­ту, то вы­хо­ди­ла, при­ло­жив к носу пла­ток (они зло­упо­треб­ля­ли в этот день со­ста­вом ми­сте­ра Фр­эн­кли­на), и на­прас­но ста­ра­лась ото­рвать ху­дож­ни­ков от ра­бо­ты. Не ранее трех часов сняли они пе­ред­ни­ки и от­пу­сти­ли Пе­не­ло­пу (ко­то­рая боль­ше всех по­стра­да­ла от со­ста­ва) и смыли с себя всю эту пач­кот­ню. Но они до­би­лись, чего хо­те­ли, — за­кон­чи­ли дверь ко дню рож­де­ния и очень гор­ди­лись своей ра­бо­той. Грифы, ку­пи­до­ны и все про­чее было, дол­жен при­знать­ся, очень кра­си­во на глаз, но их было так много, они были так пе­ре­пу­та­ны цве­та­ми и де­ви­за­ми, а позы их пред­став­ле­ны так нена­ту­раль­но, что ку­пи­до­ны эти пре­не­при­ят­но вре­за­лись вам в па­мять на много часов после того, как вы имели удо­воль­ствие по­смот­реть на них. Если я при­бав­лю, что по окон­ча­нии утрен­ней ра­бо­ты Пе­не­ло­пу стош­ни­ло в чер­ной кухне, то го­во­рю это не из предубеж­де­ния про­тив со­ста­ва. Нет! Нет! Он пе­ре­стал во­нять, как толь­ко высох, а если ис­кус­ство тре­бу­ет по­доб­ных жертв, то, хотя Пе­не­ло­па род­ная дочь мне, — я скажу: пусть ис­кус­ство по­лу­чит эту жерт­ву.

Ми­стер Фр­эн­клин за­ку­сил на­ско­ро за лен­чем и по­ехал во Фри­зин­голл — при­вез­ти своих кузин (как он ска­зал ми­ле­ди); до­ста­вить Лун­ный ка­мень (как было из­вест­но толь­ко ему и мне).

Так как это был один из тех тор­же­ствен­ных дней, когда я дол­жен был за­нять место у бу­фе­та и рас­по­ря­жать­ся во время обеда, то в от­сут­ствие ми­сте­ра Фр­эн­кли­на у меня было чем за­нять свои мысли. При­го­то­вив вино и сде­лав смотр муж­ской и жен­ской при­слу­ге, ко­то­рая долж­на была слу­жить за обе­дом, я ушел к себе со­брать­ся с мыс­ля­ми, пре­жде чем при­едут гости.

За­тя­нув­шись — вы зна­е­те чем — и за­гля­нув — вы зна­е­те, в какую книгу, о ко­то­рой я уже имел слу­чай упо­ми­нать на этих стра­ни­цах, я успо­ко­ил­ся и ду­шев­но и те­лес­но. Меня про­бу­дил — не от дре­мо­ты, а от за­дум­чи­во­сти — топот копыт, и я пошел встре­чать ка­валь­ка­ду, со­сто­яв­шую из ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, его ку­зе­на и двух кузин, со­про­вож­да­е­мых гру­мом ста­ро­го ми­сте­ра Эбль­у­ай­та.

Ми­стер Год­ф­ри весь­ма по­ра­зил меня тем, что был похож на ми­сте­ра Фр­эн­кли­на в одном от­но­ше­нии, — он ка­зал­ся не в духе. Он, по обык­но­ве­нию, лас­ко­во пожал мне руку и веж­ли­во вы­ра­зил удо­воль­ствие, видя сво­е­го ста­ро­го друга Бет­те­реджа в столь доб­ром здо­ро­вье. Но он был как-то су­мра­чен, чего я ничем не мог объ­яс­нить, и когда я спро­сил о здо­ро­вье его отца, от­ве­тил до­воль­но ко­рот­ко:

— Как все­гда, Бет­те­редж!

Зато обе мисс Эбль­у­айт были ве­се­лы за де­ся­те­рых, и это вполне вос­ста­но­ви­ло рав­но­ве­сие. Они были почти так же вы­со­ки, как их брат, рос­лые, жел­то­во­ло­сые, ру­мя­ные де­ви­цы, с из­быт­ком крови и мяса; здо­ро­вьем и ве­се­ло­стью так и пышет от них. Бед­ные ло­ша­ди прямо под­ги­ба­лись под ними, и когда они со­ско­чи­ли с седел, не до­жи­да­ясь по­мо­щи, то, уве­ряю вас, под­прыг­ну­ли на земле, слов­но ре­зи­но­вые мячи. Все, что го­во­рят мисс Эбль­у­айт, на­чи­на­ет­ся с боль­шой буквы "О", все, что они де­ла­ют, со­про­вож­да­ет­ся шумом; они хи­хи­ка­ли и кри­ча­ли кста­ти и некста­ти при ма­лей­шем по­во­де. «Та­ра­тор­ки» — вот как я их про­звал.

Вос­поль­зо­вав­шись шумом, про­из­во­ди­мым этими мо­ло­ды­ми де­ви­ца­ми, я тай­ком об­ме­нял­ся слов­цом-дру­гим с ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном в пе­ред­ней.

— Бла­го­по­луч­но при­вез­ли алмаз, сэр?

Он кив­нул го­ло­вой и уда­рил по на­груд­но­му кар­ма­ну сво­е­го сюр­ту­ка.

— Ви­де­ли ин­ду­сов?

— Ни од­но­го.

Дав этот ответ, он спро­сил о ми­ле­ди и, услы­шав, что она в ма­лень­кой го­сти­ной, на­пра­вил­ся прямо туда. Он не про­был там и ми­ну­ты, как раз­дал­ся зво­нок, и Пе­не­ло­па до­ло­жи­ла мисс Рэ­чель, что ми­стер Фр­эн­клин Блэк же­ла­ет по­го­во­рить с нею.

Про­хо­дя через пе­ред­нюю спу­стя пол­ча­са после этого, я вдруг оста­но­вил­ся как вко­пан­ный, услы­шав­ши взрыв вос­кли­ца­ний из ма­лень­кой го­сти­ной. Не могу ска­зать, чтобы я ис­пу­гал­ся, — в этих воз­гла­сах мне по­слы­ша­лось лю­би­мое "О" обеих мисс Эбль­у­айт. Од­на­ко я вошел (под пред­ло­гом спро­сить рас­по­ря­же­ний об обеде), чтобы узнать, не слу­чи­лось ли че­го-ни­будь се­рьез­но­го.

Там, у стола, сто­я­ла, как оча­ро­ван­ная, мисс Рэ­чель, с зло­по­луч­ным ал­ма­зом пол­ков­ни­ка в руках. Там, спра­ва и слева от нее, сто­я­ли на ко­ле­нях та­ра­тор­ки, по­жи­рая гла­за­ми дра­го­цен­ный ка­мень и вскри­ки­вая от вос­тор­га вся­кий раз, как он из­лу­чал новый блеск. Там, у про­ти­во­по­лож­но­го конца стола, стоял ми­стер Год­ф­ри, он всплес­ки­вал ру­ка­ми, как взрос­лый ре­бе­нок, и тихо про­из­но­сил своим пе­ву­чим го­ло­сом:

— Бес­по­до­бен! Бес­по­до­бен!

Ми­стер Фр­эн­клин сидел перед фу­тля­ром, дер­гая себя за бо­ро­ду, и тре­вож­но по­гля­ды­вал в сто­ро­ну окна. А у окна, куда он смот­рел, по­вер­нув­шись спи­ною ко всему об­ще­ству, сидел пред­мет его осо­бо­го вни­ма­ния — ми­ле­ди, дер­жав­шая в руке вы­пис­ку из за­ве­ща­ния пол­ков­ни­ка.

Она обер­ну­лась, когда я спро­сил у нее о рас­по­ря­же­ни­ях к обеду, и я уви­дел фа­миль­ную склад­ку у нее на лбу, и фа­миль­ный тем­пе­ра­мент про­гля­нул в угол­ках ее рта.

— Зай­ди­те через пол­ча­са ко мне в ком­на­ту, — от­ве­ти­ла она. — Я долж­на кое-что вам ска­зать.

С этими сло­ва­ми она вышла из го­сти­ной. Было ясно, что ею овла­де­ли те же со­мне­ния, какие охва­ти­ли ми­сте­ра Фр­эн­кли­на и меня во время на­ше­го со­ве­ща­ния на Зы­бу­чих пес­ках. Что озна­ча­ло за­ве­ща­ние Лун­но­го камня? То ли, что она же­сто­ко и неспра­вед­ли­во обо­шлась со своим бра­том? Или же брат ее был еще хуже, чем она ду­ма­ла о нем? Се­рьез­ный во­прос долж­на была ре­шить ми­ле­ди, между тем как ее дочь, ни­че­го не зная о ха­рак­те­ре пол­ков­ни­ка, сто­я­ла с его по­дар­ком в руках.

Пре­жде чем я успел, в свою оче­редь, выйти из ком­на­ты, мисс Рэ­чель, все­гда вни­ма­тель­ная к ста­ро­му слуге, быв­ше­му в доме со дня ее рож­де­ния, оста­но­ви­ла меня.

— По­смот­ри­те, Га­б­ри­эль, — ска­за­ла она и под­нес­ла сверк­нув­ший алмаз к сол­неч­но­му лучу, па­дав­ше­му из окна.

Гос­по­ди по­ми­луй! Вот уж по­и­стине алмаз! Ве­ли­чи­ной с яйцо ржан­ки! Блеск, стру­ив­ший­ся из него, по­хо­дил на си­я­ние пол­ной луны. Когда вы смот­ре­ли на ка­мень, его зо­ло­ти­стая глу­би­на при­тя­ги­ва­ла ваши глаза к себе так, что вы не ви­де­ли ни­че­го дру­го­го. Глу­би­на его ка­за­лась неиз­ме­ри­мой; этот ка­мень, ко­то­рый вы могли дер­жать между боль­шим и ука­за­тель­ным паль­ца­ми, ка­зал­ся без­дон­ным, как само небо. Сна­ча­ла он лежал на солн­це; потом мы за­тво­ри­ли став­ни, и он за­си­ял в тем­но­те своим соб­ствен­ным лун­ным блес­ком. Не уди­ви­тель­но, что мисс Рэ­чель была оча­ро­ва­на; не уди­ви­тель­но, что ку­зи­ны ее то и дело вскри­ки­ва­ли. Алмаз до такой сте­пе­ни об­во­ро­жил и меня, что я так же гром­ко вскрик­нул "О", как и та­ра­тор­ки. Один ми­стер Год­ф­ри со­хра­нил са­мо­об­ла­да­ние. Он обнял за талию своих се­стер и, снис­хо­ди­тель­но по­смат­ри­вая то на алмаз, то на меня, ска­зал:

— Уголь, Бет­те­редж! Про­стой уголь, мой доб­рый друг!

Я по­ла­гаю, он ска­зал это с целью про­све­тить меня. Но он толь­ко на­пом­нил мне об обеде. Я за­ко­вы­лял к своей ко­ман­де вниз. Когда я вы­хо­дил, ми­стер Год­ф­ри про­го­во­рил:

— Милый, ста­рый Бет­те­редж! Я питаю к нему ис­крен­нее ува­же­ние!

В ту ми­ну­ту, когда он удо­ста­и­вал меня этим изъ­яв­ле­ни­ем сво­е­го рас­по­ло­же­ния, он нежно об­ни­мал своих се­стер и нежно по­гля­ды­вал на мисс Рэ­чель, вот какой запас любви та­ил­ся в нем! Ми­стер Фр­эн­клин был на­сто­я­щий ди­карь по срав­не­нию с ним.

Через пол­ча­са я явил­ся, как мне было при­ка­за­но, в ком­на­ту ми­ле­ди.

То, что про­изо­шло в этот вечер между моей гос­по­жой и мною, было по­вто­ре­ни­ем того, что про­изо­шло между ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном и мною на Зы­бу­чих пес­ках, с тою лишь раз­ни­цей, что я умол­чал о фо­кус­ни­ках, ибо пока ничто не да­ва­ло мне по­во­да пу­гать ми­ле­ди на этот счет. Когда меня от­пу­сти­ли, я не мог не за­ме­тить, что ми­ле­ди смот­ре­ла с самой чер­ной сто­ро­ны на по­буж­де­ния пол­ков­ни­ка и что она же­ла­ла при пер­вом удоб­ном слу­чае от­нять у до­че­ри Лун­ный ка­мень.

Воз­вра­ща­ясь на свою по­ло­ви­ну, я встре­тил ми­сте­ра Фр­эн­кли­на. Он по­же­лал узнать, не видел ли я его ку­зи­ну Рэ­чель. Нет, я ее не видел. Не мог ли я ска­зать ему, где кузен Год­ф­ри? Нет, не мог; но я начал по­до­зре­вать, что кузен Год­ф­ри дол­жен быть неда­ле­ко от ку­зи­ны Рэ­чель. По­до­зре­ния ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, по-ви­ди­мо­му, при­ня­ли то же на­прав­ле­ние. Он силь­но дер­нул себя за бо­ро­ду и за­пер­ся в биб­лио­те­ке, за­хлоп­нув за собою дверь с шумом, ко­то­рый мно­гое обо­зна­чал.

Меня уже не от­ры­ва­ли от при­го­тов­ле­ний к обеду, пока не на­ста­ло время при­на­ря­дить­ся для при­е­ма го­стей. Не успел я на­деть белый жилет, как яви­лась Пе­не­ло­па, будто бы для того, чтобы при­че­сать те немно­гие во­ло­сы, ко­то­рые у меня оста­лись на го­ло­ве, и по­пра­вить бант моего гал­сту­ка.

Де­воч­ка моя была очень ве­се­ла, и я видел, что она хочет что-то ска­зать мне. Она по­це­ло­ва­ла меня в лы­си­ну и шеп­ну­ла:

— Но­во­сти, ба­тюш­ка! Мисс Рэ­чель от­ка­за­ла ему.

— Кому? — спро­сил я.

— Члену дам­ско­го ко­ми­те­та, — от­ве­ти­ла Пе­не­ло­па. — Гад­кий хит­рец! Я нена­ви­жу его за то, что он ста­ра­ет­ся вы­тес­нить ми­сте­ра Фр­эн­кли­на.

Если бы я мог сво­бод­но вздох­нуть в эту ми­ну­ту, я, на­вер­ное, за­про­те­сто­вал бы про­тив таких непри­лич­ных вы­ра­же­ний о зна­ме­ни­том фи­лан­тро­пе. Но дочь моя в эту ми­ну­ту за­вя­зы­ва­ла бант моего гал­сту­ка, и вся сила ее чув­ства пе­ре­ш­ла в ее паль­цы. Я ни­ко­гда в жизни не был так бли­зок к уду­ше­нию.

— Я ви­де­ла, как он увел ее в цвет­ник, — бол­та­ла Пе­не­ло­па, — и спря­та­лась за ост­ро­лист­ни­ком, чтобы по­смот­реть, как они во­ро­тят­ся. Они ушли рука об руку, и оба сме­я­лись. А во­ро­ти­лись они врозь, угрю­мые, как мо­ги­ла, и глядя в раз­ные сто­ро­ны, так что оши­бить­ся было нель­зя. Я ни­ко­гда в жизни не была так рада, ба­тюш­ка! Есть же на свете хоть одна жен­щи­на, ко­то­рая может усто­ять про­тив ми­сте­ра Год­ф­ри Эбль­у­ай­та; а будь я леди, я была бы вто­рою!

Тут я хотел опять за­про­те­сто­вать. Но моя дочь в это время взяла в руки щетку, и вся сила ее паль­цев пе­ре­ш­ла туда. Если вы пле­ши­вы, вы пой­ме­те, как она меня ис­ца­ра­па­ла. Если вы не пле­ши­вы, про­пу­сти­те эти стро­ки и бла­го­да­ри­те бога, что у вас есть за­щи­та между го­лов­ной щет­кой и кожей вашей го­ло­вы.

— Ми­стер Год­ф­ри оста­но­вил­ся по дру­гую сто­ро­ну ост­ро­лист­ни­ка, — про­дол­жа­ла Пе­не­ло­па. — «Угод­но ли вам, — ска­зал он, — чтобы я у вас остал­ся, как если бы ни­че­го не про­изо­шло?» Мисс Рэ­чель обер­ну­лась к нему быст­ро, как мол­ния. «Вы при­ня­ли при­гла­ше­ние моей ма­те­ри, — ска­за­ла она, — и вы здесь вме­сте с ее го­стя­ми. Если вы не хо­ти­те воз­бу­дить раз­го­во­ра в доме, ра­зу­ме­ет­ся, вы оста­не­тесь здесь!» Она сде­ла­ла несколь­ко шагов, а потом как будто немнож­ко смяг­чи­лась. «За­бу­дем, что слу­чи­лось, Год­ф­ри, — ска­за­ла она, — и оста­нем­ся ку­зе­на­ми». Она по­да­ла ему руку, ко­то­рую он по­це­ло­вал, что я сочла бы за воль­ность, а потом ушла. Он немнож­ко по­сто­ял, по­ве­сив го­ло­ву и мед­лен­но копая каб­лу­ком яму в песке; вот уж ни­ко­гда в моей жизни не ви­де­ла я че­ло­ве­ка более скон­фу­жен­но­го. «Нелов­ко! — ска­зал он сквозь зубы, под­няв глаза и на­пра­вив­шись к дому, — очень нелов­ко!» Если это было его мне­ние о самом себе, то он был со­вер­шен­но прав. Ко­неч­но, до­воль­но нелов­ко. А ведь вы­шло-то, ба­тюш­ка, как я вам давно го­во­ри­ла! — вскри­ча­ла Пе­не­ло­па, в по­след­ний раз ца­рап­нув меня щет­кой изо всех сил. — На­сто­я­щий-то — это ми­стер Фр­эн­клин!

Я за­вла­дел щет­кой и рас­крыл рот, чтобы сде­лать вы­го­вор, ко­то­ро­го, со­знай­тесь, слова и по­ве­де­ние моей до­че­ри вполне за­слу­жи­ва­ли. Но пре­жде чем я успел ска­зать слово, по­слы­шал­ся стук колес. Это на­ча­ли съез­жать­ся гости. Пе­не­ло­па тот­час убе­жа­ла. Я надел фрак и по­смот­рел на себя в зер­ка­ло. Го­ло­ва моя была крас­на, как рак, но в дру­гих от­но­ше­ни­ях я был одет для ве­чер­ней це­ре­мо­нии так при­лич­но, как по­ла­га­лось. Я по­спел в пе­ред­нюю как раз во­вре­мя, чтобы до­ло­жить о двух пер­вых го­стях. Вам нече­го ими осо­бен­но ин­те­ре­со­вать­ся. Это были толь­ко отец и мать фи­лан­тро­па — ми­стер и мис­сис Эбль­у­айт.


Глава 10


Один за дру­гим гости при­бы­ва­ли вслед за Эбль­у­ай­та­ми, пока не ока­за­лись в пол­ном со­ста­ве. Вклю­чая хо­зя­ев, всех было два­дцать че­ты­ре че­ло­ве­ка.

Пре­крас­ное это было зре­ли­ще, когда все усе­лись за стол и рек­тор фри­зин­голл­ский, об­ла­дав­ший пре­вос­ход­ным про­из­но­ше­ни­ем, встал и про­чел мо­лит­ву.

Не буду утом­лять вас опи­са­ни­ем го­стей. Вы не встре­ти­те ни­ко­го из них во вто­рой раз, — по край­ней мере, в моей части рас­ска­за, — за ис­клю­че­ни­ем двух.

Эти по­след­ние си­де­ли по обе сто­ро­ны мисс Рэ­чель, ко­то­рая, как ца­ри­ца празд­ни­ка, есте­ствен­но была пред­ме­том вни­ма­ния всего об­ще­ства. На этот раз она более обык­но­вен­но­го была цен­тром, к ко­то­ро­му об­ра­ща­ли свои глаза при­сут­ству­ю­щие, по­то­му что (к тай­но­му неудо­воль­ствию ми­ле­ди) на груди ее сиял чуд­ный по­да­рок, за­тме­вав­ший все осталь­ные, — Лун­ный ка­мень. Он был отдан ей без опра­вы, но этот уни­вер­саль­ный гений, ми­стер Фр­эн­клин, успел с по­мо­щью своих лов­ких паль­цев и се­реб­ря­ной про­во­ло­ки при­шпи­лить его, как брош­ку, к ее бе­ло­му пла­тью. Ра­зу­ме­ет­ся, все вос­хи­ща­лись огром­ной ве­ли­чи­ной и кра­со­той ал­ма­за. Но толь­ко двое ска­за­ли кое-что не со­всем обык­но­вен­ное, — это были два гостя, о ко­то­рых я упо­ми­нал, си­дев­шие по пра­вую и по левую руку мисс Рэ­чель.

Гость по левую руку был ми­стер Канди, наш фри­зин­голл­ский док­тор.

Это был при­ят­ный, об­щи­тель­ный ма­лень­кий че­ло­век, од­на­ко, дол­жен при­знать­ся, с одним недо­стат­ком; он любил кста­ти и некста­ти вос­хи­щать­ся соб­ствен­ны­ми шу­точ­ка­ми и до­воль­но опро­мет­чи­во всту­пать в раз­го­вор с незна­ко­мы­ми. В об­ще­стве он по­сто­ян­но делал ошиб­ки и без вся­ко­го умыс­ла ссо­рил дру­гих людей между собою. В ме­ди­цин­ской прак­ти­ке он дер­жал себя го­раз­до осто­рож­нее, ру­ко­вод­ству­ясь ка­ким-то ин­стинк­том (но сло­вам его вра­гов), ко­то­рый ока­зы­вал­ся без­оши­бо­чен там, где более рас­су­ди­тель­ные док­то­ра де­ла­ли ошиб­ки. То, что он ска­зал об ал­ма­зе мисс Рэ­чель, было ска­за­но, по обык­но­ве­нию, в виде ми­сти­фи­ка­ции или шутки. Он умо­лял ее (в ин­те­ре­сах науки) взять алмаз да и сжечь.

— Мы сна­ча­ла на­гре­ем его, мисс Рэ­чель, — го­во­рил док­тор, — до из­вест­но­го гра­ду­са теп­ло­ты, потом под­верг­нем его дей­ствию воз­ду­ха и ма­ло-по­ма­лу ис­па­рим алмаз и из­ба­вим вас от забот со­хра­нять такой дра­го­цен­ный ка­мень.

Ми­ле­ди слу­ша­ла с таким оза­бо­чен­ным вы­ра­же­ни­ем на лице, слов­но же­ла­ла, чтобы док­тор го­во­рил се­рьез­но и чтобы ему уда­лось воз­бу­дить в мисс Рэ­чель же­ла­ние по­жерт­во­вать для поль­зы науки своим по­дар­ком.

Дру­гой гость, си­дев­ший по пра­вую руку моей ба­рыш­ни, был зна­ме­ни­тый ин­дий­ский пу­те­ше­ствен­ник, ми­стер Мер­ту­эт, ко­то­рый, рискуя жиз­нью, про­брал­ся, пе­ре­одев­шись, туда, где ни­ко­гда еще не сту­па­ла нога ни од­но­го ев­ро­пей­ца.

Это был длин­ный, ху­до­ща­вый, смуг­лый, мол­ча­ли­вый че­ло­век, утом­лен­ный на вид и с очень твер­дым, вни­ма­тель­ным взгля­дом. Хо­ди­ли слухи, что ему на­до­е­ла буд­нич­ная жизнь среди людей в наших стра­нах и что он тос­ку­ет по диким стра­нам Во­сто­ка. За ис­клю­че­ни­ем того, что он ска­зал мисс Рэ­чель по по­во­ду ее ал­ма­за, вряд ли про­го­во­рил он и шесть слов или выпил ста­кан вина за все время обеда. Лун­ный ка­мень был един­ствен­ным пред­ме­том, за­ин­те­ре­со­вав­шим его до неко­то­рой сте­пе­ни. Слава этого камня, по-ви­ди­мо­му, дошла до него давно, когда он стран­ство­вал в ка­ких-то опас­ных ме­стах.

При­сталь­но глядя на него, он мол­чал так долго, что мисс Рэ­чель на­ча­ла кон­фу­зить­ся, и на­ко­нец ска­зал ей со своим обыч­ным хлад­но­кро­ви­ем:

— Если вы ко­гда-ни­будь по­еде­те в Индию, мисс Ве­рин­дер, не бе­ри­те с собою по­дар­ка ва­ше­го дяди. Ин­дий­ский алмаз яв­ля­ет­ся пред­ме­том ре­ли­ги­оз­но­го куль­та в Индии. Я знаю один город и один храм в этом го­ро­де, где ваша жизнь не про­дли­лась бы и пяти минут, по­явись вы с этим укра­ше­ни­ем.

Мисс Рэ­чель, на­хо­дясь в без­опас­но­сти в Ан­глии, с вос­тор­гом слу­ша­ла о той опас­но­сти, ко­то­рая гро­зи­ла бы ей в Индии. Та­ра­тор­ки были в еще боль­шем вос­тор­ге, они шумно по­бро­са­ли ножи и вилки и гром­ко за­кри­ча­ли:

— О, как ин­те­рес­но!

Ми­ле­ди за­дви­га­лась на своем стуле и пе­ре­ме­ни­ла раз­го­вор.

По мере того как по­дви­гал­ся обед, я при­ме­чал ма­ло-по­ма­лу, что этот празд­ник да­ле­ко не так удал­ся, как уда­ва­лись преды­ду­щие.

При­по­ми­ная те­перь день рож­де­ния и то, что слу­чи­лось позже, я почти готов ду­мать, что про­кля­тый алмаз навел ка­кое-то уны­ние на все об­ще­ство. Я пот­че­вал их вином и, бу­дучи при­ви­ле­ги­ро­ван­ным лицом, сле­до­вал во­круг стола за теми ку­ша­нья­ми, ко­то­рых брали мало, и шеп­тал го­стям:

— По­жа­луй­ста, по­про­буй­те, я знаю, что это вам по­нра­вит­ся.

В де­вя­ти слу­ча­ях из де­ся­ти они про­бо­ва­ли из ува­же­ния к ста­ро­му ори­ги­на­лу Бет­те­реджу, — так угод­но было им име­но­вать меня, — но все на­прас­но. Раз­го­вор не кле­ил­ся, и мне са­мо­му де­ла­лось не по себе. А когда кто-ни­будь за­го­ва­ри­вал, то все­гда как-то некста­ти. К при­ме­ру, ми­стер Канди, док­тор, более обык­но­вен­но­го на­го­во­рил нелов­ко­стей. Вот вам один об­раз­чик, и вы пой­ме­те, что я дол­жен был чув­ство­вать, стоя у бу­фе­та и всем серд­цем желая успе­ха празд­ни­ку.

Среди дам, при­сут­ство­вав­ших за обе­дом, была по­чтен­ная мис­сис Трид­голл, вдова про­фес­со­ра. Эта доб­рая дама бес­пре­стан­но го­во­ри­ла о своем по­кой­ном муже, ни­ко­гда не со­об­щая по­сто­рон­ним того, что он уже ото­шел в луч­ший мир.

Я по­ла­гаю, она была уве­ре­на, что каж­дый ма­ло-маль­ски об­ра­зо­ван­ный ан­гли­ча­нин дол­жен это знать. В одну из на­сту­пив­ших за­ми­нок в раз­го­во­ре кто-то упо­мя­нул о сухом и до­воль­но непри­лич­ном пред­ме­те — об ана­то­мии че­ло­ве­че­ско­го тела; тот­час же доб­рая мис­сис Трид­голл за­ве­ла речь о своем по­кой­ном муже, не упо­ми­ная, что он умер. Ана­то­мия, по ее сло­вам, была лю­би­мым за­ня­ти­ем про­фес­со­ра в часы до­су­га. К несча­стью, ми­стер Канди, си­дев­ший на­про­тив и ни­че­го не знав­ший о по­кой­ном джентль­мене, услы­шал ее.

Бу­дучи чрез­вы­чай­но веж­лив, он вос­поль­зо­вал­ся этим слу­ча­ем, чтобы тот­час же пред­ло­жить про­фес­со­ру свои услу­ги по части ана­то­ми­че­ских до­су­гов.

— Недав­но в хи­рур­ги­че­ской ака­де­мии по­лу­че­но несколь­ко за­ме­ча­тель­ных ске­ле­тов, — ска­зал ми­стер Канди через стол своим гром­ким, ве­се­лым го­ло­сом, — Я очень со­ве­тую, су­да­ры­ня, про­фес­со­ру по­смот­реть их, когда у пего най­дет­ся сво­бод­ный часок.

Стало так тихо, что можно было бы услы­шать, как па­да­ет бу­лав­ка. Гости (из ува­же­ния к па­мя­ти про­фес­со­ра) си­де­ли в гро­бо­вом мол­ча­нии. Я в это время стоял за сту­лом мис­сис Трид­голл, пот­чуя ее рейн­вей­ном. Она опу­сти­ла го­ло­ву и про­го­во­ри­ла тихим го­ло­сом:

— Мой воз­люб­лен­ный су­пруг уже не су­ще­ству­ет более.

К несча­стью, ми­стер Канди не услы­хал ее слов и, ни­сколь­ко не по­до­зре­вая ис­ти­ны, про­дол­жал через стол еще гром­че и веж­ли­вее преж­не­го:

— Может быть, про­фес­со­ру неиз­вест­но, что с кар­точ­кой члена ака­де­мии он может быть там каж­дый день, кроме вос­кре­се­нья, от де­ся­ти до че­ты­рех часов?

Мис­сис Трид­голл уткну­ла го­ло­ву в кру­жев­ной во­рот­ник и по­вто­ри­ла еще тише тор­же­ствен­ные слова:

— Мой воз­люб­лен­ный су­пруг не су­ще­ству­ет более.

Я мигал ми­сте­ру Канди через стол. Мисс Рэ­чель тол­ка­ла его под руку.

Ми­ле­ди бро­са­ла на него невы­ра­зи­мые взгля­ды. Со­вер­шен­но бес­по­лез­но! Он про­дол­жал с доб­ро­ду­ши­ем, ко­то­ро­го никак нель­зя было оста­но­вить:

— Я был бы очень рад по­слать про­фес­со­ру мою кар­точ­ку, если вы со­об­щи­те мне его адрес.

— Его адрес, сэр, мо­ги­ла, — ска­за­ла мис­сис Трид­голл, вдруг выйдя из тер­пе­ния, и за­го­во­ри­ла с такой яро­стью, что рюмки за­брен­ча­ли:

— Про­фес­сор скон­чал­ся де­сять лет назад.

— О ве­ли­кий боже! — ска­зал ми­стер Канди.

Ис­клю­чая та­ра­то­рок, ко­то­рые за­хо­хо­та­ли, такое уны­ние рас­про­стра­ни­лось во всем об­ще­стве, будто все го­то­вы были убрать­ся вслед за про­фес­со­ром и, по­доб­но ему, взы­вать из мо­ги­лы.

Но до­воль­но о ми­сте­ре Канди. Осталь­ные гости вели себя так же непо­до­ба­ю­ще, как и док­тор. Когда им сле­до­ва­ло го­во­рить, они не го­во­ри­ли, а когда за­го­ва­ри­ва­ли, то все нев­по­пад. Ми­стер Год­ф­ри, обыч­но столь крас­но­ре­чи­вый на три­буне, ре­ши­тель­но не желал про­яв­лять себя в част­ном об­ще­стве. Сер­дит он был или скон­фу­жен после сво­е­го по­ра­же­ния в цвет­ни­ке, я ска­зать не могу. Он при­бе­рег все свое крас­но­ре­чие для ушей си­дев­шей с ним рядом дамы, члена нашей семьи. Она была участ­ни­цей его ко­ми­те­та, осо­бой весь­ма до­стой­ной, с пре­крас­ной об­на­жен­ной шеей и с боль­шим при­стра­сти­ем к су­хо­му шам­пан­ско­му, — она пила его, как вы по­ни­ма­е­те, в боль­шом ко­ли­че­стве. Я стоял за их спи­ной возле бу­фе­та и могу за­сви­де­тель­ство­вать, что об­ще­ство ли­ши­лось очень на­зи­да­тель­но­го раз­го­во­ра, ко­то­рый я слу­шал, от­ку­по­ри­вая бу­тыл­ки, раз­ре­зая ба­ра­ни­ну и про­чее, и про­чее. Что имен­но го­во­ри­ли они о бла­го­тво­ри­тель­ных делах, я не слы­шал. Но когда я начал при­слу­ши­вать­ся к ним, они уже давно пе­ре­ста­ли рас­суж­дать о жен­щи­нах, раз­ре­ша­ю­щих­ся от бре­ме­ни, и о жен­щи­нах, спа­са­е­мых от бед­но­сти, и пе­ре­шли к более се­рьез­ным пред­ме­там. Ре­ли­гия (как я понял из их слов, от­ку­по­ри­вая бу­тыл­ки и раз­ре­зая мясо) озна­ча­ет лю­бовь. А лю­бовь озна­ча­ет ре­ли­гию. А земля была небом несколь­ко об­вет­ша­лым. А небо было зем­лею, несколь­ко об­но­вив­ше­ю­ся. На земле жили до­воль­но по­роч­ные люди, но зато, ис­ку­пая это, все жен­щи­ны будут на небе чле­на­ми об­шир­но­го ко­ми­те­та, где никто ни­ко­гда не ссо­рит­ся, а муж­чи­ны, в виде ан­ге­лов-рас­по­ря­ди­те­лей, будут ис­пол­нять ве­ле­ния жен­щин. Пре­лест­но! Пре­лест­но! Но по­че­му же ми­стер Год­ф­ри лишил осталь­ное об­ще­ство такой ин­те­рес­ной бе­се­ды?

Вы, может быть, ду­ма­е­те, что ми­стер Фр­эн­клин по­ста­рал­ся рас­ше­ве­лить об­ще­ство и сде­лать вечер при­ят­ным?

Ни­чуть не бы­ва­ло! Он со­вер­шен­но опра­вил­ся и был в самом ве­се­лом рас­по­ло­же­нии духа; я по­до­зре­ваю, что Пе­не­ло­па со­об­щи­ла ему, как ми­стер Год­ф­ри был при­нят в цвет­ни­ке. Но о чем бы он ни за­го­ва­ри­вал, в де­вя­ти слу­ча­ях из де­ся­ти он вы­би­рал нелов­кий пред­мет или об­ра­щал­ся нев­по­пад, и кон­чи­лось тем, что одних он оскор­бил, дру­гих оза­да­чил. Его за­гра­нич­ное вос­пи­та­ние — эти фран­цуз­ская, немец­кая и ита­льян­ская сто­ро­ны его, о ко­то­рых я упо­ми­нал выше, — об­на­ру­жи­лось самым небла­го­при­ят­ным об­ра­зом за го­сте­при­им­ным сто­лом ми­ле­ди.

Что вы ду­ма­е­те, на­при­мер, по по­во­ду его рас­суж­де­ния о том, как да­ле­ко может зайти за­муж­няя жен­щи­на в своем рас­по­ло­же­нии к по­сто­рон­не­му муж­чине?

Все это он с фран­цуз­ским ост­ро­уми­ем рас­тол­ко­вы­вал неза­муж­ней тетке фри­зин­голл­ско­го ви­ка­рия! Что вы ска­же­те, когда он, укло­нив­шись в немец­кую сто­ро­ну, объ­явил од­но­му из зем­ле­вла­дель­цев, ве­ли­ко­му ав­то­ри­те­ту по части ско­то­вод­ства, го­во­рив­ше­му о своей опыт­но­сти в раз­ве­де­нии быков, — что опыт­ность, стро­го го­во­ря, ни­че­го не стоит и что над­ле­жа­щий спо­соб раз­во­дить быков со­сто­ит в том, чтобы углу­бить­ся в са­мо­го себя, раз­вить идею об­раз­цо­во­го быка и таким спо­со­бом про­из­ве­сти его на свет? И на­ко­нец, ка­ко­го вы мне­ния о сле­ду­ю­щем его вы­па­де: когда у де­пу­та­та на­ше­го граф­ства, ора­тор­ство­вав­ше­го за сыром и са­ла­том по по­во­ду рас­про­стра­не­ния де­мо­кра­тиз­ма в Ан­глии, вы­рва­лись сле­ду­ю­щие слова:

— Если мы ли­шим­ся ста­рин­ной за­щи­ты наших прав, ми­стер Блэк, поз­воль­те вас спро­сить, что же у нас оста­нет­ся? — ми­стер Фр­эн­клин от­ве­тил с ита­льян­ской точки зре­ния:

— У нас оста­нут­ся три вещи, сэр: лю­бовь, му­зы­ка и салат!

Ми­стер Фр­эн­клин не толь­ко пе­ре­пу­гал людей по­доб­ны­ми вы­ход­ка­ми, но, когда ан­глий­ская сто­ро­на его вышла на­ко­нец на­ру­жу, он утра­тил свой за­гра­нич­ный лоск и, пе­рей­дя к раз­го­во­ру о ме­ди­цин­ской про­фес­сии, так под­нял на смех всех док­то­ров, что взбе­сил даже ма­лень­ко­го, доб­ро­душ­но­го ми­сте­ра Канди.

Спор между ними на­чал­ся с того, что ми­стер Фр­эн­клин при­нуж­ден был со­знать­ся, — я забыл, по ка­ко­му по­во­ду, — что в по­след­нее время он стра­да­ет бес­сон­ни­цей. Ми­стер Канди ска­зал ему на это, что его нервы рас­стро­и­лись и что он немед­лен­но дол­жен на­чать ле­чить­ся. Ми­стер Фр­эн­клин от­ве­тил, что ле­чить­ся и идти ощу­пью впотьмах — по его мне­нию, одно и то же. Ми­стер Канди, от­ве­чая мет­ким уда­ром, ска­зал, что сам ми­стер Фр­эн­клин ищет сна ощу­пью впотьмах и толь­ко ле­кар­ство может по­мочь ему найти его.

Ми­стер Фр­эн­клин, от­ра­жая удар, с своей сто­ро­ны ска­зал, что он часто слы­шал, как сле­пец водит слеп­ца, а те­перь в пер­вый раз он узнал, что это зна­чит. Таким об­ра­зом пре­ре­ка­лись они резко и метко, и оба раз­го­ря­чи­лись; осо­бен­но ми­стер Канди до того вышел из себя, за­щи­щая свою про­фес­сию, что ми­ле­ди была при­нуж­де­на вме­шать­ся и за­пре­ти­ла про­дол­жать спор. Этот вы­нуж­ден­ный необ­хо­ди­мо­стью при­каз окон­ча­тель­но уни­что­жил ве­се­лость го­стей.

Раз­го­вор на­чи­нал­ся еще время от вре­ме­ни то там, то сям ми­ну­ты на две, но в нем недо­ста­ва­ло ни жизни, ни огня. Са­та­на (или алмаз) все­лил­ся в го­стей, и все по­чув­ство­ва­ли об­лег­че­ние, когда гос­по­жа моя вста­ла и по­да­ла дамам сиг­нал оста­вить муж­чин за вином.

Толь­ко что рас­ста­вил я в ряд гра­фи­ны перед ста­рым ми­сте­ром Эбль­у­ай­том (ко­то­рый за­ме­нял хо­зя­и­на дома), как на тер­ра­се раз­да­лись звуки, до такой сте­пе­ни ис­пу­гав­шие меня, что я тот­час же утра­тил свои свет­ские ма­не­ры. Мы пе­ре­гля­ну­лись с ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном: это был звук ин­дий­ско­го ба­ра­ба­на. Я готов был по­клясть­ся, что фо­кус­ни­ки воз­вра­ти­лись к нам, узнав о по­яв­ле­нии в нашем доме Лун­но­го камня.

Когда они уже об­хо­ди­ли угол тер­ра­сы, я по­спе­шил к ним, чтоб ото­слать их прочь. Но, к несча­стью, две та­ра­тор­ки опе­ре­ди­ли меня. Они вы­ле­те­ли на тер­ра­су, как пара фей­ер­ве­роч­ных ракет, с нетер­пе­ни­ем желая взгля­нуть на фо­ку­сы ин­ду­сов. Дру­гие дамы по­сле­до­ва­ли за ними, и, на­ко­нец, вышли и муж­чи­ны. Пре­жде чем вы успе­ли бы ска­зать «гос­по­ди по­ми­луй», мо­шен­ни­ки на­ча­ли свое пред­став­ле­ние, а та­ра­тор­ки уже це­ло­ва­ли хо­ро­шень­ко­го маль­чи­ка.

Ми­стер Фр­эн­клин стал возле мисс Рэ­чель, а я по­за­ди нее. Если наши по­до­зре­ния были спра­вед­ли­вы, она, ни о чем не до­га­ды­ва­ясь, по­ка­за­ла ин­ду­сам алмаз на своем пла­тье.

Не могу ска­зать, какие штуки они пред­став­ля­ли и как они пред­став­ля­ли.

Раз­до­са­до­ван­ный неудач­ным обе­дом и рас­сер­жен­ный на мо­шен­ни­ков, по­до­спев­ших как раз во­вре­мя, чтобы уви­деть алмаз соб­ствен­ны­ми гла­за­ми, я, при­зна­юсь, со­всем рас­те­рял­ся. Пер­вое, что я помню, это вне­зап­ное по­яв­ле­ние на сцене ин­дий­ско­го пу­те­ше­ствен­ни­ка ми­сте­ра Мер­ту­эта. Обой­дя по­лу­круг сто­яв­ших или си­дев­ших го­стей, он спо­кой­но по­до­шел сзади к фо­кус­ни­кам и вдруг за­го­во­рил с ними на их род­ном языке.

Если б он прон­зил их шты­ком, я со­мне­ва­юсь, ис­пу­га­лись ли бы ин­ду­сы силь­нее и по­вер­ну­лись ли бы к нему с такой же быст­ро­тою, как сей­час, услы­хав пер­вые слова, со­рвав­ши­е­ся с его губ. Через ми­ну­ту они уже кла­ня­лись ему самым веж­ли­вым и ра­бо­леп­ным об­ра­зом. Об­ме­няв­шись с ними несколь­ки­ми сло­ва­ми на неиз­вест­ном языке, ми­стер Мер­ту­эт ушел так же спо­кой­но, как при­шел. Глав­ный фо­кус­ник, ис­пол­няв­ший роль пе­ре­вод­чи­ка, опять по­вер­нул­ся к зри­те­лям. Я при­ме­тил, что ко­фей­ное лицо этого че­ло­ве­ка сде­ла­лось серым, после того как ми­стер Мер­ту­эт по­го­во­рил с ним. Он по­кло­нил­ся ми­ле­ди и объ­явил ей, что пред­став­ле­ние кон­чи­лось. Та­ра­тор­ки, чрез­вы­чай­но разо­ча­ро­ван­ные, вскри­ча­ли гром­ко "О", на­прав­лен­ное про­тив ми­сте­ра Мер­ту­эта за то, что он оста­но­вил пред­став­ле­ние. Глав­ный фо­кус­ник уни­жен­но при­ло­жил руку к груди и во вто­рой раз ска­зал, что пред­став­ле­ние кон­че­но. Маль­чик стал об­хо­дить всех со шля­пой. Дамы ушли в го­сти­ную, а муж­чи­ны (за ис­клю­че­ни­ем ми­сте­ра Фр­эн­кли­на и ми­сте­ра Мер­ту­эта) воз­вра­ти­лись к сво­е­му вину. Я с одним из ла­ке­ев пошел вслед за ин­ду­са­ми, чтоб вы­про­во­дить их по­даль­ше от на­ше­го дома.

Воз­вра­ща­ясь через ку­стар­ник, я по­чув­ство­вал запах та­ба­ка и уви­дел ми­сте­ра Фр­эн­кли­на и ми­сте­ра Мер­ту­эта (по­след­ний курил си­га­ру), мед­лен­но хо­див­ших взад и впе­ред между де­ре­вья­ми. Ми­стер Фр­эн­клин сде­лал мне знак, чтобы я по­до­шел к нему.

— Это, — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин, пред­став­ляя меня зна­ме­ни­то­му пу­те­ше­ствен­ни­ку, — Га­б­ри­эль Бет­те­редж, ста­рый слуга и друг на­ше­го се­мей­ства, о ко­то­ром я сей­час вам го­во­рил. По­вто­ри­те ему, по­жа­луй­ста, все то, что вы сей­час ска­за­ли мне.

Ми­стер Мер­ту­эт вынул си­га­ру изо рта и со своим обыч­ным утом­лен­ным видом при­сло­нил­ся к де­ре­ву.

— Ми­стер Бет­те­редж, — начал он, — эти три ин­ду­са такие же фо­кус­ни­ки, как мы с вами.

Новая неожи­дан­ность! Само собой, я спро­сил у пу­те­ше­ствен­ни­ка, не встре­чал­ся ли он с этими ин­ду­са­ми пре­жде.

— Ни­ко­гда, — от­ве­тил ми­стер Мер­ту­эт, — но я знаю, что такое ин­дус­ские фо­ку­сы. Все, что вы ви­де­ли се­год­ня, это толь­ко очень пло­хое и нелов­кое под­ра­жа­ние им. Если мой боль­шой и дол­гий опыт не об­ма­ны­ва­ет меня, эти люди — бра­ми­ны вы­со­кой касты. Я ска­зал им, что они пе­ре­оде­ты, и вы ви­ди­те, как это их сму­ти­ло, хотя ин­ду­сы очень ис­кус­но умеют скры­вать свои чув­ства. В их по­ве­де­нии есть ка­кая-то тайна, ко­то­рой я объ­яс­нить не могу; они вдвойне по­гре­ши­ли про­тив своей касты, — во-пер­вых, пе­ре­ехав через море, во-вто­рых, пе­ре­одев­шись фо­кус­ни­ка­ми. В той стране, где они живут, это страш­ное пре­ступ­ле­ние. Долж­на быть очень се­рьез­ная при­чи­на для этого и ка­кое-ни­будь не со­всем обык­но­вен­ное оправ­да­ние, чтоб они по­лу­чи­ли воз­мож­ность снова быть при­ня­ты­ми в свою касту, когда воз­вра­тят­ся на ро­ди­ну.

Я оне­мел от изум­ле­ния. Ми­стер Мер­ту­эт про­дол­жал ку­рить свою си­га­ру.

Ми­стер Фр­эн­клин, ма­нев­ри­руя, как по­ка­за­лось мне, между раз­лич­ны­ми сто­ро­на­ми сво­е­го ха­рак­те­ра, пре­рвал мол­ча­ние, за­го­во­рив в милом ита­льян­ском стиле, сквозь ко­то­рый про­гля­ды­вал проч­ный ан­глий­ский фун­да­мент.

— Я не ре­шил­ся бы, ми­стер Мер­ту­эт, бес­по­ко­ить вас на­ши­ми се­мей­ны­ми де­ла­ми, ко­то­рые не могут вас ин­те­ре­со­вать и о ко­то­рых я сам не весь­ма охот­но го­во­рю вне на­ше­го до­маш­не­го круга. Но после ваших слов я счи­таю себя обя­зан­ным, в ин­те­ре­сах леди Ве­рин­дер и ее до­че­ри, рас­ска­зать вам о том, что, может быть, даст вам в руки ключ. Я го­во­рю с вами по сек­ре­ту, и, смею на­де­ять­ся, вы этого не за­бу­де­те.

После та­ко­го пре­ди­сло­вия он пе­ре­дал ин­дий­ско­му пу­те­ше­ствен­ни­ку (пе­рей­дя к яс­но­му фран­цуз­ско­му спо­со­бу из­ло­же­ния) все, о чем рас­ска­зы­вал мне на Зы­бу­чих пес­ках. Даже бес­страст­ный Мер­ту­эт до того за­ин­те­ре­со­вал­ся этим рас­ска­зом, что дал по­тух­нуть своей си­га­ре.

— Что го­во­рит вам обо всем этом ваш опыт? — спро­сил ми­стер Фр­эн­клин в за­клю­че­ние.

— Мой опыт го­во­рит, — от­ве­тил пу­те­ше­ствен­ник, — что вы были го­раз­до ближе к смер­ти, чем бывал я в своей жизни, ми­стер Блэк, а этим много ска­за­но.

При­ш­ла оче­редь уди­вить­ся са­мо­му ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну.

— Неуже­ли это так се­рьез­но? — спро­сил он.

— По моему мне­нию, да, — от­ве­тил ми­стер Мер­ту­эт. — Я не могу со­мне­вать­ся, после всего рас­ска­зан­но­го вами, что воз­вра­ще­ние Лун­но­го камня на его место, на чело ин­дус­ско­го идола, есть при­чи­на и оправ­да­ние того на­ру­ше­ния за­ко­на касты, о ко­то­ром я вам го­во­рил. Эти люди будут ждать удоб­но­го слу­чая с тер­пе­ни­ем кошек и вос­поль­зу­ют­ся им со сви­ре­по­стью тигра.

Как вы из­ба­ви­лись от них, я по­нять не могу, — при­ба­вил зна­ме­ни­тый пу­те­ше­ствен­ник, снова за­ку­рив свою си­га­ру и при­сталь­но глядя на ми­сте­ра Фр­эн­кли­на. — Вы разъ­ез­жа­ли с ал­ма­зом взад и впе­ред здесь и в Лон­доне, и вы еще живы! По­ста­ра­ем­ся это разъ­яс­нить. Я по­ла­гаю, оба раза вы за­би­ра­ли алмаз из Лон­дон­ско­го банка среди бе­ло­го дня?

— Да, — от­ве­тил ми­стер Фр­эн­клин.

— И на ули­цах тогда было много на­ро­да?

— Много.

— Вы, ра­зу­ме­ет­ся, на­зна­чи­ли время, в какое долж­ны были при­е­хать к леди Ве­рин­дер. От­сю­да до стан­ции мест­ность уеди­нен­ная. Вы при­е­ха­ли в на­зна­чен­ный день?

— Нет, я при­е­хал че­тырь­мя ча­са­ми ранее на­зна­чен­но­го срока.

— Поз­воль­те по­здра­вить вас с этим! Когда вы от­вез­ли алмаз назад?

— Я отвез его через час после при­ез­да сюда, и за три часа до того, как меня ожи­да­ли здесь ви­деть.

— Поз­воль­те опять вас по­здра­вить! Вы при­вез­ли его об­рат­но один?

— Нет. Я при­е­хал с моим ку­зе­ном, ку­зи­на­ми и гру­мом.

— Поз­воль­те по­здра­вить вас в тре­тий раз! Если ко­гда-ни­будь вы взду­ма­е­те по­пу­те­ше­ство­вать вне гра­ниц ци­ви­ли­за­ции, ми­стер Блэк, дайте мне знать, и я поеду с вами. Вы счаст­ли­вый че­ло­век.

Тут я вме­шал­ся. Мои ан­глий­ские взгля­ды не ми­ри­лись с по­доб­ны­ми ве­ща­ми.

— Неуже­ли вы хо­ти­те ска­зать, сэр, — вос­клик­нул я, — что ин­ду­сы ли­ши­ли бы жизни ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, чтобы овла­деть своим ал­ма­зом, если бы он предо­ста­вил им эту воз­мож­ность?

— Вы ку­ри­те, ми­стер Бет­те­редж? — спро­сил пу­те­ше­ствен­ник.

— Курю, сэр.

— Очень вы до­ро­жи­те той золой, ко­то­рая оста­ет­ся на дне вашей труб­ки?

— Ни­сколь­ко не до­ро­жу, сэр.

— В той стране, из ко­то­рой при­е­ха­ли эти люди, так же мало до­ро­жат жиз­нью че­ло­ве­ка, как вы золой из вашей труб­ки. Если бы жизнь ты­ся­чи че­ло­век сто­я­ла между ними и воз­вра­ще­ни­ем ал­ма­за и если бы они ду­ма­ли, что могут убить этих людей без­на­ка­зан­но, они убили бы их всех. По­жерт­во­вать ка­стой дело се­рьез­ное в Индии, при­не­сти в жерт­ву жизнь не зна­чит ни­че­го.

На это я ска­зал, что это шайка воров и убийц. Ми­стер Мер­ту­эт вы­ска­зал мне­ние, что это уди­ви­тель­ный народ. Ми­стер Фр­эн­клин не вы­ска­зал ни­ка­ко­го мне­ния, а воз­вра­тил нас к делу.

— Они ви­де­ли Лун­ный ка­мень на пла­тье мисс Ве­рин­дер, — ска­зал он. — Что те­перь де­лать?

— То, что гро­зил сде­лать ваш дядя, — от­ве­тил ми­стер Мер­ту­эт. — Пол­ков­ник Герн­ка­стль по­ни­мал, с ка­ки­ми лю­дь­ми он имеет дело. По­шли­те алмаз зав­тра (под ка­ра­у­лом несколь­ких че­ло­век) в Ам­стер­дам. Ве­ли­те сде­лать из него пол­дю­жи­ны брил­ли­ан­тов вме­сто од­но­го. Тогда кон­чит­ся свя­щен­ное зна­че­ние Лун­но­го камня — кон­чит­ся и опас­ность.

Ми­стер Фр­эн­клин обер­нул­ся ко мне.

— Нече­го де­лать, — ска­зал он. — Мы долж­ны зав­тра же пе­ре­го­во­рить с леди Ве­рин­дер.

— А как же се­год­ня, сэр? — спро­сил я. — Что, если ин­ду­сы вер­нут­ся?

Ми­стер Мер­ту­эт от­ве­тил мне пре­жде, чем успел за­го­во­рить ми­стер Фр­эн­клин.

— Ин­ду­сы не ре­шат­ся вер­нуть­ся се­год­ня, — ска­зал он. — Они ни­ко­гда не идут пря­мым путем, не го­во­ря уже о таком деле, как это, когда ма­лей­шая ошиб­ка может быть ги­бель­ной для их цели.

— Но если эти мо­шен­ни­ки ока­жут­ся сме­лее, чем вы ду­ма­е­те, сэр? — на­ста­и­вал я.

— В таком слу­чае спу­сти­те собак, — ска­зал ми­стер Мер­ту­эт. — Есть у вас боль­шие со­ба­ки на дворе?

— Есть две, сэр. Буль­дог и ищей­ка.

— Их до­ста­точ­но. В на­сто­я­щем слу­чае, ми­стер Бет­те­редж, буль­дог и ищей­ка имеют одно боль­шое до­сто­ин­ство: у них, ве­ро­ят­но, нет ваших пред­рас­суд­ков от­но­си­тель­но непри­кос­но­вен­но­сти че­ло­ве­че­ской жизни.

Звуки фор­те­пи­а­но до­нес­лись до нас из го­сти­ной, когда он вы­пу­стил в меня этот по­след­ний заряд. Он бро­сил свою си­га­ру и взял под руку ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, чтобы воз­вра­тить­ся к дамам. Идя за ними в дом, я при­ме­тил, что небо быст­ро по­кры­ва­ет­ся ту­ча­ми. Ми­стер Мер­ту­эт тоже это при­ме­тил. Он по­смот­рел на меня и ска­зал со своей обыч­ной су­хо­стью и на­смеш­ли­во­стью:

— Ин­ду­сам в ны­неш­нюю ночь по­на­до­бят­ся зон­ти­ки, ми­стер Бет­те­редж!

Хо­ро­шо было ему шу­тить. Но я не был зна­ме­ни­тым пу­те­ше­ствен­ни­ком и про­шел свой жиз­нен­ный путь, не рискуя жиз­нью среди воров и убийц в раз­ных за­мор­ских стра­нах. Я вошел в свою ком­нат­ку, сел на свое крес­ло, весь в поту, и спро­сил себя с от­ча­я­ни­ем, что же те­перь де­лать? В таком тре­вож­ном со­сто­я­нии духа дру­гие впали бы в ли­хо­рад­ку; я кон­чил со­всем дру­гим об­ра­зом. Я за­ку­рил труб­ку и за­гля­нул в «Ро­бин­зо­на Крузо».

Не про­шло и пяти минут, как мне по­па­лось это уди­ви­тель­ное место, стра­ни­ца сто ше­сть­де­сят пер­вая:

«Страх перед опас­но­стью в де­сять тысяч раз страш­нее самой опас­но­сти, ви­ди­мой глазу, и мы на­хо­дим, что бремя бес­по­кой­ства го­раз­до боль­ше того несча­стья, ко­то­рое нас тре­во­жит».

У че­ло­ве­ка, ко­то­рый после этого не уве­ру­ет в Ро­бин­зо­на Крузо, или недо­ста­ет в мозгу вин­ти­ка, или он оту­ма­нен са­мо­на­де­ян­но­стью. Не стоит тра­тить на него до­ка­за­тель­ства, лучше со­хра­нить их для че­ло­ве­ка с более до­вер­чи­вой душой.

Я давно уже вы­ку­рил вто­рую труб­ку и все вос­хи­щал­ся этой уди­ви­тель­ной кни­гой, когда Пе­не­ло­па (по­да­вав­шая чай) при­ш­ла ко мне с до­не­се­ни­ем из го­сти­ной. Она оста­ви­ла та­ра­то­рок пев­ши­ми дуэт, — слова на­чи­на­лись с "О", и му­зы­ка со­от­вет­ство­ва­ла сло­вам. Она за­ме­ти­ла, что ми­ле­ди де­ла­ла ошиб­ки в висте, чего мы пре­жде ни­ко­гда за ней по за­ме­ча­ли. Она ви­де­ла, что зна­ме­ни­тый пу­те­ше­ствен­ник за­снул в углу. Она слы­ша­ла, как ми­стер Фр­эн­клин по­те­шал­ся над ми­сте­ром Год­ф­ри по по­во­ду дам­ских ко­ми­те­тов во­об­ще, а ми­стер Год­ф­ри воз­ра­жал ему го­раз­до резче, неже­ли при­ли­че­ство­ва­ло джентль­ме­ну с та­ки­ми бла­го­при­стой­ны­ми ма­не­ра­ми. Она под­ме­ти­ла, как мисс Рэ­чель, по-ви­ди­мо­му пы­та­ясь успо­ко­ить мис­сис Трид­голл, по­ка­зы­ва­ла ей фо­то­гра­фии, на самом же деле бро­са­ла украд­кой на ми­сте­ра Фр­эн­кли­на такие взгля­ды, в ко­то­рых ни одна умная гор­нич­ная не могла оши­бить­ся ни на ми­ну­ту. На­ко­нец, она ви­де­ла, как ми­стер Канди, док­тор, та­ин­ствен­но ис­чез­нув­ший из го­сти­ной и потом та­ин­ствен­но вер­нув­ший­ся, всту­пил в сек­рет­ный раз­го­вор с ми­сте­ром Год­ф­ри. Сло­вом, дела шли го­раз­до хуже, чем, судя по тому, что было за обе­дом, мы могли ожи­дать. Если бы толь­ко мы могли про­дер­жать­ся еще часок, ста­рик Время под­вез бы эки­паж и осво­бо­дил бы нас со­всем от го­стей.

Все про­хо­дит на этом свете, и даже успо­ко­и­тель­ное дей­ствие «Ро­бин­зо­на Крузо» про­шло, когда Пе­не­ло­па ушла от меня. Я опять раз­вол­но­вал­ся и решил обой­ти во­круг дома, пре­жде чем нач­нет­ся дождь. Вме­сто того чтобы взять лакея, у ко­то­ро­го нос был че­ло­ве­че­ский и, сле­до­ва­тель­но, бес­по­лез­ный в ка­ком-ни­будь непред­ви­ден­ном слу­чае, я взял с собой ищей­ку. Можно было по­ло­жить­ся на то, что уж ее то нос по­чу­ял бы чу­жо­го. Мы обо­шли во­круг дома и вышли на до­ро­гу; мы вер­ну­лись так, как и ушли, — ни с чем, не найдя нигде при­та­ив­ше­го­ся че­ло­ве­че­ско­го су­ще­ства. Я опять по­са­дил со­ба­ку на цепь и, воз­вра­ща­ясь через ку­стар­ник, встре­тил наших двух джентль­ме­нов, вы­хо­див­ших ко мне из го­сти­ной. Это были ми­стер Канди и ми­стер Год­ф­ри; они (как со­об­щи­ла мне Пе­не­ло­па) все еще раз­го­ва­ри­ва­ли друг с дру­гом, тихо сме­ясь над ка­кой-то за­бав­ной вы­дум­кой. Я по­ди­вил­ся тому, что эти два че­ло­ве­ка по­дру­жи­лись, но, ра­зу­ме­ет­ся, про­шел мимо, будто и не за­ме­чая их.

При­бы­тие эки­па­жей по­слу­жи­ло как бы сиг­на­лом к на­ча­лу дождя. Он полил так, слов­но имел на­ме­ре­ние лить всю ночь. За ис­клю­че­ни­ем док­то­ра, ко­то­ро­го ожи­дал от­кры­тый гиг, все осталь­ное об­ще­ство с удоб­ством от­пра­ви­лось домой в ка­ре­тах. Я вы­ска­зал опа­се­ние ми­сте­ру Канди, как бы он не про­мок на­сквозь. Он же от­ве­тил мне, что удив­ля­ет­ся, как это я дожил до своих лет и не знаю, что кожа док­то­ра непро­мо­ка­е­ма. Он ука­тил под до­ждем, сме­ясь над своей шу­точ­кой. И мы, таким об­ра­зом, из­ба­ви­лись от наших обе­ден­ных го­стей.

Те­перь оста­ет­ся рас­ска­зать ис­то­рию этой ночи.


Глава 11


Когда по­след­ний из го­стей уехал, я вер­нул­ся в холл и нашел Са­мю­э­ля у бо­ко­во­го сто­ли­ка, го­то­вив­ше­го брен­ди с со­до­вой водой. Ми­ле­ди и мисс Рэ­чель при­шли из го­сти­ной в со­про­вож­де­нии двух джентль­ме­нов. Ми­стер Год­ф­ри выпил брен­ди с со­до­вой водой, ми­стер Фр­эн­клин не пил ни­че­го. Он сел; вид у него был смер­тель­но уста­лый. Долж­но быть, раз­го­во­ры в этот тор­же­ствен­ный день из­му­чи­ли его.

Ми­ле­ди, по­вер­нув­ша­я­ся, чтоб по­же­лать нам спо­кой­ной ночи, при­сталь­но по­смот­ре­ла на по­да­рок нече­сти­во­го пол­ков­ни­ка, бли­став­ший на пла­тье ее до­че­ри.

— Рэ­чель, — ска­за­ла она, — куда ты спря­чешь на ночь свой алмаз?

Мисс Рэ­чель на­хо­ди­лась в самом ве­се­лом рас­по­ло­же­нии духа, имен­но в таком рас­по­ло­же­нии, когда хо­чет­ся го­во­рить пу­стя­ки и упор­но от­ста­и­вать их, как нечто ра­зум­ное, что вы, может быть, за­ме­ча­ли в мо­ло­дых де­ви­цах, когда нервы их воз­буж­де­ны в конце дня, пе­ре­пол­нен­но­го силь­ны­ми ощу­ще­ни­я­ми.

Спер­ва она объ­яви­ла, что но знает, куда спря­тать алмаз. Потом ска­за­ла:

«Ра­зу­ме­ет­ся, по­ло­жу на туа­лет вме­сте с дру­ги­ми ве­ща­ми». Потом со­об­ра­зи­ла, что алмаз может за­си­ять сам по себе своим стран­ным лун­ным све­том в тем­но­те и на­пу­гать ее ночью. Потом вспом­ни­ла об ин­дий­ском шкап­чи­ке, ко­то­рый стоял в ее го­сти­ной, и тот­час ре­ши­ла спря­тать ин­дий­ский алмаз в ин­дий­ский шкап­чик, чтобы дать воз­мож­ность двум пре­крас­ным ту­зем­ным про­из­ве­де­ни­ям по­лю­бо­вать­ся друг на друга. Слу­шав­шая тер­пе­ли­во весь этот вздор ми­ле­ди вме­ша­лась и оста­но­ви­ла Рэ­чель.

— Душа моя, твой ин­дий­ский шкап­чик не за­пи­ра­ет­ся!

— Ве­ли­кий боже, мама! — вскри­ча­ла мисс Рэ­чель. — Да разве мы в го­сти­ни­це, разве у нас в доме есть воры?

Не об­ра­щая вни­ма­ния на этот при­чуд­ли­вый ответ, ми­ле­ди по­же­ла­ла джентль­ме­нам доб­рой ночи, потом по­вер­ну­лась к мисс Рэ­чель и по­це­ло­ва­ла ее.

— По­че­му бы тебе не дать мне спря­тать твой алмаз? — спро­си­ла она.

Мисс Рэ­чель при­ня­ла эти слова так, как при­ня­ла бы де­сять лет назад пред­ло­же­ние рас­стать­ся с новой кук­лой. Ми­ле­ди по­ня­ла, что ее в этот вечер не уго­во­рить.

— При­хо­ди ко мне утром, Рэ­чель, как толь­ко вста­нешь, — ска­за­ла она, — я тебе кое-что рас­ска­жу.

С этими сло­ва­ми ми­ле­ди мед­лен­но ушла от нас, глу­бо­ко за­ду­мав­шись и, по всей ве­ро­ят­но­сти, не очень до­воль­ная на­прав­ле­ни­ем, какое при­ня­ли ее мысли.

Вслед за нею про­сти­лась и мисс Рэ­чель. Спер­ва она по­жа­ла руку ми­сте­ру Год­ф­ри, ко­то­рый стоял на дру­гом конце залы, раз­гля­ды­вая кар­ти­ну на стене.

Потом по­вер­ну­лась к ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну, все еще молча и утом­лен­но си­дев­ше­му в угол­ке.

О чем они го­во­ри­ли между собой, я не могу ска­зать. Но, стоя возле боль­шой ду­бо­вой рамы, в ко­то­рую встав­ле­но зер­ка­ло, я уви­дел в нем, как она, пре­жде чем уйти спать, украд­кой вы­ну­ла из-за кор­са­жа ме­да­льон, по­да­рен­ный ей ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном, и по­ка­за­ла ему с улыб­кой, ко­неч­но озна­чав­шей нечто не со­всем обык­но­вен­ное. Это об­сто­я­тель­ство несколь­ко по­ко­ле­ба­ло мою преж­нюю уве­рен­ность, и я начал ду­мать, что, может быть, Пе­не­ло­па права на­счет чувств ее ба­рыш­ни.

Как толь­ко мисс Рэ­чель пе­ре­ста­ла ослеп­лять его, ми­стер Фр­эн­клин при­ме­тил и меня. Его непо­сто­ян­ный нрав, то и дело из­ме­няв­ший­ся, уже успел из­ме­нить­ся и в от­но­ше­нии ин­ду­сов.

— Бет­те­редж, — ска­зал он, — я почти готов до­пу­стить, что при­дал слиш­ком боль­шое зна­че­ние сло­вам ми­сте­ра Мер­ту­эта, когда мы раз­го­ва­ри­ва­ли в ку­стар­ни­ке. Желал бы я знать, не уго­стил ли он нас рос­сказ­ня­ми, ко­то­ры­ми так любят ще­голь­нуть пу­те­ше­ствен­ни­ки? Неуже­ли вы в самом деле на­ме­ре­ва­е­тесь спу­стить собак?

— Я сниму с них ошей­ни­ки, сэр, — от­ве­тил я, — и дам им вволю по­бе­гать ночью, если они учуют чужой след.

— Это хо­ро­шо, — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин. — Мы тогда уви­дим, что нам де­лать зав­тра. Я вовсе не со­би­ра­юсь пу­гать те­туш­ку, Бет­те­редж, без се­рьез­ной при­чи­ны. Спо­кой­ной ночи!

Он ка­зал­ся таким уста­лым и блед­ным, когда кив­нул мне го­ло­вой и взял свечу, чтобы идти на­верх, что я осме­лил­ся по­со­ве­то­вать ему вы­пить на ночь брен­ди с со­до­вой. Ми­стер Год­ф­ри, по­до­шед­ший к нам с дру­го­го конца ком­на­ты, под­дер­жал меня. Он самым дру­же­ским об­ра­зом стал уго­ва­ри­вать ми­сте­ра Фр­эн­кли­на вы­пить че­го-ни­будь, пре­жде чем лечь спать.

Я упо­ми­наю об этом об­сто­я­тель­стве по­то­му, что после всего ви­ден­но­го и слы­шан­но­го мною в этот день мне было при­ят­но за­ме­тить, что оба наши джентль­ме­на по-преж­не­му на­хо­дят­ся в хо­ро­ших от­но­ше­ни­ях. Их сло­вес­ная битва (слы­шан­ная Пе­не­ло­пой в го­сти­ной) и со­пер­ни­че­ство за бла­го­склон­ность мисс Рэ­чель, по-ви­ди­мо­му, не при­ве­ли к се­рьез­ной раз­молв­ке. Но ведь оба они были люди свет­ские и с хо­ро­шим ха­рак­те­ром. А люди вы­со­ко­го зва­ния имеют то до­сто­ин­ство, что ни­ко­гда так не вздо­рят между собой, как люди незнат­ные.

Ми­стер Фр­эн­клин от­ка­зал­ся от брен­ди и пошел на­верх с ми­сте­ром Год­ф­ри, так как ком­на­ты их были рядом, но, ве­ро­ят­но, на пло­щад­ке кузен уго­во­рил его или, по обык­но­ве­нию, у него из­ме­ни­лось на­стро­е­ние.

— Может быть, мне и за­хо­чет­ся вы­пить ночью, — крик­нул он, — при­шли­те-ка мне в ком­на­ту брен­ди.

Я по­слал Са­мю­э­ля с брен­ди и водой, а потом вышел снять ошей­ни­ки с собак. Обе они чуть не сошли с ума от удив­ле­ния, что их вы­пу­сти­ли в такую пору ночи, и пры­га­ли на меня, как щенки. Од­на­ко дождь скоро охла­дил их пыл; они по­ла­ка­ли немнож­ко воды и вполз­ли назад в свою ко­ну­ру. Воз­вра­ща­ясь домой, я при­ме­тил на небе при­зна­ки, пред­ве­щав­шие пе­ре­ме­ну по­го­ды к луч­ше­му. Мы с Са­мю­элем обо­шли весь дом и, по обык­но­ве­нию, за­пер­ли все двери. На этот раз я все осмот­рел сам и ни в чем не по­ло­жил­ся на сво­е­го по­мощ­ни­ка. Все было креп­ко-на­креп­ко за­пер­то, когда мои ста­рые кости улег­лись в по­стель в пер­вом часу ночи.

Долж­но быть, хло­по­ты этого дня были мне не под силу. Как бы то ни было, а и я за­ра­зил­ся бо­лез­нью ми­сте­ра Фр­эн­кли­на в эту ночь. Солн­це уже всхо­ди­ло, когда я на­ко­нец за­снул. Все время, пока я не спал, в доме было тихо, как в мо­ги­ле. Не слы­ша­лось ни ма­лей­ше­го звука, кроме шума дождя и ше­ле­ста ветра в де­ре­вьях, под­няв­ше­го­ся к утру.

В по­ло­вине вось­мо­го я проснул­ся и от­крыл окно. День был пре­крас­ный, сол­неч­ный. Часы про­би­ли во­семь, и я вышел, чтобы снова по­са­дить собак на цепь, когда услы­шал по­за­ди себя на лест­ни­це шур­ша­ние жен­ских юбок.

Я обер­нул­ся: с лест­ни­цы, как су­ма­сшед­шая, бе­жа­ла за мною Пе­не­ло­па.

— Ба­тюш­ка! — кри­ча­ла она. — Ради бога сту­пай­те на­верх! Алмаз про­пал .

— Ты, верно, с ума сошла? — спро­сил я.

— Про­пал! — по­вто­ри­ла Пе­не­ло­па. — Про­пал, и никто не знает как.

Сту­пай­те и по­смот­ри­те.

Она по­та­щи­ла меня за собой в го­сти­ную нашей ба­рыш­ни, вед­шую в ее спаль­ню. Там, на по­ро­ге спаль­ни, сто­я­ла мисс Рэ­чель, почти такая же блед­ная, как ее белый пе­нью­ар. Обе по­ло­вин­ки ин­дий­ско­го шкап­чи­ка были рас­кры­ты на­стежь. Один из ящи­ков вы­дви­нут так да­ле­ко, как толь­ко можно его было вы­дви­нуть.

— По­смот­ри­те! — ска­за­ла Пе­не­ло­па. — Я сама ви­де­ла, как мисс Рэ­чель по­ло­жи­ла вчера алмаз в этот ящик.

Я по­до­шел к шкап­чи­ку: ящик был пуст.

— Прав­да ли это, мисс? — спро­сил я.

Со взгля­дом, ко­то­рый не по­хо­дил на ее обыч­ный взгляд, и го­ло­сом, ко­то­рый не по­хо­дил на ее голос, мисс Рэ­чель от­ве­ти­ла, как моя дочь:

— Алмаз про­пал!

Ска­зав эти слова, она ушла в свою спаль­ню и за­пер­ла за собою дверь.

Пре­жде чем мы успе­ли со­об­ра­зить, что те­перь де­лать, вошла ми­ле­ди; она услы­ша­ла мой голос в го­сти­ной до­че­ри и спро­си­ла, что слу­чи­лось. Из­ве­стие о про­па­же ал­ма­за оше­ло­ми­ло ее. Она тот­час по­до­шла к спальне до­че­ри и на­сто­я­ла, чтобы ее впу­сти­ли. Мисс Рэ­чель впу­сти­ла ее.

Тре­во­га, охва­тив­шая дом с быст­ро­той по­жа­ра, пре­жде всего до­стиг­ла обоих джентль­ме­нов.

Ми­стер Год­ф­ри пер­вый вышел из своей ком­на­ты. Когда он услы­шал, что слу­чи­лось, он толь­ко в изум­ле­нии всплес­нул ру­ка­ми, что не слиш­ком-то сви­де­тель­ство­ва­ло в поль­зу его ду­шев­ной твер­до­сти. Ми­стер Фр­эн­клин, на про­зор­ли­вость ко­то­ро­го я рас­счи­ты­вал, на­де­ясь, что он по­даст нам совет, ока­зал­ся так же нена­ход­чив, как и его кузен, когда, в свою оче­редь, услы­шал это из­ве­стие. Про­тив ожи­да­ния, он на­ко­нец-то хо­ро­шо вы­спал­ся, и эта непри­выч­ная рос­кошь при­ве­ла его, как он сам го­во­рил, в ка­кое-то оду­ре­ние. Од­на­ко, когда ми­стер Фр­эн­клин выпил чашку кофе, ко­то­рую, по ино­стран­но­му обы­чаю, все­гда вы­пи­вал за несколь­ко часов до зав­тра­ка, — разум его про­яс­нил­ся, он стал про­яв­лять свое врож­ден­ное здра­во­мыс­лие: ре­ши­тель­но и умно он при­нял сле­ду­ю­щие меры.

Он начал с того, что по­слал за слу­га­ми и велел им оста­вить все двери и окна пер­во­го этажа (за ис­клю­че­ни­ем па­рад­ной двери, ко­то­рую я отпер) имен­но так, как они были, когда мы за­пи­ра­ли их на­ка­нуне. Потом он пред­ло­жил сво­е­му ку­зе­ну и мне, пре­жде чем пред­при­нять даль­ней­шие шаги, удо­сто­ве­рить­ся, не за­ва­лил­ся ли ку­да-ни­будь алмаз, на­при­мер, за шкап­чик или за стол, на ко­то­ром стоял шкап­чик. По­ис­кав в обоих ме­стах и не найдя ни­че­го, рас­спро­сив также Пе­не­ло­пу и узнав от нее не более того, что она уже ска­за­ла мне, ми­стер Фр­эн­клин пред­ло­жил рас­спро­сить мисс Рэ­чель и по­слал Пе­не­ло­пу по­сту­чать­ся в дверь ее спаль­ни.

На стук вышла ми­ле­ди и за­кры­ла за собою дверь. Через ми­ну­ту мы услы­ша­ли звуки ключа в замке; мисс Рэ­чель за­пер­ла дверь из­нут­ри. Гос­по­жа моя по­до­шла к нам в силь­ном недо­уме­нии и огор­че­нии.

— Про­па­жа ал­ма­за со­вер­шен­но по­тряс­ла Рэ­чель, — ска­за­ла она в ответ ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну. — Она ка­кая-то стран­ная и не хочет го­во­рить об этом даже со мною . Вам невоз­мож­но уви­деть ее те­перь.

Уси­лив этим со­об­ще­ни­ем о мисс Рэ­чель наше недо­уме­ние, ми­ле­ди после ма­лень­ко­го уси­лия вер­ну­ла себе свое обыч­ное спо­кой­ствие и смог­ла дей­ство­вать с обыч­ной ре­ши­мо­стью.

— Я по­ла­гаю, что ни­че­го не оста­ет­ся де­лать, как по­слать за по­ли­ци­ей, — ска­за­ла она спо­кой­но.

— А по­ли­ция пре­жде всего долж­на, — при­ба­вил ми­стер Фр­эн­клин, под­хва­тив ее слова, — схва­тить ин­дус­ских фо­кус­ни­ков, да­вав­ших здесь вчера пред­став­ле­ние.

Ми­ле­ди и ми­стер Год­ф­ри (не знав­шие того, что было из­вест­но ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну и мне) оба вздрог­ну­ли и уди­ви­лись.

— Мне те­перь неко­гда объ­яс­нять­ся, — про­дол­жал ми­стер Фр­эн­клин. — Я могу толь­ко ска­зать вам, что имен­но ин­ду­сы укра­ли алмаз. Дайте мне ре­ко­мен­да­тель­ное пись­мо, — об­ра­тил­ся он к ми­ле­ди, — к од­но­му из фри­зин­голл­ских судей; про­сто ска­жи­те ему, что я пред­став­ляю ваши ин­те­ре­сы и вы­пол­няю ваши же­ла­ния, и поз­воль­те мне тот­час же от­пра­вить­ся с этим пись­мом. Наша воз­мож­ность пой­мать воров за­ви­сит от наших ста­ра­ний не по­те­рять ни еди­ной ми­ну­ты по­на­прас­ну.

Nota bene. Фран­цуз­ская это или ан­глий­ская сто­ро­на ми­сте­ра Фр­эн­кли­на одер­жа­ла те­перь верх, толь­ко это была сто­ро­на ра­зум­ная. Во­прос со­сто­ял лишь в том, на­дол­го ли ее хва­тит.

Он по­ло­жил перо, чер­ни­ла и бу­ма­гу перед тет­кой, ко­то­рая (как мне по­ка­за­лось) на­пи­са­ла пись­мо не со­всем охот­но. Если б было воз­мож­но оста­вить без вни­ма­ния про­па­жу вещи, сто­я­щей два­дцать тысяч фун­тов, я по­ла­гаю, судя по мне­нию ми­ле­ди о ее по­кой­ном брате и по ее недо­ве­рию к его по­дар­ку, для нее было бы об­лег­че­ни­ем поз­во­лить ворам убе­жать с Лун­ным кам­нем.

Я пошел с ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном в ко­нюш­ню и вос­поль­зо­вал­ся этим слу­ча­ем, чтобы спро­сить его, каким об­ра­зом ин­ду­сы (ко­то­рых я по­до­зре­вал с такой же про­ни­ца­тель­но­стью, как и он) могли за­брать­ся в дом.

— Один из них мог про­брать­ся в залу, когда гости уез­жа­ли, — ска­зал ми­стер Фр­эн­клин. — Он, долж­но быть, лежал под ди­ва­ном, когда те­туш­ка и Рэ­чель ре­ша­ли, куда спря­тать алмаз. Ему сто­и­ло толь­ко по­до­ждать, пока в доме все стих­нет, а потом по­дой­ти к шкап­чи­ку и взять от­ту­да алмаз.

Ска­зав это, он крик­нул груму, чтобы от­кры­ли во­ро­та, и уска­кал.

Это было дей­стви­тель­но един­ствен­ное ра­зум­ное объ­яс­не­ние. Но каким же об­ра­зом вор успел вы­брать­ся из дома? Когда я пошел от­во­рять па­рад­ную дверь, утром она ока­за­лась за­пер­той на замок со­вер­шен­но так, как я оста­вил ее ве­че­ром. А дру­гие двери и окна сами го­во­ри­ли за себя, — они до сих пор оста­ва­лись за­пер­ты­ми. А со­ба­ки? По­ло­жим, вор убе­жал, вы­прыг­нув из верх­не­го окна, — но как же он мог из­ба­вить­ся от собак? Не за­пас­ся же он для них отрав­лен­ным мясом? Не успе­ло это по­до­зре­ние про­мельк­нуть в го­ло­ве моей, как со­ба­ки вы­бе­жа­ли ко мне из-за угла, ку­выр­ка­ясь по мок­рой траве, такие ве­се­лые и здо­ро­вые, что я с боль­шим тру­дом унял их и снова по­са­дил на цепь. Чем более думал я об этом, тем менее удо­вле­тво­ри­тель­ным ка­за­лось мне объ­яс­не­ние ми­сте­ра Фр­эн­кли­на. Мы по­зав­тра­ка­ли, — ведь что бы ни слу­чи­лось в доме, во­ров­ство или убий­ство, все равно люди долж­ны зав­тра­кать. После зав­тра­ка ми­ле­ди по­сла­ла за мною, и я при­нуж­ден был рас­ска­зать ей все, что до сих пор скры­вал об ин­ду­сах и об их за­го­во­ре. Бу­дучи жен­щи­ной очень му­же­ствен­ной, она скоро опра­ви­лась от пер­во­го ис­пу­га, воз­буж­ден­но­го в ней тем, что я ей со­об­щил. Она ка­за­лась го­раз­до более встре­во­жен­ной со­сто­я­ни­ем до­че­ри, неже­ли этими мо­шен­ни­ка­ми-языч­ни­ка­ми и их за­го­во­ром.

— Вы зна­е­те, какая стран­ная де­вуш­ка Рэ­чель и как непо­хо­жа на дру­гих своих сверст­ниц, — ска­за­ла мне ми­ле­ди. — Но я ни­ко­гда еще не ви­де­ла ее такой стран­ной и скрыт­ной, как сей­час. Про­па­жа ал­ма­за как будто ли­ши­ла ее рас­суд­ка. Кто мог бы по­ду­мать, что этот ужас­ный ка­мень так оча­ру­ет ее в такое ко­рот­кое время?

Ко­неч­но, это было стран­но. Мисс Рэ­чель вовсе не схо­ди­ла с ума по без­де­луш­кам и вся­ким ве­щи­цам, как мно­гие дру­гие мо­ло­дые де­вуш­ки. Между тем она оста­ва­лась неутеш­ной и си­де­ла вза­пер­ти в своей спальне. Спра­вед­ли­вость тре­бу­ет при­ба­вить, что не одна она в нашем доме вышла из своей при­выч­ной колеи. Ми­стер Год­ф­ри, на­при­мер, — общий уте­ши­тель по про­фес­сии, — ка­за­лось, тоже не знал, куда ему де­вать­ся. Со­зна­юсь, что и сам я был встре­во­жен и не в духе. Про­кля­тый Лун­ный ка­мень пе­ре­вер­нул все вверх дном в нашем доме.

Неза­дол­го до один­на­дца­ти ми­стер Фр­эн­клин во­ро­тил­ся. Судя по его виду, ре­ши­тель­ность его ис­па­ри­лась под гне­том от­вет­ствен­но­сти, сва­лив­шей­ся на его плечи. Он уехал от нас га­ло­пом, а во­ро­тил­ся шагом. Когда он уез­жал, он ка­зал­ся же­лез­ным. Когда он вер­нул­ся, он был под­бит ватой.

— Ну что же, — спро­си­ла ми­ле­ди, — будет по­ли­ция?

— Да, — от­ве­тил ми­стер Фр­эн­клин, — ска­за­ли, что едут вслед за мной.

Глав­ный ин­спек­тор нашей мест­ной по­ли­ции, Си­гр­эв, и два его по­мощ­ни­ка.

Чи­стая фор­маль­ность! На­деж­ды нет ни­ка­кой.

— Как! Да разве ин­ду­сы убе­жа­ли, сэр? — спро­сил я.

— Бед­ные оби­жен­ные ин­ду­сы зря были за­клю­че­ны в тюрь­му, — от­ве­тил ми­стер Фр­эн­клин. — Они невин­ны, как но­во­рож­ден­ные мла­ден­цы. Мое пред­по­ло­же­ние, что один из них спря­тал­ся в доме, как и все осталь­ные мои пред­по­ло­же­ния, рас­се­я­лось, как дым. Было до­ка­за­но, — при­ба­вил ми­стер Фр­эн­клин, с жаром под­чер­ки­вая свою ошиб­ку, — что это про­сто фи­зи­че­ски невоз­мож­но.

Уди­вив нас из­ве­сти­ем об этом новом обо­ро­те дела с Лун­ным кам­нем, наш джентль­мен, по прось­бе тетки, сел и объ­яс­нил­ся.

Ока­за­лось, что ре­ши­тель­ная сто­ро­на его ха­рак­те­ра про­дер­жа­лась до са­мо­го Фри­зин­гол­ла. Он ясно из­ло­жил все дело перед су­дьей, а судья тот­час же по­слал за по­ли­ци­ей. По пер­вым же на­ве­ден­ным справ­кам ока­за­лось, что ин­ду­сы и не пы­та­лись выйти из го­ро­да. Даль­ней­шие справ­ки по­ка­за­ли, что всех троих вме­сте с маль­чи­ком ви­де­ли воз­вра­ща­ю­щи­ми­ся во Фри­зин­голл на­ка­нуне, в один­на­дца­том часу ве­че­ра, — а это (при­ни­мая в рас­чет время и рас­сто­я­ние) до­ка­зы­ва­ло, что они во­ро­ти­лись назад прямо после пред­став­ле­ния на нашей тер­ра­се. Еще позд­нее, в пол­ночь, по­ли­ция, де­лав­шая обыск в том доме, где они оста­но­ви­лись, опять ви­де­ла их всех троих и с маль­чи­ком. Вско­ре после по­лу­но­чи я сам бла­го­по­луч­но запер дом. Не могло быть более ясных до­ка­за­тельств в поль­зу ин­ду­сов. Судья ска­зал, что по­ку­да про­тив них нет и тени по­до­зре­ния. Но так как воз­мож­но, что по при­ез­де по­ли­ции ро­зыс­ки при­ве­дут к ка­ким-ни­будь от­кры­ти­ям, ка­са­ю­щим­ся фо­кус­ни­ков, он аре­сту­ет их как плу­тов и бро­дяг и про­дер­жит неко­то­рое время под зам­ком, на слу­чай, если они нам по­на­до­бят­ся.

До­стой­ный судья был ста­рым дру­гом ми­ле­ди — и шайка ин­ду­сов в то же утро, как на­ча­лось след­ствие, была аре­сто­ва­на.

Таков был рас­сказ ми­сте­ра Фр­эн­кли­на о со­бы­ти­ях во Фри­зин­гол­ле.

Ин­дий­ский ключ от тайны про­пав­ше­го ал­ма­за, по всей ве­ро­ят­но­сти, сло­мал­ся у нас в руках. Если фо­кус­ни­ки были неви­нов­ны, то кто же вынул Лун­ный ка­мень из ящика мисс Рэ­чель?

Минут через де­сять, к бес­ко­неч­но­му на­ше­му об­лег­че­нию, при­был ин­спек­тор Си­гр­эв. Он со­об­щил, что про­шел мимо ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, си­дев­ше­го на тер­ра­се на сол­ныш­ке (верно, ита­льян­скою сто­ро­ною квер­ху), за­ра­нее пре­ду­пре­див­ше­го их, когда они про­хо­ди­ли, что вся­кое след­ствие будет бес­по­лез­но, — еще пре­жде, чем это след­ствие на­ча­лось.

В том по­ло­же­нии, в каком мы на­хо­ди­лись, ин­спек­тор фри­зин­голл­ской по­ли­ции был самым при­ят­ным по­се­ти­те­лем, ка­ко­го толь­ко можно было же­лать.

Ми­стер Си­гр­эв был высок и пред­ста­ви­те­лен, с во­ен­ною вы­прав­кой, при­ят­ным на­чаль­ствен­ным го­ло­сом и ре­ши­тель­ным взгля­дом, в мун­ди­ре, свер­ху до­ни­зу кра­си­во уса­жен­ном пу­го­ви­ца­ми. «Я имен­но тот че­ло­век, какой вам нужен», — было на­пи­са­но на его лице. Он об­ра­щал­ся с со­про­вож­дав­ши­ми его двумя низ­ши­ми по­ли­цей­ски­ми чи­на­ми со всей стро­го­стью, спо­соб­ной сразу убе­дить вас, что с ним шутки плохи. Он начал с того, что осмот­рел все стро­е­ния сна­ру­жи и внут­ри; ре­зуль­тат этого осмот­ра по­ка­зал, что сна­ру­жи воры не могли к нам про­ник­нуть и что, сле­до­ва­тель­но, кражу со­вер­шил кто-ни­будь в доме. Предо­став­ляю вам су­дить, в какое со­сто­я­ние при­шли слуги, когда это офи­ци­аль­ное за­яв­ле­ние дошло до их ушей. Ин­спек­тор решил, что нач­нет с осмот­ра «бу­ду­а­ра», а потом до­про­сит слуг. В то же время он по­ста­вил од­но­го из своих под­чи­нен­ных на лест­ни­це, ко­то­рая вела в спаль­ни слуг, с при­ка­зом не впус­кать туда ни­ко­го из жи­ву­щих в доме впредь до даль­ней­ших рас­по­ря­же­ний.

Услы­шав это по­след­нее при­ка­за­ние, пред­ста­ви­тель­ни­цы сла­бей­шей по­ло­ви­ны рода че­ло­ве­че­ско­го окон­ча­тель­но по­ме­ша­лись. Они вы­ско­чи­ли из своих углов и по­мча­лись на­верх, к ком­на­те мисс Рэ­чель, увле­кая за собой на этот раз и Ро­зан­ну Спир­ман, на­ки­ну­лись на ин­спек­то­ра Си­гр­э­ва и все с оди­на­ко­во ви­нов­ным видом стали тре­бо­вать, чтобы он ска­зал, ко­то­рую из них он по­до­зре­ва­ет.

Ин­спек­тор не рас­те­рял­ся: он по­смот­рел на них весь­ма ре­ши­тель­но и при­пуг­нул их своим во­ен­ным го­ло­сом:

— Эй, вы, сту­пай­те-ка опять вниз, все до одной! Я вас сюда не звал.

По­смот­ри­те-ка! — вдруг пре­рвал он себя, ука­зав на пят­ныш­ко под самым зам­ком на рас­кра­шен­ной двери мисс Рэ­чель:

— По­смот­ри­те, что на­де­ла­ли ваши юбки. Вон от­сю­да!

Ро­зан­на Спир­ман, ко­то­рая была всех ближе к нему и к пят­ныш­ку на двери, пер­вая по­да­ла при­мер по­слу­ша­ния и тот­час же воз­вра­ти­лась к своей ра­бо­те.

Осталь­ные по­сле­до­ва­ли за нею. Ин­спек­тор за­кон­чил осмотр ком­на­ты и, ни­че­го этим не до­бив­шись, спро­сил меня, кто пер­вый от­крыл про­па­жу. Пер­вой от­кры­ла ее моя дочь. По­сла­ли за моей до­че­рью.

Ин­спек­тор сна­ча­ла обо­шел­ся с Пе­не­ло­пой несколь­ко круто.

— Слу­шай­те меня, мо­ло­дая жен­щи­на, и пом­ни­те, что вы долж­ны от­ве­чать прав­ду.

Пе­не­ло­па тот­час вспы­ли­ла:

— Меня ни­ко­гда не учили лгать, и если отец мой может сто­ять здесь и вы­слу­ши­вать, как его дочь об­ви­ня­ют во лжи и в во­ров­стве, не пус­ка­ют в соб­ствен­ную ее ком­на­ту, от­ни­ма­ют доб­рое имя, един­ствен­ное до­сто­я­ние бед­ной де­вуш­ки, то он не такой доб­рый отец, каким я его счи­та­ла.

Слово, ска­зан­ное мною кста­ти, сде­ла­ло от­но­ше­ния Пе­не­ло­пы с пра­во­су­ди­ем более при­ят­ны­ми. Во­про­сы и от­ве­ты пошли глад­ко и не за­вер­ши­лись ничем, о чем сто­и­ло бы упо­мя­нуть. Дочь моя ви­де­ла, как мисс Рэ­чель ве­че­ром спря­та­ла алмаз в ящик шкап­чи­ка. Она вошла в во­семь часов утра к мисс Рэ­чель с чаш­кою чая, уви­де­ла, что ящик от­крыт и пуст, и тот­час под­ня­ла тре­во­гу. На том и за­кон­чи­лись по­ка­за­ния Пе­не­ло­пы.

Затем ин­спек­тор по­про­сил поз­во­ле­ния ви­деть мисс Рэ­чель. Пе­не­ло­па пе­ре­да­ла его прось­бу через дверь. Ответ при­шел к нам тем же путем:

— Мне не о чем го­во­рить с по­ли­цей­ским: я ни­ко­го не могу ви­деть.

Наш опыт­ный по­ли­цей­ский, ка­за­лось, был удив­лен и оби­жен, услы­шав такой ответ. Я объ­яс­нил ему, что наша ба­рыш­ня нездо­ро­ва, и про­сил его по­до­ждать немно­го и по­ви­дать­ся с нею по­поз­же. После этого мы опять спу­сти­лись вниз и, про­хо­дя через пе­ред­нюю, встре­ти­ли ми­сте­ра Год­ф­ри и ми­сте­ра Фр­эн­кли­на.

Оба джентль­ме­на, го­стив­шие в доме, были до­про­ше­ны им: не смо­гут ли они про­лить ка­кой-ни­будь свет на это дело. Никто из них ни­че­го не знал.

Осво­бож­ден­ный от до­про­са, ми­стер Фр­эн­клин шеп­нул мне:

— Этот че­ло­век не при­не­сет нам ни­ка­кой поль­зы. Ин­спек­тор Си­гр­эв осел.

Осво­бож­ден­ный в свою оче­редь, ми­стер Год­ф­ри шеп­нул мне:

— Оче­вид­но, зна­ток сво­е­го дела. Бет­те­редж, я силь­но на него на­де­юсь!

Сколь­ко голов, столь­ко и умов, как ска­зал ка­кой-то древ­ний пи­са­тель за­дол­го до меня.

Потом ин­спек­тор от­пра­вил­ся назад в «бу­ду­ар», в со­про­вож­де­нии меня и Пе­не­ло­пы. Целью его было удо­сто­ве­рить­ся, не пе­ре­став­ля­лась ли за ночь ме­бель, — пер­вый его обыск в ком­на­те, оче­вид­но, в этом от­но­ше­нии ни­че­го ему не дал.

Пока мы ша­ри­ли между сту­лья­ми и сто­ла­ми, дверь спаль­ни вдруг от­кры­лась.

От­ка­зав­шись ви­деть нас всех, мисс Рэ­чель, к на­ше­му удив­ле­нию, сама к нам вышла. Она взяла со стула свою лет­нюю шляп­ку и по­до­шла прямо к Пе­не­ло­пе с таким во­про­сом:

— Ми­стер Фр­эн­клин Блэк по­сы­лал вас ко мне се­год­ня утром?

— По­сы­лал, мисс.

— Он желал го­во­рить со мною, не так ли?

— Точно так, мисс.

— Где он те­перь?

Услы­шав го­ло­са внизу, я вы­гля­нул из окна и уви­дел двух джентль­ме­нов, хо­див­ших взад и впе­ред по тер­ра­се. От­ве­чая за свою дочь, я ска­зал:

— Ми­стер Фр­эн­клин на тер­ра­се, мисс.

Не го­во­ря более ни слова, не об­ра­щая вни­ма­ния на ин­спек­то­ра, ко­то­рый пы­тал­ся было за­го­во­рить с нею, блед­ная, как смерть, и стран­но по­гру­жен­ная в свои соб­ствен­ные мысли, она вышла из ком­на­ты и спу­сти­лась к ку­зе­нам на тер­ра­су.

Я не про­явил долж­но­го ува­же­ния, я на­ру­шил при­ли­чие, но если бы даже дело шло о моей жизни, я и тут не мог бы удер­жать­ся, чтобы не вы­гля­нуть из окна, когда мисс Рэ­чель встре­ти­лась с джентль­ме­на­ми. Она по­до­шла к ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну, делая вид, будто не за­ме­ча­ет ми­сте­ра Год­ф­ри, ко­то­рый ото­шел и оста­вил их вдво­ем. Она, по-ви­ди­мо­му, го­во­ри­ла с ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном раз­дра­жи­тель­но. Это про­дол­жа­лось недол­го и (судя по его лицу, ко­то­рое я видел из окна) силь­но его по­ра­зи­ло. Когда они сто­я­ли вдво­ем, на тер­ра­се по­ка­за­лась ми­ле­ди. Мисс Рэ­чель за­ме­ти­ла ее, ска­за­ла еще несколь­ко слов ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну и вдруг по­вер­ну­лась и ушла, пре­жде чем мать успе­ла по­дой­ти к ней. Ми­ле­ди, удив­лен­ная и сама, и видя необык­но­вен­ное удив­ле­ние ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, за­го­во­ри­ла с ним. Ми­стер Год­ф­ри по­до­шел к ним и также за­го­во­рил. Ми­стер Фр­эн­клин начал хо­дить с ними обо­и­ми, оче­вид­но, пе­ре­да­вая им, что слу­чи­лось; слу­шая его, они оба, сде­лав несколь­ко шагов, разом оста­но­ви­лись, как вко­пан­ные, ви­ди­мо, силь­но изум­лен­ные. Не успел я за­ме­тить все это, как вдруг дверь го­сти­ной снова рас­пах­ну­лась на­стежь.

Мисс Рэ­чель быст­ро пошла в свою спаль­ню, рас­стро­ен­ная и раз­гне­ван­ная, со свер­ка­ю­щи­ми яро­стью гла­за­ми и пы­ла­ю­щи­ми ще­ка­ми. Ин­спек­тор опять по­пы­тал­ся оста­но­вить ее. Она обер­ну­лась к нему в две­рях спаль­ни.

— Я за вами не по­сы­ла­ла! — вскри­ча­ла она за­паль­чи­во. — Мне вы не нужны. Мой алмаз про­пал. Ни вам, да и ни­ко­му на свете не удаст­ся отыс­кать его.

С этими сло­ва­ми она вошла в ком­на­ту и за­хлоп­ну­ла дверь перед самым нашим носом. Пе­не­ло­па, сто­яв­шая ближе всех к двери, слы­ша­ла, как она за­ры­да­ла, как толь­ко оста­лась одна.

Мгно­ве­ние — в бе­шен­стве, дру­гое — в сле­зах, — что могло это зна­чить?

Я ска­зал ин­спек­то­ру, что все это по­ка­зы­ва­ет лишь, до какой сте­пе­ни мисс Рэ­чель раз­дра­же­на про­па­жею сво­е­го ал­ма­за. Я с огор­че­ни­ем видел, что моя мо­ло­дая ба­рыш­ня за­бы­лась даже перед по­ли­цей­ским офи­це­ром; и, за­бо­тясь о чести семьи, при­нес из­ви­не­ния, какие толь­ко мог при­ду­мать. Но в душе я был более оза­да­чен необык­но­вен­ны­ми ре­ча­ми и по­ве­де­ни­ем мисс Рэ­чель, неже­ли можно вы­ра­зить сло­ва­ми. Ос­но­вы­ва­ясь на ска­зан­ном ею в две­рях спаль­ни, я мог толь­ко за­клю­чить, что она смер­тель­но оскорб­ле­на при­бы­ти­ем по­ли­ции и что удив­ле­ние ми­сте­ра Фр­эн­кли­на на тер­ра­се вы­зва­но было тем, что она резко вы­ра­зи­ла ему свое мне­ние на этот счет (как че­ло­ве­ку, при­звав­ше­му по­ли­цию).

Если эта до­гад­ка была спра­вед­ли­ва, по­че­му же, ли­шив­шись сво­е­го ал­ма­за, она была про­тив при­сут­ствия в доме тех самых людей, ко­то­рые обя­за­ны были отыс­кать его для нее? И каким об­ра­зом могла она знать, что Лун­ный ка­мень ни­ко­гда не най­дет­ся?

* * *

При на­сто­я­щем по­ло­же­нии дел от­ве­та на эти во­про­сы нече­го было ждать ни от кого в доме.

Об­ша­рив всю ме­бель в «бу­ду­а­ре» и ни­че­го не найдя, наш опыт­ный сыщик об­ра­тил­ся ко мне с во­про­сом, знали слуги или нет, куда будет по­ло­жен алмаз на ночь.

— Я знал это, сэр, — от­ве­тил я. — Са­мю­эль, лакей, тоже знал это, по­то­му что он был в пе­ред­ней, когда го­во­ри­ли о том, куда спря­тать на ночь алмаз.

Знала моя дочь, как она уже вам ска­за­ла. Она или Са­мю­эль могли со­об­щить об этом дру­гим слу­гам, или дру­гие слуги могли слы­шать этот раз­го­вор через бо­ко­вую дверь пе­ред­ней, ко­то­рая могла быть от­кры­та на чер­ную лест­ни­цу. Как мне ка­жет­ся, все в доме могли знать, где в про­шлую ночь лежал алмаз.

Мой ответ пред­став­лял слиш­ком об­шир­ное поле для по­до­зре­ний ин­спек­то­ра, и он по­ста­рал­ся сузить его, по­про­сив меня оха­рак­те­ри­зо­вать наших слуг.

Я тот­час по­ду­мал с Ро­занне Спир­ман. Но упо­ми­нать о ней сей­час было неумест­но, да я и не желал на­пра­вить по­до­зре­ния на бед­няж­ку, чест­ность ко­то­рой не под­ле­жа­ла ни­ка­ко­му со­мне­нию за все время ее пре­бы­ва­ния у нас.

Над­зи­ра­тель­ни­ца ис­пра­ви­тель­но­го дома го­во­ри­ла о ней ми­ле­ди, как об ис­крен­но рас­ка­яв­шей­ся и за­слу­жи­ва­ю­щей пол­но­го до­ве­рия де­вуш­ке. Если бы по­ли­цей­ский офи­цер нашел при­чи­ны по­до­зре­вать ее, толь­ко тогда я обя­зан был бы ска­зать ему, каким об­ра­зом по­па­ла она в услу­же­ние к ми­ле­ди.

— Все наши слуги имеют от­лич­ные ре­ко­мен­да­ции, — от­ве­тил я. — И все за­слу­жи­ли до­ве­рие своей гос­по­жи.

После этого ми­сте­ру Си­гр­э­ву оста­ва­лось толь­ко одно: са­мо­му при­нять­ся за дело и лично ис­пы­тать всех наших слуг.

Их до­про­си­ли од­но­го за дру­гим, и ни один из них не мог ни­че­го от­крыть, хотя на­го­во­ри­ли они, осо­бен­но жен­щи­ны, очень много и весь­ма него­до­ва­ли на за­пре­ты, на­ло­жен­ные на их ком­на­ты.

Сле­ду­ю­щий и по­след­ний шаг в след­ствии довел дело, как го­во­рит­ся, до кри­зи­са. По­ли­цей­ский офи­цер имел сви­да­ние (при ко­то­ром я при­сут­ство­вал) с ми­ле­ди. Со­об­щив ей, что алмаз, долж­но быть, по­хи­щен кем-ни­будь в доме, он про­сил поз­во­ле­ния обыс­кать ком­на­ты и сун­ду­ки слуг. Моя доб­рая гос­по­жа, как ве­ли­ко­душ­ная и бла­го­вос­пи­тан­ная жен­щи­на, не хо­те­ла поз­во­лить об­хо­дить­ся с нами, как с во­ра­ми:

— Я ни­ко­гда не со­гла­шусь от­пла­тить таким об­ра­зом за все, чем я обя­за­на вер­ным слу­гам, жи­ву­щим в моем доме!

По­ли­цей­ский офи­цер по­кло­нил­ся и бро­сил на меня взгляд, ясно го­во­рив­ший:

«Зачем же было при­зы­вать меня, если вы свя­зы­ва­е­те мне руки таким об­ра­зом?»

Я тот­час по­чув­ство­вал, что по спра­вед­ли­во­сти мы не имеем права зло­упо­треб­лять ве­ли­ко­ду­ши­ем нашей гос­по­жи.

— Сер­деч­но бла­го­да­рим ваше си­я­тель­ство, — ска­зал я, — но про­сим поз­во­ле­ния по­сту­пить так, как над­ле­жит в этом деле, и сами от­да­ем наши ключи. Когда Га­б­ри­эль Бет­те­редж по­даст при­мер, — ска­зал я, оста­нав­ли­вая в две­рях ин­спек­то­ра Си­гр­э­ва, — осталь­ные слуги по­сле­ду­ют ему, ру­ча­юсь вам.

Вот вам пре­жде всего мои ключи!

Ми­ле­ди взяла меня за руку и по­бла­го­да­ри­ла со сле­за­ми на гла­зах. Боже!

Чего не дал бы я в эту ми­ну­ту, чтобы иметь право от­ко­ло­тить ин­спек­то­ра Си­гр­э­ва!

Так как я по­ру­чил­ся за них, осталь­ные слуги по­сле­до­ва­ли моему при­ме­ру, — весь­ма неохот­но, ра­зу­ме­ет­ся, но все же со­гла­сив­шись со мной. Сто­и­ло по­гля­деть на жен­щин, когда по­ли­цей­ские ры­лись в их вещах. Ку­хар­ка так смот­ре­ла, слов­но хо­те­ла из­жа­рить ин­спек­то­ра жи­вьем на ско­во­ро­де, а дру­гие жен­щи­ны — слов­но со­би­ра­ясь съесть его, как толь­ко он из­жа­рит­ся.

Обыск окон­чил­ся, а ал­ма­за, ра­зу­ме­ет­ся, не нашли и следа. Ин­спек­тор Си­гр­эв уда­лил­ся в мою ком­на­ту по­раз­мыс­лить, что ему пред­при­нять даль­ше. Он и его по­мощ­ни­ки были у нас в доме уже несколь­ко часов и не по­дви­ну­лись ни на шаг к от­кры­тию того, как и кем был укра­ден Лун­ный ка­мень.

Пока по­ли­цей­ский ин­спек­тор раз­ду­мы­вал в оди­но­че­стве, меня по­зва­ли к ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну в биб­лио­те­ку. К моему невы­ра­зи­мо­му удив­ле­нию, не успел я взять­ся за ручку двери, как она вдруг от­кры­лась из­нут­ри, и из ком­на­ты вышла Ро­зан­на Спир­ман.

После того как биб­лио­те­ка была вы­ме­те­на и убра­на утром, ни пер­вой, ни вто­рой слу­жан­ке неза­чем было вхо­дить в эту ком­на­ту. Я оста­но­вил Ро­зан­ну Спир­ман и тут же сде­лал ей вы­го­вор за на­ру­ше­ние до­маш­ней дис­ци­пли­ны.

— Что вам по­на­до­би­лось в биб­лио­те­ке в такую пору? — спро­сил я.

— Ми­стер Фр­эн­клин Блэк по­те­рял коль­цо на­вер­ху, — ска­за­ла Ро­зан­на, — и я хо­ди­ла от­дать его ему.

Щеки де­вуш­ки пы­ла­ли.

Я нашел ми­сте­ра Фр­эн­кли­на пи­шу­щим за сто­лом в биб­лио­те­ке. Как толь­ко я вошел в ком­на­ту, он по­про­сил у меня ло­ша­дей на стан­цию. По пер­во­му же звуку его го­ло­са я опре­де­лил, что опять одер­жа­ла верх его ре­ши­тель­ная сто­ро­на. Че­ло­век, под­би­тый ватой, исчез, и снова сидел пе­ре­до мной че­ло­век же­лез­ный.

— Вы едете в Лон­дон, сэр? — спро­сил я.

— Еду те­ле­гра­фи­ро­вать в Лон­дон, — от­ве­тил ми­стер Фр­эн­клин. — Я убе­дил те­туш­ку, что нам дол­жен по­мочь че­ло­век по­ум­нее ин­спек­то­ра Си­гр­э­ва, и по­лу­чил ее поз­во­ле­ние по­слать те­ле­грам­му моему отцу. Он знает на­чаль­ни­ка по­ли­ции, а на­чаль­ник может вы­брать че­ло­ве­ка, спо­соб­но­го раз­га­дать тайну ал­ма­за. Кста­ти о тай­нах, — при­ба­вил ми­стер Фр­эн­клин, по­ни­зив голос, — я дол­жен ска­зать вам два слова, пре­жде чем вы пой­де­те на ко­нюш­ню. Но не го­во­ри­те пока об этом ни­ко­му. Или го­ло­ва Ро­зан­ны Спир­ман не со­всем в по­ряд­ке, или, боюсь, она знает о Лун­ном камне более, чем ей сле­ду­ет знать.

Не могу ска­зать на­вер­ное, чего при­чи­ни­ли мне боль­ше — ис­пу­га или огор­че­ния — эти слова. Будь я по­мо­ло­же, я бы при­знал­ся в этом ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну. Но когда вы со­ста­ри­тесь, вы при­об­ре­те­те одну пре­вос­ход­ную при­выч­ку: в тех слу­ча­ях, когда в го­ло­ве у вас не все ясно, по­мол­чать.

— Она при­ш­ла сюда с коль­цом, ко­то­рое я об­ро­нил в своей спальне, — про­дол­жал ми­стер Фр­эн­клин. — Я по­бла­го­да­рил ее и ждал, ра­зу­ме­ет­ся, что она уйдет. Вме­сто этого она оста­но­ви­лась про­тив моего стола и уста­ви­лась на меня самым стран­ным об­ра­зом — по­лу­ис­пу­ган­но и по­лу­фа­ми­льяр­но, — я не мог разо­брать. «Стран­ное это дело на­счет ал­ма­за, сэр!» — ска­за­ла она неожи­дан­но. Я от­ве­тил «да» и ждал, что будет даль­ше. Кля­нусь че­стью, Бет­те­редж, мне ка­жет­ся, она, долж­но быть, не в своем уме! Она го­во­рит:

«Ал­ма­за-то ведь не най­дут, сэр, не так ли? Нет, не най­дут и того, кто его взял, — я по­ру­чусь за это». Она кив­ну­ла мне го­ло­вой и улыб­ну­лась. Пре­жде чем я успел спро­сить ее, что она хочет этим ска­зать, по­слы­ша­лись ваши шаги за две­рью. Она, верно, ис­пу­га­лась, что вы за­ста­не­те ее здесь. Как бы то ни было, она из­ме­ни­лась в лице и ушла из ком­на­ты. Что это может зна­чить?

Я не мог ре­шить­ся даже тогда рас­ска­зать ему ис­то­рию этой де­вуш­ки. Ведь это зна­чи­ло бы на­звать ее во­ров­кой. Кроме того, пред­по­ло­жим даже, что я рас­ска­зал бы ему все от­кро­вен­но, и до­пу­стил, что алмаз укра­ла она, — при­чи­на, по ко­то­рой из всех людей на свете Ро­зан­на вы­бра­ла имен­но ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, чтобы от­крыть свою тайну, — все равно оста­лась бы нераз­га­дан­ной.

— Я не могу ре­шить­ся об­ви­нить эту бед­ную де­вуш­ку толь­ко по­то­му, что она вет­ре­на и го­во­рит очень стран­но, — про­дол­жал ми­стер Фр­эн­клин. — А между тем, если она ска­за­ла ин­спек­то­ру то, что ска­за­ла мне, — как он ни глуп, я боюсь…

* * *

Он оста­но­вил­ся, не до­ска­зав осталь­но­го.

— Лучше всего будет, сэр, — от­ве­тил я, — если я рас­ска­жу об этом ми­ле­ди при пер­вом удоб­ном слу­чае. Ми­ле­ди при­ни­ма­ет дру­же­ское уча­стие в Ро­занне, и очень может быть, что эта де­вуш­ка была толь­ко опро­мет­чи­ва и без­рас­суд­на.

Когда в доме под­ни­ма­ет­ся ка­кая-ни­будь ку­терь­ма, сэр, слу­жан­ки все­гда любят смот­реть на дело с мрач­ной сто­ро­ны, — это при­да­ет бед­няж­кам неко­то­рый вес в их соб­ствен­ных гла­зах.

Такой взгляд на дело, ка­жет­ся, очень по­нра­вил­ся ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну; он сло­жил те­ле­грам­му и пре­кра­тил раз­го­вор. От­прав­ля­ясь на ко­нюш­ню, чтобы при­ка­зать за­ло­жить каб­ри­о­лет, я за­гля­нул в люд­скую, где люди обе­да­ли.

Ро­зан­ны Спир­ман не было среди них. Спро­сив о ней, я узнал, что она вдруг за­не­мог­ла и пошла в свою ком­на­ту при­лечь.

— Стран­но! Она ка­за­лась со­всем здо­ро­вой, когда я недав­но видел ее, — за­ме­тил я.

Пе­не­ло­па вышла вслед за мною.

— Ба­тюш­ка, не го­во­ри­те так при дру­гих, — ска­за­ла она, — вы этим толь­ко еще силь­нее на­стро­и­те при­слу­гу про­тив Ро­зан­ны. Бед­няж­ка со­кру­ша­ет­ся от любви к ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну Блэку.

Это был уже дру­гой взгляд на вещи. Если Пе­не­ло­па была права, это могло объ­яс­нить стран­ные речи и по­ве­де­ние Ро­зан­ны.

Я сам на­блю­дал, как за­пря­га­ли пони. В ад­ской сети тайн и неиз­вест­но­стей, те­перь окру­жав­ших нас, право, уте­ши­тель­но было ви­деть, как пряж­ки и ремни по­ни­ма­ли друг друга. Когда вы ви­ди­те, как пони за­пря­га­ют в ог­лоб­ли, — это уже нечто, не под­ле­жа­щее со­мне­нию.

Подъ­ез­жая в каб­ри­о­ле­те к па­рад­ной двери, я уви­дел не толь­ко ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, но и ми­сте­ра Год­ф­ри и ин­спек­то­ра Си­гр­э­ва, ожи­дав­ших меня на лест­ни­це.

Раз­мыш­ле­ния ин­спек­то­ра (после того, как ему не уда­лось найти алмаз в ком­на­тах или в сун­ду­ках слуг), по-ви­ди­мо­му, при­ве­ли его к но­во­му за­клю­че­нию. Все еще бу­дучи убеж­ден, что алмаз укра­ден кем-то в доме, наш опыт­ный чи­нов­ник был те­перь та­ко­го мне­ния, что вор дей­ство­вал за­од­но с ин­ду­са­ми, и он пред­ло­жил пе­ре­не­сти след­ствие к фо­кус­ни­кам в фри­зин­голл­скую тюрь­му. Узнав об этом новом ре­ше­нии, ми­стер Фр­эн­клин вы­звал­ся от­вез­ти ин­спек­то­ра об­рат­но в город, от­ку­да можно было те­ле­гра­фи­ро­вать в Лон­дон так же про­сто, как с нашей стан­ции. Ми­стер Год­ф­ри, все так же упор­но ве­рив­ший Си­гр­э­ву и чрез­вы­чай­но же­лав­ший при­сут­ство­вать при до­про­се ин­ду­сов, про­сил поз­во­ле­ния по­ехать с ин­спек­то­ром во Фри­зин­голл. Один из по­ли­цей­ских дол­жен был остать­ся в доме на слу­чай ка­ко­го-ни­будь непред­ви­ден­но­го об­сто­я­тель­ства. Дру­гой воз­вра­щал­ся с ин­спек­то­ром в город. Таким об­ра­зом, че­ты­ре места в каб­ри­о­ле­те были за­ня­ты.

Пре­жде чем ми­стер Фр­эн­клин взял­ся за вожжи, он отвел меня в сто­ро­ну на несколь­ко шагов, чтобы никто не мог нас слы­шать.

— Я по­до­жду по­сы­лать де­пе­шу в Лон­дон, — ска­зал он, — пока не увижу, что вый­дет из до­про­са ин­ду­сов. Я, соб­ствен­но, убеж­ден, что этот ту­по­го­ло­вый по­ли­цей­ский ровно ни­че­го не по­ни­ма­ет и про­сто ста­ра­ет­ся вы­иг­рать время.

Мысль, что кто-ни­будь из слуг был в за­го­во­ре с ин­ду­са­ми, по моему мне­нию, сущая неле­пость. На­блю­дай­те-ка хо­ро­шень­ко в доме, Бет­те­редж, до моего воз­вра­ще­ния и по­ста­рай­тесь вы­пы­тать что-ни­будь от Ро­зан­ны Спир­ман. Я не прошу у вас че­го-ни­будь уни­зи­тель­но­го Для ва­ше­го до­сто­ин­ства или же­сто­ко­го по от­но­ше­нию к де­вуш­ке. Я толь­ко прошу вас пу­стить в ход всю вашу на­блю­да­тель­ность. Мы скро­ем все это от те­туш­ки, — но дело го­раз­до важ­нее, чем вы, может быть, пред­по­ла­га­е­те.

— Речь идет о два­дца­ти ты­ся­чах фун­тов, сэр, — ска­зал я, думая о цен­но­сти ал­ма­за.

— Речь идет о том, чтобы успо­ко­ить Рэ­чель, — се­рьез­но от­ве­тил ми­стер Фр­эн­клин. — Я очень бес­по­ко­юсь за нее.

Он вдруг ото­шел от меня, как будто желал пре­кра­тить даль­ней­ший раз­го­вор. Мне по­ка­за­лось, я понял по­че­му. Он по­бо­ял­ся, что вы­даст мне тайну слов, ска­зан­ных ему мисс Рэ­чель.

Та­ким-то об­ра­зом они уеха­ли во Фри­зин­голл.

За пол­ча­са до обеда оба джентль­ме­на во­ро­ти­лись из Фри­зин­гол­ла, усло­вив­шись с ин­спек­то­ром Си­гр­э­вом, что он вер­нет­ся к нам на сле­ду­ю­щий день. Они за­ез­жа­ли к ми­сте­ру Мер­ту­эту, ин­дий­ско­му пу­те­ше­ствен­ни­ку, про­жи­вав­ше­му близ го­ро­да. По прось­бе ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, пу­те­ше­ствен­ник очень лю­без­но со­гла­сил­ся слу­жить пе­ре­вод­чи­ком при до­про­се тех двух ин­ду­сов, ко­то­рые со­вер­шен­но не знали ан­глий­ско­го языка. До­прос, по­дроб­ный и тща­тель­ный, не кон­чил­ся ничем: не нашли ни ма­лей­ше­го по­во­да по­до­зре­вать фо­кус­ни­ков в сго­во­ре с кем-ни­будь из наших слуг. Придя к этому за­клю­че­нию, ми­стер Фр­эн­клин по­слал в Лон­дон де­пе­шу; на том дело и оста­но­ви­лось до зав­траш­не­го дня.

Но до­воль­но об ис­то­рии дня, по­сле­до­вав­ше­го за дном рож­де­ния. Ни ма­лей­ший свет не оза­рил тогда нас. Толь­ко дня через два туман как будто начал немнож­ко рас­се­и­вать­ся.


Глава 12


Про­шла ночь чет­вер­га, и ни­че­го не слу­чи­лось. В пят­ни­цу утром по­яви­лись две но­во­сти.

Пер­вая: при­каз­чик бу­лоч­ни­ка объ­явил, что он встре­тил Ро­зан­ну Спир­ман на­ка­нуне, под вечер, когда она про­би­ра­лась под гу­стой ву­а­лью во Фри­зин­голл, по тро­пин­ке, ко­то­рая шла через бо­ло­то. Стран­но, что кто-то мог оши­бить­ся — плечо де­ла­ло бед­няж­ку слиш­ком за­мет­ной, — но этот че­ло­век на­вер­ня­ка ошиб­ся, по­то­му что Ро­зан­на, как вам из­вест­но, весь чет­верг про­ле­жа­ла боль­ная у себя на­вер­ху.

Вто­рую но­вость при­нес поч­та­льон. До­стой­ный ми­стер Канди опять от­пу­стил неудач­ную остро­ту, когда, уез­жая под до­ждем, ве­че­ром в день рож­де­ния, ска­зал мне, что кожа док­то­ра непро­мо­ка­е­ма. Кожа его про­мок­ла. Он про­сту­дил­ся в ту же ночь и те­перь лежал в го­ряч­ке. По рас­ска­зам поч­та­льо­на, он молол вздор в бреду так же бегло и без­оста­но­воч­но, как, бы­ва­ло, врал в здра­вом рас­суд­ке. Мы все жа­ле­ли ма­лень­ко­го док­то­ра, но ми­стер Фр­эн­клин со­жа­лел о его бо­лез­ни осо­бен­но — из-за мисс Рэ­чель. Из слов, ска­зан­ных им ми­ле­ди за зав­тра­ком, когда я при­сут­ство­вал в ком­на­те, можно было по­нять, что если неиз­вест­ность от­но­си­тель­но Лун­но­го камня не раз­ре­шит­ся вско­ро­сти, то мисс Рэ­чель по­на­до­бит­ся совет са­мо­го луч­ше­го док­то­ра, ка­ко­го толь­ко мы смо­жем найти.

Вско­ре после зав­тра­ка при­ш­ла те­ле­грам­ма от ми­сте­ра Бл­эка-стар­ше­го в ответ сыну. Де­пе­ша со­об­ща­ла нам, что он напал (через сво­е­го при­я­те­ля, на­чаль­ни­ка по­ли­ции) имен­но на та­ко­го че­ло­ве­ка, ко­то­рый может нам по­мочь.

Звали его сыщик Кафф, а ожи­дать его из Лон­до­на можно было с утрен­ним по­ез­дом.

Про­чтя имя но­во­го по­ли­цей­ско­го чи­нов­ни­ка, ми­стер Фр­эн­клин вздрог­нул.

Ка­жет­ся, он слы­шал раз­ные лю­бо­пыт­ные анек­до­ты о сы­щи­ке Каффе от стряп­че­го сво­е­го отца во время сво­е­го пре­бы­ва­ния в Лон­доне.

— Я на­чи­наю на­де­ять­ся, что скоро при­дет конец нашим бес­по­кой­ствам, — ска­зал он. — Если по­ло­ви­на рас­ска­зов, слы­шан­ных мною, спра­вед­ли­ва, то в Ан­глии никто не может срав­нить­ся с сы­щи­ком Каф­фом, когда дело идет о том, чтобы рас­крыть тайну.

Мы все при­шли в вол­не­ние и в нетер­пе­ние, когда при­бли­зи­лось время при­ез­да этого зна­ме­ни­то­го и та­лант­ли­во­го че­ло­ве­ка. Ин­спек­тор Си­гр­эв, воз­вра­тив­ший­ся к нам в на­зна­чен­ное время и узнав­ший, что ожи­да­ют лон­дон­ско­го сы­щи­ка, тот­час за­пер­ся в от­дель­ной ком­на­те и взял перо, чер­ни­ла и бу­ма­гу, чтобы на­пи­сать отчет, ко­то­рый, без со­мне­ния, по­тре­бу­ют от пего. Мне хо­те­лось са­мо­му встре­тить на стан­ции сы­щи­ка. Но о ка­ре­те и ло­ша­дях ми­ле­ди нече­го было и ду­мать даже для сы­щи­ка Каффа, а каб­ри­о­лет был нужен позже для ми­сте­ра Год­ф­ри. Он глу­бо­ко со­жа­лел, что при­нуж­ден оста­вить свою тетку в такое тре­вож­ное время, и лю­без­но от­ло­жил час отъ­ез­да до по­след­не­го по­ез­да, чтобы узнать об этом деле мне­ние ис­кус­но­го лон­дон­ско­го сы­щи­ка. Но в пят­ни­цу ве­че­ром он непре­мен­но дол­жен был быть в Лон­доне, по­то­му что дам­ский ко­ми­тет ввиду ка­ких-то се­рьез­ных за­труд­не­ний нуж­дал­ся в его со­ве­тах в суб­бо­ту утром.

При­бли­жа­лось время при­ез­да сы­щи­ка, и я вышел к во­ро­там ожи­дать его.

Когда я стоял у до­ми­ка при­врат­ни­ка, со стан­ции подъ­е­ха­ла из­воз­чи­чья ка­ре­та, и из нее вышел се­до­ва­тый по­жи­лой че­ло­век, до того худой, что, ка­за­лось, у него нет ни одной унции мяса на ко­стях. Одет он был в при­лич­ное чер­ное пла­тье, с белым гал­сту­ком на шее. Лицо его было остро, как топор, а кожа такая жел­тая, сухая и по­блек­шая, как осен­ний лист. В его сталь­ных свет­ло-се­рых гла­зах по­яв­ля­лось весь­ма неуте­ши­тель­ное вы­ра­же­ние, когда они встре­ча­лись с ва­ши­ми гла­за­ми, — слов­но они ожи­да­ли от вас более того, что было из­вест­но вам самим. По­ход­ка его была мед­лен­ная, голос ме­лан­хо­ли­че­ский; длин­ные су­хо­ща­вые паль­цы были крюч­ко­ва­ты, как когти. Он по­хо­дил на пас­то­ра, на под­ряд­чи­ка по­хо­рон­но­го бюро — на кого угод­но, толь­ко не на того, кем он был. Боль­шей про­ти­во­по­лож­но­сти ин­спек­то­ру Си­гр­э­ву, неже­ли сыщик Кафф, и по­ли­цей­ско­го с менее успо­ко­и­тель­ной на­руж­но­стью (для встре­во­жен­ной семьи), сколь­ко бы ни ис­ка­ли, вы не могли бы найти.

— Это дом леди Ве­рин­дер? — спро­сил он.

— Точно так, сэр.

— Я сыщик Кафф.

— По­жа­луй­те сюда.

По до­ро­ге к дому я на­звал себя и со­об­щил о своем по­ло­же­нии в се­мей­стве, чтобы дать ему воз­мож­ность го­во­рить о деле, ко­то­рое по­ру­чи­ла мне ми­ле­ди.

Од­на­ко он ни слова не ска­зал о деле. Он вос­хи­щал­ся ланд­шаф­том, за­ме­тил, что мор­ской воз­дух очень резок и свеж. Я уди­вил­ся про себя, чем это зна­ме­ни­тый сыщик Кафф за­слу­жил свою ре­пу­та­цию. Мы дошли до дома, по­доб­но двум незна­ко­мым со­ба­кам, пер­вый раз в жизни по­са­жен­ным вме­сте на одну цепь.

Спро­сив о ми­ле­ди и услы­шав, что она в оран­же­рее, мы обо­шли сад по­за­ди дома и по­сла­ли слугу до­ло­жить ей. Пока мы ждали, сыщик Кафф раз­гля­дел сквозь арку, уви­тую плю­щом, наш пи­том­ник роз и прямо вошел туда, в пер­вый раз вы­ка­зав нечто по­хо­жее на ин­те­рес. К удив­ле­нию са­дов­ни­ка и к моему него­до­ва­нию, этот зна­ме­ни­тый по­ли­цей­ский ока­зал­ся кла­де­зем уче­но­сти в пу­стяч­ном ис­кус­стве раз­ве­де­ния роз.

Хорош же был че­ло­век, ко­то­рый дол­жен отыс­кать алмаз мисс Рэ­чель и узнать вора, украв­ше­го его!

— Вы, ка­жет­ся, лю­би­те розы, сэр? — за­ме­тил я.

— Не имею вре­ме­ни лю­бить что-ни­будь, — от­ве­тил сыщик Кафф. — Но когда у меня есть сво­бод­ная ми­нут­ка, я все­гда по­свя­щаю ее розам, ми­стер Бет­те­редж.

Я начал жизнь среди них, в пи­том­ни­ке моего отца, и кончу жизнь среди них, если смогу. Да. В один пре­крас­ный день (с бо­жьей по­мо­щью) я пе­ре­ста­ну ло­вить воров и по­про­бую уха­жи­вать за ро­за­ми. Между моими клум­ба­ми, гос­по­дин са­дов­ник, будут тра­вя­ные до­рож­ки!

По-ви­ди­мо­му, сы­щи­ка непри­ят­но по­ра­зи­ли наши до­рож­ки, по­сы­пан­ные пес­ком.

— Для че­ло­ве­ка вашей про­фес­сии, сэр, это до­воль­но стран­ный вкус, — ре­шил­ся я за­ме­тить.

— Если вы по­смот­ри­те во­круг себя (а это де­ла­ют немно­гие), — ска­зал сыщик Кафф, — вы уви­ди­те, что вкус че­ло­ве­ка по боль­шей части со­вер­шен­но не со­гла­су­ет­ся с его за­ня­ти­я­ми. По­ка­жи­те мне две вещи, более про­ти­во­по­лож­ные, чем роза и вор, и я тот­час же из­ме­ню мой вкус, если еще не позд­но в мои лета. Вы не на­хо­ди­те, что да­мас­ская роза — кра­си­вый фон почти для всех более неж­ных сор­тов, гос­по­дин са­дов­ник? А, я так и думал. Вот идет дама.

Это леди Ве­рин­дер.

Он уви­дел ее пре­жде, чем за­ме­ти­ли ее я или са­дов­ник, хотя мы знали, в какую сто­ро­ну смот­реть, а он нет. Я начал ду­мать что он го­раз­до на­блю­да­тель­нее, чем по­ка­за­лось мне с пер­во­го взгля­да.

На­руж­ность сы­щи­ка, или дело, по ко­то­ро­му он при­е­хал, или то и дру­гое — как будто несколь­ко сму­ти­ли ми­ле­ди. Пер­вый раз в жизни за­ме­тил я, что она не на­шлась, что ска­зать по­сто­рон­не­му. Сыщик Кафф тот­час же вывел ее из за­труд­не­ния. Он спро­сил, не по­ру­чи­ли ли уже ко­му-ни­будь дело о краже, пре­жде чем мы по­сла­ли за ним, и, услы­хав, что был при­гла­шен дру­гой че­ло­век, ко­то­рый и те­перь еще на­хо­дит­ся в доме, про­сил поз­во­ле­ния пре­жде всего пе­ре­го­во­рить с ним. Ми­ле­ди пошла к дому. Пре­жде чем ин­спек­тор по­сле­до­вал за нею, он отвел душу, вы­ру­гав на про­ща­нье са­дов­ни­ка за по­сы­пан­ные пес­ком до­рож­ки.

— Уго­во­ри­те ми­ле­ди оста­вить до­рож­ки за­рос­ши­ми тра­вой, — ска­зал он, бро­сив кис­лый взгляд на песок.

По­че­му ин­спек­тор Си­гр­эв сде­лал­ся го­раз­до ниже ро­стом, когда его пред­ста­ви­ли Каффу, я не бе­русь объ­яс­нить. Я могу толь­ко упо­мя­нуть этот факт. Они уда­ли­лись вме­сте и очень долго си­де­ли, за­пер­шись и не впус­кая к себе ни­ко­го. Когда они вышли, ин­спек­тор был взвол­но­ван, а сыщик зевал.

— Ми­стер Кафф же­ла­ет по­смот­реть го­сти­ную мисс Ве­рин­дер, — ска­зал Си­гр­эв, об­ра­ща­ясь ко мне чрез­вы­чай­но тор­же­ствен­но и с боль­шим во­оду­шев­ле­ни­ем. — Он, может быть, взду­ма­ет за­дать несколь­ко во­про­сов.

По­жа­луй­ста, про­во­ди­те его.

Пока мною рас­по­ря­жа­лись таким об­ра­зом, я смот­рел на зна­ме­ни­то­го Каффа.

Зна­ме­ни­тый Кафф, в свою оче­редь, смот­рел на ин­спек­то­ра с тем спо­кой­ным ожи­да­ни­ем, ко­то­рое я уже за­ме­тил.

Я повел их на­верх. Сыщик вни­ма­тель­но осмот­рел ин­дий­ский шкап­чик и обо­шел во­круг всего «бу­ду­а­ра», за­да­вая во­про­сы (лишь из­ред­ка ин­спек­то­ру и по­сто­ян­но мне), цель ко­то­рых, я по­ла­гаю, была непо­нят­на нам обоим в рав­ной мере. Он дошел на­ко­нец до двери и очу­тил­ся лицом к лицу с из­вест­ной нам раз­ри­сов­кой. Он по­ло­жил свой сухой палец на неболь­шое пят­ныш­ко под зам­ком, ко­то­рое ин­спек­тор Си­гр­эв уже при­ме­тил, когда вы­го­ва­ри­вал слу­жан­кам, тол­пив­шим­ся в ком­на­те.

— Какая жа­лость! — ска­зал сыщик Кафф. — Как это слу­чи­лось?

Он задал во­прос мне. Я от­ве­тил, что слу­жан­ки стол­пи­лись в этой ком­на­те на­ка­нуне утром и что эту беду на­де­ла­ли их юбки.

— Ин­спек­тор Си­гр­эв при­ка­зал им выйти, сэр, — при­ба­вил я, — чтобы они не на­де­ла­ли еще боль­ших бед.

— Прав­да, — ска­зал ин­спек­тор своим во­ен­ным тоном, — я велел им убрать­ся вон. Это сде­ла­ли юбки, ми­стер Кафф, это сде­ла­ли юбки.

— Вы при­ме­ти­ли, чьи юбки это сде­ла­ли? — спро­сил сыщик Кафф, все еще об­ра­ща­ясь не к сво­е­му со­бра­ту по служ­бе, а ко мне.

— Нет, сэр.

Тогда он об­ра­тил­ся к ин­спек­то­ру Си­гр­э­ву и спро­сил:

— А вы это за­ме­ти­ли, я по­ла­гаю?

Ин­спек­тор, ка­за­лось, был за­стиг­нут врас­плох, но по­спе­шил оправ­дать­ся.

— Я не могу обре­ме­нять свою па­мять, — ска­зал он, — это пу­стя­ки, сущие пу­стя­ки.

Сыщик Кафф по­смот­рел на Си­гр­э­ва, как смот­рел на до­рож­ки, по­сы­пан­ные пес­ком в пи­том­ни­ке роз, и со своей обыч­ной ме­лан­хо­ли­ей в пер­вый раз дал нам урок, по­ка­зав­ший нам его спо­соб­но­сти.

— На про­шлой неде­ле я про­из­во­дил одно сек­рет­ное след­ствие, гос­по­дин ин­спек­тор, — ска­зал он. — На одном конце след­ствия было убий­ство, а на дру­гом чер­ниль­ное пятно на ска­тер­ти, ко­то­ро­го никто не мог объ­яс­нить. Во всех моих стран­ство­ва­ни­ях по гряз­ным за­ко­ул­кам этого гряз­но­го света я еще не встре­чал­ся с тем, что можно на­звать пу­стя­ка­ми. Пре­жде чем мы сде­ла­ем еще шаг в этом деле, мы долж­ны уви­деть юбку, ко­то­рая сде­ла­ла это пятно, и долж­ны узнать на­вер­но, когда вы­сох­ла эта крас­ка.

Ин­спек­тор, до­воль­но угрю­мо при­няв это за­ме­ча­ние, спро­сил, надо ли по­звать жен­щин. Сыщик Кафф, по­ду­мав с ми­ну­ту, вздох­нул и по­ка­чал го­ло­вой.

— Нет, мы пре­жде зай­мем­ся крас­кой. Во­прос о крас­ке по­тре­бу­ет двух слов: да или нет, — это недол­го. Во­прос о жен­ской юбке — дли­нен. В ко­то­ром часу слу­жан­ки были в этой ком­на­те вчера утром? В один­на­дцать часов? Знает ли кто-ни­будь в доме, сыра или суха была крас­ка в один­на­дцать часов утра?

— Пле­мян­ник ми­ле­ди, ми­стер Фр­эн­клин Блэк, знает, — ска­зал я.

— Он здесь?

Ми­стер Фр­эн­клин был очень близ­ко, ожи­дая удоб­но­го слу­чая быть пред­став­лен­ным зна­ме­ни­то­му Каффу. Через пол­ми­ну­ты он был уже в ком­на­те и давал сле­ду­ю­щее по­ка­за­ние:

— Эту дверь ри­со­ва­ла мисс Ве­рин­дер под моим на­блю­де­ни­ем, с моей по­мо­щью и со­ста­вом моего изоб­ре­те­ния. Этот со­став вы­сы­ха­ет, с ка­ки­ми бы крас­ка­ми ни упо­тре­би­ли его, через две­на­дцать часов.

— Вы пом­ни­те, сэр, когда было за­кон­че­но то место, на ко­то­ром те­перь пятно? — спро­сил сыщик.

— Помню очень хо­ро­шо, — от­ве­тил ми­стер Фр­эн­клин. — Это место было окон­че­но по­след­ним. Нам надо было кон­чить к про­шлой среде, и я сам за­кон­чил его к трем часам по­по­лу­дни или вско­ре после этого.

— Се­год­ня пят­ни­ца, — ска­зал сыщик Кафф, об­ра­ща­ясь к ин­спек­то­ру Си­гр­э­ву.

— Вер­нем­ся назад, сэр. В три часа в среду это место было окон­че­но. Со­став дол­жен был вы­сох­нуть через две­на­дцать часов — то есть к трем часам утра в чет­верг. Вы про­из­во­ди­ли здесь след­ствие в один­на­дцать часов утра. Вы­чти­те три из один­на­дца­ти, и оста­нет­ся во­семь. Эта крас­ка была суха уже во­семь часов , гос­по­дин ин­спек­тор, когда вы пред­по­ло­жи­ли, что жен­ские юбки за­пач­ка­ли дверь.

Пер­вый же­сто­кий удар для ми­сте­ра Си­гр­э­ва! Если б он не за­по­до­зрил бед­ную Пе­не­ло­пу, я по­жа­лел бы его.

Решив во­прос о крас­ке, сыщик Кафф с этой ми­ну­ты слов­но забыл о своем то­ва­ри­ще по про­фес­сии и стал об­ра­щать­ся к ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну, как к более на­деж­но­му по­мощ­ни­ку.

— Вы дали нам ключ к тайне, сэр, — ска­зал он.

Не успе­ли эти слова со­рвать­ся у него с губ, как дверь спаль­ни рас­пах­ну­лась и мисс Рэ­чель неожи­дан­но по­яви­лась перед памп. Она за­го­во­ри­ла с сы­щи­ком, слов­но не за­ме­чая или не об­ра­щая вни­ма­ния на то, что он был ей со­вер­шен­но незна­ком.

— Вы ска­за­ли, — спро­си­ла она, ука­зы­вая на ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, — что имен­но он дал вам ключ к тайне?

— Это мисс Ве­рин­дер, — шеп­нул я сы­щи­ку.

— Очень воз­мож­но, что имен­но этот джентль­мен, мисс, — про­го­во­рил сыщик, вни­ма­тель­но изу­чая лицо моей ба­рыш­ни сво­и­ми сталь­ны­ми се­ры­ми гла­за­ми, — дал нам в руки ключ.

Мгно­вен­но она по­вер­ну­лась и сде­ла­ла по­пыт­ку взгля­нуть на ми­сте­ра Фр­эн­кли­на. Я го­во­рю «сде­ла­ла по­пыт­ку», по­то­му что она тот­час же опять от­вер­ну­лась, пре­жде, чем глаза их встре­ти­лись. Она была, по-ви­ди­мо­му, чем-то стран­но встре­во­же­на. Она по­крас­не­ла, потом опять по­блед­не­ла. Вме­сте с блед­но­стью на ее лице по­яви­лось новое вы­ра­же­ние — вы­ра­же­ние, ис­пу­гав­шее меня.

— От­ве­тив на ваш во­прос, мисс, — ска­зал сыщик, — я прошу у вас поз­во­ле­ния в свою оче­редь за­дать вам во­прос. Здесь, на вашей двери, есть пятно. Из­вест­но ли вам, когда оно было сде­ла­но или кто его сде­лал?

Вме­сто того чтобы от­ве­тить ему, мисс Рэ­чель про­дол­жа­ла го­во­рить свое, как если б сыщик ни о чем не спро­сил ее или она ни­че­го не слы­ша­ла.

— Вы новый по­ли­цей­ский офи­цер?

— Я сыщик Кафф, мисс, из след­ствен­ной по­ли­ции.

— Как вы ду­ма­е­те, стоит ли вам вы­слу­шать совет мо­ло­дой де­вуш­ки?

— Очень буду рад вы­слу­шать его, мисс.

— Так ис­пол­няй­те вашу обя­зан­ность сами и не поз­во­ляй­те ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну Блэку по­мо­гать вам!

Она ска­за­ла эти слова с таким озлоб­ле­ни­ем и с такой яро­стью, с таким необык­но­вен­ным взры­вом недоб­ро­же­ла­тель­ства к ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну в го­ло­се и в вы­ра­же­нии лица, что, хотя я знал ее с мла­ден­че­ства, хотя я любил и ува­жал ее боль­ше всех после ми­ле­ди, мне сде­ла­лось стыд­но за мисс Рэ­чель пер­вый раз в моей жизни.

Сыщик Кафф не от­ры­вал от ее лица сво­е­го непо­движ­но­го взгля­да.

— Бла­го­да­рю вас, мисс, — ска­зал он, — не зна­е­те ли вы че­го-ни­будь об этом пятне? Не сде­ла­ли ли вы его неча­ян­но сами?

— Я ни­че­го не знаю об этом пятне.

От­ве­тив так, она от­вер­ну­лась от нас и опять за­пер­лась в своей спальне.

На этот раз и я услы­шал, как услы­ша­ла пре­жде Пе­не­ло­па, что она за­ры­да­ла, лишь толь­ко оста­лась одна. Я не мог ре­шить­ся взгля­нуть на сы­щи­ка и взгля­нул на ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, ко­то­рый стоял ближе всех ко мне. Он ка­зал­ся еще более огор­чен­ным, неже­ли я, тем, что слу­чи­лось.

— Я го­во­рил вам, что тре­во­жусь за нее, — шеп­нул он, — те­перь вы по­ни­ма­е­те, по­че­му?

— Мисс Ве­рин­дер, ка­жет­ся, не в духе из-за про­па­жи ее ал­ма­за, — за­ме­тил сыщик, — это вещь цен­ная… Весь­ма есте­ствен­но.

Из­ви­не­ние, ко­то­рое я при­ду­мал за нее вчера (когда она за­бы­лась при ин­спек­то­ре Си­гр­э­ве), сде­лал за нее се­год­ня че­ло­век, не при­ни­мав­ший в ней та­ко­го уча­стия, как я, по­то­му что он был по­сто­рон­ним ей че­ло­ве­ком.

Хо­лод­ная дрожь про­бе­жа­ла по мне, — по­че­му, я тогда не знал; думаю, что в ту ми­ну­ту у меня, долж­но быть, мельк­ну­ло пер­вое по­до­зре­ние о новой мысли (и мысли ужас­ной), ко­то­рая по­яви­лась у сы­щи­ка Каффа, — лишь на ос­но­ва­нии того, что он усмот­рел в мисс Рэ­чель и услы­шал от нее при этом пер­вом их сви­да­нии.

— Язык мо­ло­дых девиц имеет свои осо­бен­но­сти, сэр, — про­дол­жал сыщик, об­ра­ща­ясь к ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну. — За­бу­дем о том, что про­изо­шло, и при­сту­пим прямо к делу. Бла­го­да­ря вам мы знаем, когда крас­ка вы­сох­ла. Те­перь оста­ет­ся узнать, когда в по­след­ний раз эту дверь ви­де­ли без пятна. У вас , по край­ней мере, есть го­ло­ва на пле­чах, и вы по­ни­ма­е­те, о чем я го­во­рю.

Ми­стер Фр­эн­клин по­ста­рал­ся успо­ко­ить­ся и с уси­ли­ем ото­рвал свои мысли от мисс Рэ­чель.

— Ка­жет­ся, я по­ни­маю. Чем более мы огра­ни­чим во­прос о вре­ме­ни, тем более мы огра­ни­чим поле ро­зыс­ков.

— Имен­но так, сэр, — от­ве­тил сыщик. — Вы смот­ре­ли на вашу ра­бо­ту в среду, после того, как кон­чи­ли ее?

Ми­стер Фр­эн­клин по­ка­чал го­ло­вой и от­ве­тил:

— Не помню.

— А вы, — об­ра­тил­ся сыщик Кафф ко мне.

— И я также не могу ска­зать, сэр.

— Кто был по­след­ним в этой ком­на­те ве­че­ром в среду?

— Я по­ла­гаю, мисс Рэ­чель, сэр.

— Или, может быть, ваша дочь, Бет­те­редж, — вме­шал­ся ми­стер Фр­эн­клин.

Он обер­нул­ся к ми­сте­ру Каффу и объ­яс­нил, что моя дочь была гор­нич­ной мисс Ве­рин­дер.

— Ми­стер Бет­те­редж, по­про­си­те вашу дочь сюда. По­стой­те, — ска­зал сыщик, от­во­дя меня к окну, где нас никто не мог услы­шать. — Си­гр­эв, — про­дол­жал он ше­по­том, — дал мне по­дроб­ный отчет о том, как он вел дело. Между про­чим, он, по сво­е­му соб­ствен­но­му при­зна­нию, рас­сер­дил всех слуг, а для меня очень важно по­ми­рить­ся с ними. Кла­няй­тесь от меня вашей до­че­ри и всем осталь­ным и ска­жи­те им, что, во-пер­вых, я не имею еще до­ка­за­тельств перед гла­за­ми, что алмаз был укра­ден; я толь­ко знаю, что алмаз про­пал. И во-вто­рых, об­ра­ще­ние мое к слу­гам за­клю­ча­ет­ся про­сто в том, чтобы про­сить их по­мочь мне.

Зная, какое дей­ствие про­из­ве­ло на жен­скую при­слу­гу за­пре­ще­ние, на­ло­жен­ное ин­спек­то­ром Си­гр­э­вом на их ком­на­ты, я по­спе­шил спро­сить:

— Могу ли я, ми­стер Кафф, ска­зать жен­щи­нам еще кое-что? Могу ли я им со­об­щить, что вы при­ка­за­ли им кла­нять­ся и ска­зать, что они сво­бод­но могут бе­гать по лест­ни­цам взад и впе­ред и за­гля­ды­вать в свои ком­на­ты, когда это им взду­ма­ет­ся?

— Мо­же­те, — ска­зал сыщик.

— Это их всех тот­час смяг­чит, сэр, — за­ме­тил я, — на­чи­ная с ку­хар­ки и кон­чая су­до­мой­кой.

— Сту­пай­те же и сде­лай­те это немед­лен­но, ми­стер Бет­те­редж.

Я сде­лал это менее чем в пять минут. Было толь­ко одно за­труд­не­ние, когда я дошел до спа­лен. Мне, как главе слуг, по­на­до­би­лось упо­тре­бить всю свою власть, чтобы удер­жать всю жен­скую при­слу­гу от по­пыт­ки вле­теть на­верх вслед за мной и Пе­не­ло­пой в ка­че­стве доб­ро­воль­ных сви­де­тель­ниц, го­ря­чо же­лав­ших по­мочь сы­щи­ку Каффу.

Сы­щи­ку, по-ви­ди­мо­му, по­нра­ви­лась Пе­не­ло­па. Он стал несколь­ко менее сух, и на лице его по­яви­лось точно такое же вы­ра­же­ние, какое было в то время, когда он при­ме­тил белую му­скат­ную розу в цвет­ни­ке. Вот по­ка­за­ние моей до­че­ри, взя­тое у нее сы­щи­ком. Она дала его, мне ка­жет­ся, очень мило, но ведь она вся в меня! В ней ни­че­го нет ма­те­рин­ско­го; слава богу, в ней ни­че­го нет ма­те­рин­ско­го!

Пе­не­ло­па по­ка­за­ла, что ее весь­ма за­ин­те­ре­со­ва­ла раз­ри­сов­ка двери и что она по­мо­га­ла сме­ши­вать крас­ки; она при­ме­ти­ла место под зам­ком, по­то­му что его рас­кра­ши­ва­ли по­след­ним; ви­де­ла его несколь­ко часов спу­стя без пятна; оста­ви­ла его в две­на­дцать часов ночи без пятна. Про­стив­шись со своей ба­рыш­ней в этот час в ее спальне, она слы­ша­ла, как часы про­би­ли в «бу­ду­а­ре»; она дер­жа­лась в это время за ручку раз­ри­со­ван­ной двери; знала, что крас­ка сыра (так как по­мо­га­ла сме­ши­вать крас­ки, как было выше ска­за­но); осо­бен­но ста­ра­лась по­это­му не до­тра­ги­вать­ся до двери; могла при­сяг­нуть, что по­до­бра­ла подол пла­тья, и что тогда не было на крас­ке пятна; не могла при­сяг­нуть, что ее пла­тье слу­чай­но не кос­ну­лось двери, когда она вы­хо­ди­ла; пом­ни­ла, какое пла­тье было на ней, по­то­му что оно было новое, по­да­рок мисс Рэ­чель; отец ее тоже пом­нил и тоже мог это под­твер­дить; он под­твер­дил это и сам при­нес пла­тье, быв­шее на ней в тот вечер; юбку по­на­до­би­лось рас­смат­ри­вать долго, ввиду об­шир­но­сти ее раз­ме­ров, и ни од­но­го пят­ныш­ка на ней нигде не ока­за­лось.

Потом сыщик стал рас­спра­ши­вать меня, нет ли у нас в доме боль­ших собак, ко­то­рые могли бы вбе­жать в ком­на­ту и раз­ма­зать крас­ку своим хво­стом.

Услы­шав, что это было невоз­мож­но, он по­слал за уве­ли­чи­тель­ным стек­лом и по­про­бо­вал раз­гля­деть пятно с его по­мо­щью. На крас­ке не вид­не­лось следа че­ло­ве­че­ской руки. Все ви­ди­мые при­зна­ки по­ка­зы­ва­ли, что крас­ка была раз­ма­за­на чьим-то пла­тьем. Тот, на ком было это пла­тье, судя по по­ка­за­ни­ям Пе­не­ло­пы и ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, чтоб сде­лать это пятно, дол­жен был на­хо­дить­ся в ком­на­те между по­лу­но­чью и тремя ча­са­ми утра в чет­верг.

До­ве­дя след­ствие до этого пунк­та, сыщик Кафф вспом­нил, что в ком­на­те еще на­хо­дит­ся ин­спек­тор Си­гр­эв, и, в на­зи­да­ние сво­е­му то­ва­ри­щу по служ­бе, сде­лал сле­ду­ю­щий вывод из про­из­ве­ден­но­го им след­ствия.

— Эти ваши пу­стя­ки, гос­по­дин ин­спек­тор, — ска­зал он, ука­зы­вая на пятно, — сде­ла­лись до­воль­но важ­ны­ми после того, как вы ви­де­ли их в по­след­ний раз.

В том по­ло­же­нии, в каком на­хо­дит­ся те­перь след­ствие, это пятно долж­но при­ве­сти к трем от­кры­ти­ям. Сле­ду­ет, во-пер­вых, узнать, есть ли в этом доме одеж­да, за­пач­кан­ная такою крас­кой. Во-вто­рых, вы­яс­нить, кому эта одеж­да при­над­ле­жит. В-тре­тьих, до­бить­ся объ­яс­не­ний от этой особы; по­че­му она была в этой ком­на­те и как сде­ла­ла это пятно между по­лу­но­чью и тремя ча­са­ми утра? Если эта особа не смо­жет дать удо­вле­тво­ри­тель­но­го объ­яс­не­ния, то вам неза­чем ис­кать да­ле­ко руку, по­хи­тив­шую алмаз. Я сде­лаю это сам, с ва­ше­го поз­во­ле­ния, а вас не стану боль­ше от­ры­вать от ваших го­род­ских за­ня­тий. Я вижу, что у вас здесь есть один из ваших под­чи­нен­ных. Оставь­те его мне на вся­кий слу­чай и поз­воль­те мне по­же­лать вам всего доб­ро­го.

Ува­же­ние ин­спек­то­ра Си­гр­э­ва к сы­щи­ку было ве­ли­ко, но ува­же­ние его к себе са­мо­му было еще боль­ше. Метко за­де­тый зна­ме­ни­тым Каф­фом, он от­ра­зил удар не менее ловко.

— До сих пор я воз­дер­жи­вал­ся от вы­ска­зы­ва­ния сво­е­го мне­ния, — ска­зал ин­спек­тор все тем же ни­сколь­ко не из­ме­нив­шим­ся во­ин­ствен­ным тоном. — Те­перь мне оста­ет­ся за­ме­тить, остав­ляя след­ствие в ваших руках, что из мухи очень легко сде­лать слона. Про­щай­те!

— Легко также со­всем не за­ме­тить мухи тем людям, ко­то­рые слиш­ком вы­со­ко за­ди­ра­ют го­ло­ву.

От­ве­тив на ком­пли­мент сво­е­го со­бра­та в таких вы­ра­же­ни­ях, сыщик Кафф от­вер­нул­ся от него и ото­шел к окну.

Ми­стер Фр­эн­клин и я ждали, что будет даль­ше. Сыщик стоял, за­су­нув руки в кар­ма­ны, гля­дел в окно и тихо на­сви­сты­вал про себя мотив: «По­след­няя лет­няя роза».

Позд­нее я за­ме­тил, что толь­ко этот свист вы­да­вал ра­бо­ту его мысли, шаг за шагом про­дви­гав­шей­ся к цели. «По­след­няя лет­няя роза», оче­вид­но, по­мо­га­ла ему и обод­ря­ла его. Ве­ро­ят­но, она чем-ни­будь со­от­вет­ство­ва­ла его ха­рак­те­ру, на­по­ми­ная ему, ви­ди­те ли, о лю­би­мых розах; и на­сви­сты­вал он эту пе­сен­ку на самый за­уныв­ный мотив.

По­сто­яв у окна ми­ну­ты две, сыщик дошел до се­ре­ди­ны ком­на­ты и оста­но­вил­ся в глу­бо­кой за­дум­чи­во­сти, устре­мив взгляд на спаль­ню мисс Рэ­чель. Через несколь­ко мгно­ве­ний он опом­нил­ся, кив­нул го­ло­вой, как бы го­во­ря: «Так будет лучше!», и, об­ра­тясь ко мне, изъ­явил же­ла­ние по­го­во­рить де­сять минут с моей гос­по­жой, как толь­ко ми­ле­ди смо­жет.

Вы­хо­дя из ком­на­ты с этим по­ру­че­ни­ем, я слы­шал, как ми­стер Фр­эн­клин задал сы­щи­ку во­прос, и оста­но­вил­ся на по­ро­ге двери вы­слу­шать ответ.

— Вы еще не до­га­ды­ва­е­тесь, — спро­сил ми­стер Фр­эн­клин, — кто украл алмаз?

— Никто не крал ал­ма­за, — от­ве­тил ми­стер Кафф.

Такой необык­но­вен­ный взгляд на дело за­ста­вил нас вздрог­нуть, и мы оба стали убе­ди­тель­но про­сить его объ­яс­нить, что он хотел этим ска­зать.

— По­до­жди­те немно­го, — от­ве­тил сыщик.


Глава 13


Я нашел ми­ле­ди в ее ка­би­не­те. Она вздрог­ну­ла, и на лице ее вы­ра­зи­лось неудо­воль­ствие, когда я за­ме­тил, что ми­стер Кафф же­ла­ет го­во­рить с нею.

— Неуже­ли я обя­за­на его при­нять? Не мо­же­те ли вы за­ме­нить меня, Га­б­ри­эль?

Мне это по­ка­за­лось непо­нят­ным, и, на­вер­ное, недо­уме­ние от­ра­зи­лось на моем лице. Ми­ле­ди со­бла­го­во­ли­ла объ­яс­нить­ся.

— Я боюсь, что мои нервы несколь­ко рас­стро­е­ны, — ска­за­ла она. — В этом лон­дон­ском по­ли­цей­ском есть что-то, вну­ша­ю­щее мне от­вра­ще­ние, — не знаю по­че­му. Я пред­чув­ствую, что он вне­сет рас­строй­ство и несча­стье в мой дом.

Очень глупо и очень несвой­ствен­но мне , но это так.

Я не знал, что ей от­ве­тить на это. Чем боль­ше я на­блю­дал сы­щи­ка Каффа, тем боль­ше он мне нра­вил­ся. Ми­ле­ди, вы­ска­зав­шись пе­ре­до мною, тот­час взяла себя в руки; как я уже го­во­рил вам, она была по при­ро­де жен­щи­ной вы­со­ко­го му­же­ства.

— Если необ­хо­ди­мо уви­деть­ся с ним, де­лать нече­го, — ска­за­ла она, — но я не могу ре­шить­ся уви­деть­ся с ним на­едине. При­ве­ди­те его сюда, Га­б­ри­эль, и оста­вай­тесь здесь все время, пока оста­нет­ся он.

Это был пер­вый при­ступ миг­ре­ни у моей гос­по­жи с тех самых пор, как она еще была мо­ло­дою де­вуш­кой. Я во­ро­тил­ся в «бу­ду­ар». Ми­стер Фр­эн­клин вышел в сад к ми­сте­ру Год­ф­ри, время отъ­ез­да ко­то­ро­го при­бли­жа­лось. Сыщик Кафф и я про­шли прямо в ком­на­ту моей ба­ры­ни.

Уве­ряю вас, ми­ле­ди чу­точ­ку по­блед­не­ла, когда уви­де­ла его. Од­на­ко она овла­де­ла собою и спро­си­ла сы­щи­ка, не имеет ли он че­го-ли­бо про­тив моего при­сут­ствия в ком­на­те. По доб­ро­те своей она при­ба­ви­ла, что я не толь­ко ее ста­рый слуга, но на­деж­ный со­вет­чик, и что во всем, от­но­ся­щем­ся к до­маш­ним делам, она при­вык­ла со мною со­ве­то­вать­ся. Сыщик веж­ли­во от­ве­тил, что смот­рит на мое при­сут­ствие как на по­мощь, по­то­му что он дол­жен ска­зать кое-что о слу­гах во­об­ще, и нашел уже мою опыт­ность в этом от­но­ше­нии по­лез­ною для себя. Ми­ле­ди ука­за­ла на два стула, и мы немед­лен­но при­сту­пи­ли к со­ве­ща­нию.

— Я уже со­ста­вил свое мне­ние об этом деле, — начал сыщик Кафф. — Прошу у вас, ми­ле­ди, поз­во­ле­ния оста­вить его пока при себе. А сей­час я дол­жен упо­мя­нуть о том, что нашел на­вер­ху, в го­сти­ной мисс Ве­рин­дер, и чем решил — с ва­ше­го поз­во­ле­ния, ми­ле­ди, — за­нять­ся пре­жде всего.

Он рас­ска­зал о пятне на двери и о сде­лан­ном им вы­во­де, ко­то­рый толь­ко что, лишь в менее по­чти­тель­ных вы­ра­же­ни­ях, со­об­щил ин­спек­то­ру Си­гр­э­ву.

— Одно несо­мнен­но, — до­ба­вил он в за­клю­че­ние, — алмаз про­пал из ящика шкап­чи­ка. Несо­мнен­но также и дру­гое: следы от пятна на двери долж­ны на­хо­дить­ся на одеж­де, при­над­ле­жа­щей ко­му-ни­будь в этом доме. Мы долж­ны отыс­кать эту одеж­ду, пре­жде чем сде­ла­ем сле­ду­ю­щий шаг.

— Это при­ве­дет, ве­ро­ят­но, к от­кры­тию вора? — спро­си­ла моя гос­по­жа.

— Из­ви­ни­те, ми­ле­ди, — я не го­во­рю, что алмаз укра­ден. Я толь­ко го­во­рю сей­час, что алмаз про­пал . Если най­дет­ся за­пач­кан­ная одеж­да, то это может по­ве­сти к отыс­ка­нию ал­ма­за.

Ми­ле­ди по­смот­ре­ла на меня.

— По­нят­но ли вам это? — спро­си­ла она.

— Сыщик Кафф по­ни­ма­ет, ми­ле­ди, — от­ве­тил я.

— Каким же об­ра­зом вы со­би­ра­е­тесь отыс­кать за­пач­кан­ное пла­тье? — спро­си­ла гос­по­жа моя, опять об­ра­ща­ясь к сы­щи­ку. — Стыд­но ска­зать, но сун­ду­ки и ком­на­ты моих доб­рых слуг, много лет жи­ву­щих у меня, уже были обыс­ка­ны пер­вым сле­до­ва­те­лем. Я не могу и не хочу поз­во­лить оскорб­лять их вто­рич­но!

Вот это так гос­по­жа! Вот это так жен­щи­на, един­ствен­ная на де­сять тысяч!

— На это я и хотел об­ра­тить вни­ма­ние ва­ше­го си­я­тель­ства, — ото­звал­ся сыщик. — Пер­вый сле­до­ва­тель при­чи­нил много вреда след­ствию, дав по­нять слу­гам, что он по­до­зре­ва­ет их. Если я дам им повод ду­мать, что их по­до­зре­ва­ют во вто­рой раз, неиз­вест­но, какие еще пре­пят­ствия будут они нам чи­нить, осо­бен­но жен­щи­ны. А между тем сун­ду­ки их долж­ны быть обыс­ка­ны опять, — по той про­стой при­чине, что пер­вый осмотр имел в виду алмаз, а вто­рой будет иметь в виду за­пач­кан­ное пла­тье. Я со­вер­шен­но со­гла­сен с вами, ми­ле­ди, что сле­ду­ет по­ща­дить чув­ства слуг. Но я также со­вер­шен­но убеж­ден, что гар­де­роб слуг дол­жен быть обыс­кан.

Мы были, по-ви­ди­мо­му, в ту­пи­ке. Ми­ле­ди вы­ска­за­ла это в вы­ра­же­ни­ях более изыс­кан­ных, чем я.

— Мне при­шел в го­ло­ву план, раз­ре­ша­ю­щий это за­труд­не­ние, — ска­зал сыщик Кафф. — Если вы, ми­ле­ди, со­гла­си­тесь на него, я на­ме­рен объ­явить об этом слу­гам.

— Жен­щи­ны сей­час же во­об­ра­зят, что их опять по­до­зре­ва­ют, — пре­рвал я его.

— Не во­об­ра­зят, ми­стер Бет­те­редж, — от­ве­тил сыщик, — не во­об­ра­зят, если я скажу им, что буду обыс­ки­вать гар­де­роб всех , — на­чи­ная с ми­ле­ди и тех, кто но­че­вал в доме в среду. Это про­стая фор­маль­ность, — при­ба­вил он, взгля­нув ис­ко­са на мою гос­по­жу, — но слу­жан­ки по­ду­ма­ют, что их ста­вят на­равне с гос­по­да­ми, и вме­сто того чтобы ме­шать след­ствию, со­чтут за честь со­дей­ство­вать ему.

Я дол­жен был при­знать, что он прав. Ми­ле­ди, когда про­шло ее изум­ле­ние, также это при­зна­ла.

— Вы уве­ре­ны, что такой обыск нужен? — спро­си­ла она.

— Это крат­чай­ший путь к цели из всех, какие я вижу, ми­ле­ди.

Гос­по­жа моя вста­ла, чтобы по­зво­нить гор­нич­ной.

— Мы по­го­во­рим со слу­га­ми, как толь­ко ключи от моего гар­де­роба будут в ваших руках.

Сыщик Кафф оста­но­вил ее неожи­дан­ным во­про­сом:

— Не лучше ли нам пре­жде убе­дить­ся в со­гла­сии на это дру­гих дам и джентль­ме­нов, на­хо­дя­щих­ся в доме?

— Един­ствен­ная дру­гая дама в доме — мисс Ве­рин­дер, — от­ве­ти­ла моя гос­по­жа с удив­ле­ни­ем. — Един­ствен­ные джентль­ме­ны — мои пле­мян­ни­ки, ми­стер Блэк и ми­стер Эбль­у­айт. Нече­го опа­сать­ся от­ка­за с их сто­ро­ны!

Я на­пом­нил ми­ле­ди, что ми­стер Год­ф­ри уез­жа­ет. Не успел я про­из­не­сти эти слова, как ми­стер Год­ф­ри сам по­сту­чал­ся в дверь, чтобы про­стить­ся; вслед за ним при­шел и ми­стер Фр­эн­клин, со­би­рав­ший­ся про­во­дить его до стан­ции.

Ми­ле­ди объ­яс­ни­ла им наше за­труд­не­ние. Ми­стер Год­ф­ри тот­час его решил. Он крик­нул Са­мю­э­лю в окно, чтобы тот опять внес на­верх его че­мо­дан, а потом сам отдал ключ сы­щи­ку Каффу.

— Мои вещи можно пе­ре­слать ко мне в Лон­дон, — ска­зал он, — когда кон­чит­ся след­ствие.

Сыщик при­нял ключи с при­ли­че­ству­ю­щим из­ви­не­ни­ем:

— Мне жаль, что я ввожу вас в хло­по­ты, сэр, из-за пу­стой фор­маль­но­сти, но при­мер гос­под при­ми­рит и при­слу­гу с обыс­ком.

Ми­стер Год­ф­ри с боль­шим чув­ством про­стил­ся с ми­ле­ди, прося ее пе­ре­дать его по­чте­ние мисс Рэ­чель, в вы­ра­же­ни­ях, до­ка­зы­вав­ших, что он не при­ни­ма­ет ее «нет» за окон­ча­тель­ный отказ и на­ме­рен снова по­сва­тать­ся к ней при пер­вом удоб­ном слу­чае. Ми­стер Фр­эн­клин, уходя вслед за своим ку­зе­ном, со­об­щил сы­щи­ку, что все его вещи го­то­вы для осмот­ра и что все при­над­ле­жа­щее ему ни­ко­гда не за­пи­ра­ет­ся. Сыщик Кафф изъ­явил ему свою при­зна­тель­ность. За­меть­те, что план его был при­нят с чрез­вы­чай­ной го­тов­но­стью как ми­ле­ди, так и ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном и ми­сте­ром Год­ф­ри.

Оста­лось толь­ко по­лу­чить со­гла­сие мисс Рэ­чель, пре­жде чем со­звать слуг и на­чать по­ис­ки за­пач­кан­но­го пла­тья.

Необъ­яс­ни­мое от­вра­ще­ние ми­ле­ди к сы­щи­ку как будто еще уси­ли­лось после их ухода.

— Если я при­шлю вам ключи мисс Ве­рин­дер, — ска­за­ла она, — по­ла­гаю, вам пока ни­че­го более от меня не нужно?

— Прошу из­ви­не­ния у вас, ми­ле­ди, — ска­зал ми­стер Кафф. — Пре­жде чем мы нач­нем, мне хо­те­лось бы за­гля­нуть в бе­лье­вую книгу, где за­пи­сы­ва­ет­ся на­тель­ное белье. За­пач­кан­ная одеж­да, может быть, от­но­сит­ся к белью. Если эти по­ис­ки не при­ве­дут ни к чему, я по­про­шу со­об­щить мне обо всем белье, на­хо­дя­щем­ся в доме, и обо всем белье, от­дан­ном в стир­ку; если ка­кой-ни­будь вещи недо­ста­нет, можно будет пред­по­ло­жить, что имен­но на ней оста­лась крас­ка и что эта вещь с умыс­лом при­пря­та­на вчера или се­год­ня тем лицом, ко­то­ро­му она при­над­ле­жит. Ин­спек­тор Си­гр­эв, — при­ба­вил Кафф, обер­нув­шись ко мне, — об­ра­тил вни­ма­ние слу­жа­нок на пятно, когда они стол­пи­лись в ком­на­те в чет­верг утром. Может быть , ми­стер Бет­те­редж, и это ока­жет­ся одною из мно­го­чис­лен­ных оши­бок ин­спек­то­ра Си­гр­э­ва.

Ми­ле­ди ве­ле­ла мне по­зво­нить и при­ка­зать при­не­сти бе­лье­вую книгу. Она оста­ва­лась с нами до тех пор, пока не при­нес­ли эту книгу, на тот слу­чай, если б, про­смот­рев ее, сыщик Кафф опять за­хо­тел спро­сить о чем-ни­будь.

Книгу для за­пи­си белья при­нес­ла Ро­зан­на Спир­ман. Эта де­вуш­ка при­ш­ла к зав­тра­ку страш­но блед­ная и рас­стро­ен­ная, но, оче­вид­но, до­ста­точ­но опра­вив­ша­я­ся от сво­е­го вче­раш­не­го нездо­ро­вья, чтобы при­нять­ся за ра­бо­ту.

Сыщик Кафф при­сталь­но вгля­дел­ся в нашу вто­рую слу­жан­ку и в ее лицо, когда она вошла, и в ее урод­ли­вое плечо, когда она вышла.

— Име­е­те ли вы еще что-ни­будь ска­зать мне? — спро­си­ла ми­ле­ди с нетер­пе­ни­ем, желая по­ско­рее осво­бо­дить­ся от об­ще­ства сы­щи­ка.

Зна­ме­ни­тый Кафф от­крыл книгу, разо­брал­ся в ней в пол­ми­ну­ты и опять за­крыл ее.

— Я осме­люсь обес­по­ко­ить вас, ми­ле­ди, толь­ко одним во­про­сом, — ска­зал он. — Мо­ло­дая жен­щи­на, ко­то­рая при­нес­ла сюда эту книгу, слу­жит у вас так же давно, как и дру­гие слуги?

— По­че­му вы об этом спра­ши­ва­е­те?

— По­то­му что, когда я видел ее в по­след­ний раз, она си­де­ла в тюрь­ме за во­ров­ство.

После этого ни­че­го не оста­ва­лось, как ска­зать ему всю прав­ду. Гос­по­жа моя рас­про­стра­ни­лась о хо­ро­шем по­ве­де­нии Ро­зан­ны в ее доме и упо­мя­ну­ла, что над­зи­ра­тель­ни­ца ис­пра­ви­тель­но­го дома была о ней са­мо­го луч­ше­го мне­ния.

— На­де­юсь, вы не по­до­зре­ва­е­те ее? — в за­клю­че­ние и очень се­рьез­но при­ба­ви­ла ми­ле­ди.

— Я уже го­во­рил вам, ми­ле­ди, что до на­сто­я­ще­го вре­ме­ни ни­ко­го в доме не по­до­зре­ваю в во­ров­стве.

После этого от­ве­та ми­ле­ди вста­ла, чтобы от­пра­вить­ся на­верх, за клю­ча­ми мисс Рэ­чель. Ми­стер Кафф опе­ре­дил меня, по­спеш­но от­крыв перед нею дверь и от­ве­сив ей низ­кий по­клон. Ми­ле­ди за­дро­жа­ла, про­хо­дя мимо него.

Мы ждали, ждали, а клю­чей все не было. Сыщик Кафф не сде­лал мне ни­ка­ко­го за­ме­ча­ния. Он об­ра­тил к окну свое ме­лан­хо­ли­че­ское лицо, за­су­нул в кар­ма­ны свои ху­до­ща­вые руки и уныло на­сви­сты­вал про себя «По­след­нюю лет­нюю розу».

На­ко­нец вошел Са­мю­эль, но не с клю­ча­ми, а с за­пис­кой ко мне. Я нелов­ко и с тру­дом надел очки, чув­ствуя, что уны­лые глаза сы­щи­ка неот­ступ­но устрем­ле­ны на меня.

На клоч­ке бу­ма­ги рукою ми­ле­ди были на­пи­са­ны три строч­ки ка­ран­да­шом. Она со­об­ща­ла мне, что мисс Рэ­чель на­о­трез от­ка­за­лась по­ка­зать свой гар­де­роб.

Я понял неже­ла­ние ми­ле­ди встре­тить­ся с сы­щи­ком Каф­фом после по­доб­но­го от­ве­та ее до­че­ри. Не будь я слиш­ком стар для юно­ше­ской кон­фуз­ли­во­сти, мне ка­жет­ся, я по­крас­нел бы от мысли, что дол­жен на него взгля­нуть.

— Из­ве­стие о клю­чах мисс Ве­рин­дер? — спро­сил сыщик.

— Ба­рыш­ня не со­гла­ша­ет­ся на обыск сво­е­го гар­де­роба.

— А!

Голос его не был под­чи­нен такой со­вер­шен­ной дис­ци­плине, как его лицо.

Когда он ска­зал: «А!» — это было ска­за­но тоном че­ло­ве­ка, ко­то­рый услы­шал то, что ожи­дал услы­шать. Он и рас­сер­дил и ис­пу­гал меня, — по­че­му, ска­зать не могу, но это было так.

— От обыс­ка при­дет­ся от­ка­зать­ся? — спро­сил я.

— Да, — от­ве­тил Кафф, — от обыс­ка при­дет­ся от­ка­зать­ся, по­то­му что ваша ба­рыш­ня не со­гла­ша­ет­ся под­верг­нуть­ся ему на­равне с дру­ги­ми. Мы долж­ны или осмот­реть все гар­де­робы в доме, или не осмат­ри­вать ни од­но­го. По­шли­те че­мо­дан ми­сте­ра Эбль­у­ай­та в Лон­дон с пер­вым же по­ез­дом, а книгу для белья воз­вра­ти­те с моим по­кло­ном и бла­го­дар­но­стью мо­ло­дой жен­щине, ко­то­рая при­нес­ла ее.

Он по­ло­жил книгу на стол и, вынув пе­ро­чин­ный ножик, стал чи­стить себе ногти.

— Вы, ка­жет­ся, не очень об­ма­ну­лись в своих ожи­да­ни­ях? — спро­сил я.

— Да, — от­ве­тил сыщик Кафф, — не очень.

Я по­ста­рал­ся за­ста­вить его объ­яс­нить­ся.

— Зачем же мисс Рэ­чель пре­пят­ство­вать вам? — спро­сил я. — Ка­жет­ся, ее ин­те­ре­сы тре­бу­ют, чтобы она вам по­мо­га­ла.

— По­до­жди­те немнож­ко, ми­стер Бет­те­редж, по­до­жди­те немнож­ко.

Го­ло­вы по­ум­нее моей могли бы по­нять смысл его слов. Или че­ло­век, менее при­вя­зан­ный к Рэ­чель, чем я, мог бы ви­деть, куда он метит. От­вра­ще­ние ми­ле­ди к нему могло озна­чать, — как я понял уже впо­след­ствии, — что она ви­де­ла, куда он метил.

— Что же те­перь де­лать? — спро­сил я.

Сыщик Кафф кон­чил чи­стить ногти, по­смот­рел на них ми­ну­ту с ме­лан­хо­ли­че­ским ин­те­ре­сом и спря­тал свой пе­ро­чин­ный ножик.

— Пой­дем­те, — ска­зал он, — по­гля­дим на розы.


Глава 14


Бли­жай­ший путь из ка­би­не­та ми­ле­ди в сад вел через из­вест­ный вам ку­стар­ник. Для того чтобы вы лучше по­ня­ли даль­ней­шее, я дол­жен при­ба­вить, что до­рож­ка в ку­стар­ни­ке была из­люб­лен­ной про­гул­кой ми­сте­ра Фр­эн­кли­на.

Когда он ис­че­зал из дома и его нигде не могли найти, мы обык­но­вен­но на­хо­ди­ли его там.

Надо при­знать­ся, чи­та­тель, я до­воль­но упря­мый ста­рик. Чем упор­нее сыщик Кафф скры­вал от меня свои мысли, тем упор­нее ста­рал­ся я в них про­ник­нуть.

Когда мы свер­ну­ли в ку­стар­ник, я по­пы­тал­ся про­ве­сти его дру­гим спо­со­бом.

— При на­сто­я­щем по­ло­же­нии вещей, — ска­зал я, — на вашем месте я стал бы в тупик.

— При на­сто­я­щем по­ло­же­нии вещей, — от­ве­тил Кафф, — на моем месте вы при­шли бы к вы­во­ду, ко­то­рый уни­что­жил бы вся­кое со­мне­ние. Оста­вим этот вывод пока в сто­роне, ми­стер Бет­те­редж. Я при­вел вас сюда не за тем, чтобы вы под­ка­пы­ва­лись под меня, как бар­сук; я при­вел вас сюда для того, чтобы по­лу­чить от вас неко­то­рые све­де­ния. Ко­неч­но, вы могли бы со­об­щить их мне и в доме. Но двери и слу­ша­те­ли вза­им­но при­тя­ги­ва­ют друг друга, и люди моей про­фес­сии ино­гда имеют по­лез­ное для здо­ро­вья при­стра­стие к све­же­му воз­ду­ху.

Немыс­ли­мо было про­ве­сти этого че­ло­ве­ка. Я усту­пил и стал тер­пе­ли­во, на­сколь­ко мог, ожи­дать, что по­сле­ду­ет даль­ше.

— Не будем вни­кать в при­чи­ны по­ве­де­ния вашей ба­рыш­ни, — про­дол­жал сыщик, — по­жа­ле­ем толь­ко, что она от­ка­зы­ва­ет­ся мне по­мочь, по­то­му что, по­сту­пая так, она де­ла­ет след­ствие более труд­ным, чем оно могло бы быть.

Мы долж­ны те­перь по­ста­рать­ся без ее по­мо­щи раз­ре­шить тайну пятна, ко­то­рое, верь­те моему слову, яв­ля­ет­ся также и тай­ной ал­ма­за. Я решил по­ви­дать слуг и ис­сле­до­вать их мысли и по­ступ­ки, ми­стер Бет­те­редж, вме­сто того чтобы обыс­ки­вать их гар­де­робы. Од­на­ко, пре­жде чем при­сту­пить к этому, я хотел бы за­дать вам два во­про­са. Вы че­ло­век на­блю­да­тель­ный; ска­жи­те, не за­ме­ти­ли ли вы ка­кой-ни­будь стран­но­сти в ком-ли­бо из слуг, — кроме, ра­зу­ме­ет­ся, весь­ма есте­ствен­но­го ис­пу­га и вол­не­ния, — после того, как об­на­ру­жи­лась про­па­жа ал­ма­за? Не было ли между ними ка­кой-ни­будь осо­бен­ной ссоры? На­при­мер, не рас­сер­дил­ся ли кто-ни­будь со­вер­шен­но неожи­дан­но? Или не за­не­мог ли вдруг?

Я вспом­нил о вне­зап­ной бо­лез­ни Ро­зан­ны Спир­ман за вче­раш­ним обе­дом, но не успел от­ве­тить, как сыщик вдруг уста­вил­ся на ку­стар­ник и про­бор­мо­тал про себя:

— Ага!

— Что слу­чи­лось? — спро­сил я.

— Опять при­ступ рев­ма­тиз­ма, — от­ве­тил сыщик гром­ким го­ло­сом, слов­но желая, чтобы нас услы­ша­ло тре­тье лицо. — Долж­но быть, к пе­ре­мене по­го­ды.

Еще несколь­ко шагов, и мы очу­ти­лись у дома. Круто по­вер­нув на­пра­во, мы вышли на тер­ра­су и спу­сти­лись по сту­пень­кам в ниж­ний сад. Сыщик Кафф оста­но­вил­ся на от­кры­том месте, от­ку­да все хо­ро­шо было видно на боль­шом рас­сто­я­нии.

— Неве­ро­ят­но, чтобы эта мо­ло­дая де­вуш­ка, Ро­зан­на Спир­ман, с такой на­руж­но­стью имела лю­бов­ни­ка, — ска­зал он, — но в ин­те­ре­сах этой де­вуш­ки я дол­жен спро­сить у вас сей­час, не об­за­ве­лась ли она, бед­няж­ка, обо­жа­те­лем, по при­ме­ру осталь­ных?

Что озна­чал его во­прос при дан­ных об­сто­я­тель­ствах? Вме­сто от­ве­та я вы­та­ра­щил на него глаза.

— Дело в том, что я при­ме­тил Ро­зан­ну Спир­ман, пря­тав­шу­ю­ся в ку­стах, когда мы про­хо­ди­ли мимо, — ска­зал сыщик.

— Это когда вы ска­за­ли «ага»?

— Да, когда я ска­зал «ага». Если у нее есть обо­жа­тель, такое по­ве­де­ние не озна­ча­ет ни­че­го. Если же нет, то, при на­сто­я­щем по­ло­же­нии дел в доме, это крайне по­до­зри­тель­но, и, как мне ни жаль, я буду вы­нуж­ден дей­ство­вать со­от­вет­ству­ю­щим об­ра­зом.

Что мог я ему ска­зать? Я знал, что ку­стар­ник был лю­би­мой про­гул­кой ми­сте­ра Фр­эн­кли­на; я знал, что, по всей ве­ро­ят­но­сти, он пой­дет по этой до­ро­ге, воз­вра­ща­ясь со стан­ции; я знал, что Пе­не­ло­па не раз за­ста­ва­ла тут свою по­дру­гу и все­гда уве­ря­ла меня, что Ро­зан­на хо­те­ла при­влечь к себе вни­ма­ние ми­сте­ра Фр­эн­кли­на. Если дочь моя права, Ро­зан­на могла тут под­жи­дать воз­вра­ще­ния ми­сте­ра Фр­эн­кли­на как раз в то время, когда сыщик за­ме­тил ее, Я был по­став­лен перед труд­ным вы­бо­ром — или упо­мя­нуть о фан­та­зи­ях Пе­не­ло­пы, как о своих соб­ствен­ных, или предо­ста­вить несчаст­ной де­вуш­ке по­стра­дать от по­след­ствий, от очень се­рьез­ных по­след­ствии, воз­бу­див по­до­зре­ния сы­щи­ка Каффа. Из чи­сто­го со­стра­да­ния к де­вуш­ке — кля­нусь че­стью и душою, из чи­сто­го со­стра­да­ния к де­вуш­ке — я дал сы­щи­ку необ­хо­ди­мые объ­яс­не­ния и ска­зал ему, что Ро­зан­на имела неосмот­ри­тель­ность влю­бить­ся в ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка.

Ин­спек­тор Кафф не сме­ял­ся ни­ко­гда. В тех немно­гих слу­ча­ях, когда что-ни­будь ка­за­лось ему за­бав­ным, углы его губ слег­ка кри­ви­лись, и толь­ко.

Они слег­ка по­кри­ви­лись и сей­час.

— Не лучше ли было бы вам ска­зать, что она имела неосмот­ри­тель­ность ро­дить­ся без­об­раз­ной и слу­жан­кой? — спро­сил он. — Влю­бить­ся в джентль­ме­на с на­руж­но­стью и об­ра­ще­ни­ем ми­сте­ра Фр­эн­кли­на ка­жет­ся мне не самым боль­шим су­ма­сброд­ством в ее по­ве­де­нии. Од­на­ко я рад, что все вы­яс­ни­лось. Как-то легче на душе, когда хоть ка­кая-ни­будь за­гад­ка раз­ре­ша­ет­ся. Да, я со­хра­ню ото в тайне, ми­стер Бет­те­редж. Я люблю об­ра­щать­ся нежно с че­ло­ве­че­ски­ми неду­га­ми, хоть мне в моей про­фес­сии не так уж часто пред­став­ля­ет­ся такой слу­чай. Вы ду­ма­е­те, ми­стер. Фр­эн­клин Блэк не по­до­зре­ва­ет о склон­но­сти этой де­вуш­ки? По­верь­те, он ско­ре­хонь­ко узнал бы о ней, будь де­вуш­ка недур­на собой. Некра­си­вым жен­щи­нам плохо жи­вет­ся на этом свете; будем на­де­ять­ся, что они по­лу­чат на­гра­ду на том. А у вас пре­ми­лень­кий сад, и как хо­ро­шо со­дер­жит­ся луг! По­смот­ри­те сами, на­сколь­ко кра­си­вей ка­жут­ся цветы, когда их окру­жа­ет трава, а не песок. Нет, бла­го­да­рю. Я не сорву розу. У меня болит серд­це, когда их сры­ва­ют со стеб­лей, так же, как у вас болит серд­це, когда что-ни­будь нелад­но в люд­ской. Вы не за­ме­ти­ли что-ни­будь необыч­ное для вас в слу­гах, когда узна­ли о про­па­же ал­ма­за?

До сих пор я дер­жал себя очень от­кро­вен­но с сы­щи­ком Каф­фом. Но вкрад­чи­вость, с какою он вто­рич­но об­ра­тил­ся ко мне с этим во­про­сом, за­ста­ви­ла меня быть осто­рож­нее. Ска­зать по­про­сту, меня вовсе не ра­до­ва­ла мысль по­мо­гать его ро­зыс­кам, если эти ро­зыс­ки при­во­ди­ли его, слов­но змею, пол­зу­щую в траве, к моим то­ва­ри­щам — слу­гам.

— Я ни­че­го не за­ме­тил, — ска­зал я, — кроме того, что все мы рас­те­ря­лись, вклю­чая и меня са­мо­го.

— О! — ска­зал сыщик. — И вы ни­че­го боль­ше не име­е­те мне ска­зать, не так ли?

Я от­ве­тил с невоз­му­ти­мой фи­зио­но­ми­ей (льщу себя этой мыс­лью):

— Ни­че­го.

Уны­лые глаза сы­щи­ка Каффа при­сталь­но уста­ви­лись мне в лицо.

— Ми­стер Бет­те­редж, — ска­зал он, — поз­воль­те по­жать вам руку. Я чрез­вы­чай­но вас по­лю­бил.

По­че­му он вы­брал имен­но эту ми­ну­ту, когда я об­ма­нул его, чтоб вы­ска­зать мне свое рас­по­ло­же­ние, по­нять но могу. Но, ра­зу­ме­ет­ся, я несколь­ко воз­гор­дил­ся, не на шутку воз­гор­дил­ся тем, что на­ко­нец-то про­вел зна­ме­ни­то­го Каффа!

Мы вер­ну­лись домой, Кафф по­про­сил от­ве­сти ему для до­про­са осо­бую ком­на­ту, а потом при­сы­лать туда слуг, жи­ву­щих в доме, од­но­го за дру­гим, по по­ряд­ку их зва­ния, от пер­во­го до по­след­не­го.

Я при­вел сы­щи­ка Каффа в свою соб­ствен­ную ком­на­ту, а потом со­звал всех слуг в пе­ред­нюю. Ро­зан­на Спир­ман при­ш­ла вме­сте с дру­ги­ми, такая же, как все­гда. Она была в своем роде не менее опыт­на, неже­ли сыщик, и, я по­до­зре­ваю, слы­ша­ла в ку­стар­ни­ке, как он рас­спра­ши­вал меня о слу­гах во­об­ще, пре­жде чем уви­дел ее. Но по лицу ее нель­зя было и до­га­дать­ся, что она пом­нит о су­ще­ство­ва­нии та­ко­го места, как наш ку­стар­ник.

Я от­прав­лял к сы­щи­ку одну слу­жан­ку за дру­гой, как мне было ве­де­но.

Ку­хар­ка пер­вая вошла в су­ди­ли­ще, дру­ги­ми сло­ва­ми — в мою ком­на­ту. Она оста­ва­лась там очень недол­го. Вы­во­дом ее было, когда она вышла:

— Сыщик Кафф не в духе, но сыщик Кафф на­сто­я­щий джентль­мен.

Вслед за нею от­пра­ви­лась гор­нич­ная ми­ле­ди. Оста­ва­лась она го­раз­до доль­ше. За­клю­че­ни­ем ее было, когда она вышла:

— Если сыщик Кафф не верит сло­вам по­ря­доч­ной жен­щи­ны, то он мог бы, по край­ней мере, оста­вить свое мне­ние при себе!

Потом от­пра­ви­лась Пе­не­ло­па. Оста­ва­лась ми­ну­ты две, не боль­ше.

До­не­се­ние:

— Сы­щи­ка Каффа очень жаль; долж­но быть, он в мо­ло­до­сти был несчаст­лив в любви, ба­тюш­ка.

После Пе­не­ло­пы пошла стар­шая слу­жан­ка. Оста­ва­лась, как и гор­нич­ная ми­ле­ди, до­воль­но долго. Вывод:

— Я по­сту­пи­ла к ми­ле­ди не затем, чтобы ка­кой-ни­будь по­ли­цей­ский по­до­зре­вал меня в глаза.

Потом пошла Ро­зан­на Спир­ман. Оста­ва­лась доль­ше всех. Ни­ка­ко­го вы­во­да — мерт­вое мол­ча­ние и блед­ные, как смерть, губы. Са­мю­эль, лакей, пошел вслед за Ро­зан­ной. Оста­вал­ся ми­ну­ты две. До­не­се­ние:

— Стыд­но долж­но быть тому, кто чи­стит са­по­ги ми­сте­ру Каффу.

Нанси, су­до­мой­ка, пошла по­след­ней; оста­ва­лась ми­ну­ты две. До­не­се­ние:

— У сы­щи­ка есть серд­це, он не на­сме­ха­ет­ся, ми­стер Бет­те­редж, над бед­ной ра­бо­тя­щей де­вуш­кой.

От­пра­вив­шись в су­ди­ли­ще, когда все уже было за­кон­че­но, узнать, не будет ли мне ка­ких-ни­будь новых при­ка­за­ний, я нашел сы­щи­ка гля­дя­щим в окно и на­сви­сты­ва­ю­щим «По­след­нюю лет­нюю розу».

— На­бре­ли на что-ни­будь, сэр? — спро­сил я.

— Если Ро­зан­на Спир­ман от­про­сит­ся из дому, — ска­зал сыщик, — от­пу­сти­те ее, бед­няж­ку, но спер­ва дайте мне знать.

Уж лучше было бы мне про­мол­чать о Ро­занне и ми­сте­ре Фр­эн­клине. Было ясно, что несчаст­ная де­вуш­ка воз­бу­ди­ла по­до­зре­ния сы­щи­ка Каффа, несмот­ря на все мои ста­ра­ния не до­пу­стить этого.

— На­де­юсь, вы не счи­та­е­те Ро­зан­ну при­част­ной к про­па­же ал­ма­за? — осме­лил­ся я спро­сить.

Углы ме­лан­хо­ли­че­ских губ Каффа ис­кри­ви­лись, и он при­сталь­но по­смот­рел мне в лицо.

— Я думаю, лучше будет не го­во­рить вам ни­че­го, ми­стер Бет­те­редж, — ска­зал он, — а иначе вы, по­жа­луй, рас­стро­и­тесь.

Я усо­мнил­ся: уж точно ли уда­лось мне тогда, в саду, про­ве­сти зна­ме­ни­то­го Каффа. К моему об­лег­че­нию, нас пре­рвал стук в дверь, и при­шло из­ве­стие ку­хар­ки: Ро­зан­на Спир­ман от­про­си­лась выйти, по все­гдаш­ней своей при­чине: болит го­ло­ва и хо­чет­ся по­ды­шать све­жим воз­ду­хом.

По знаку сы­щи­ка я ска­зал:

— Пусть ее идет.

— Где у вас выход для при­слу­ги? — спро­сил он, едва мы оста­лись одни.

Я по­ка­зал ему его.

— За­при­те дверь вашей ком­на­ты, — про­го­во­рил сыщик, — и если кто-ни­будь спро­сит обо мне, ска­жи­те, что я сижу здесь и раз­мыш­ляю.

Он опять скри­вил углы губ и исчез.

Остав­шись один, я по­чув­ство­вал силь­ней­шее лю­бо­пыт­ство, под­толк­нув­шее меня са­мо­лич­но за­нять­ся ро­зыс­ка­ми.

Было ясно, что по­до­зре­ния сы­щи­ка Каффа были воз­буж­де­ны от­ве­та­ми слуг на до­про­се. А между тем две слу­жан­ки (кроме самой Ро­зан­ны), оста­вав­ши­е­ся на до­про­се доль­ше дру­гих, — гор­нич­ная ми­ле­ди и гор­нич­ная по дому, — были из самых ярых го­ни­тель­ниц несчаст­ной де­вуш­ки. Придя к этому за­клю­че­нию, я будто слу­чай­но за­гля­нул в люд­скую, уви­дел, что там про­ис­хо­дит чае­пи­тие, и тот­час на него на­про­сил­ся.

На­деж­да моя найти со­юз­ни­ка в чай­ни­ке оправ­да­лась. Менее чем через пол­ча­са я знал столь­ко же, сколь­ко сам сыщик.

Ни гор­нич­ная ми­ле­ди, ни пер­вая гор­нич­ная по дому не по­ве­ри­ли вче­раш­ней бо­лез­ни Ро­зан­ны. Эти две чер­тов­ки — прошу про­ще­ния, но как же иначе на­звать злых жен­щин? — несколь­ко раз про­кра­ды­ва­лись в чет­верг после по­лу­дня на­верх, пы­та­ясь от­во­рить дверь Ро­зан­ны и вся­кий раз на­хо­дя ее за­пер­тою, сту­ча­лись и но по­лу­ча­ли от­ве­та, слу­ша­ли и не слы­ша­ли ни­ка­ко­го звука из­нут­ри.

Когда де­вуш­ка спу­сти­лась к чаю и снова была ото­сла­на в по­стель по при­чине нездо­ро­вья, две вы­ше­упо­мя­ну­тые чер­тов­ки опять по­про­бо­ва­ли от­во­рить ее дверь и нашли ее за­пер­той, за­гля­ну­ли в за­моч­ную сква­жи­ну и нашли ее за­ткну­той, ви­де­ли свет под две­ря­ми в пол­ночь и слы­ша­ли треск огня (огонь в спальне слу­жан­ки в июне!) в че­ты­ре часа утра. Все это они рас­ска­за­ли сы­щи­ку Каффу, ко­то­рый, вме­сто бла­го­дар­но­сти за их же­ла­ние по­мочь ему, по­смот­рел на них кис­лым и по­до­зри­тель­ным взгля­дом, явно по­ка­зы­вая, что не верит ни той, ни дру­гой. От­сю­да — нелест­ный отзыв обеих жен­щин о сы­щи­ке.

От­сю­да (а также и под вли­я­ни­ем чай­ни­ка) — их го­тов­ность дать волю языку о неджентль­мен­ском об­ра­ще­нии сы­щи­ка с ними.

Так как я уже под­ме­тил улов­ки зна­ме­ни­то­го Каффа и знал, что он на­ме­рен тайно сле­дить за Ро­зан­ной, когда она вый­дет на про­гул­ку, мне стало ясно, что он на­роч­но не по­ка­зал обеим гор­нич­ным, как су­ще­ствен­но они ему по­мог­ли. По­ка­жи толь­ко жен­щи­нам по­доб­но­го рода, что счи­та­ешь их по­ка­за­ния до­стой­ны­ми до­ве­рия, и они до того за­ч­ва­нят­ся этим, та­ко­го на­го­во­рят, что сразу за­ста­вят Ро­зан­ну Спир­ман быть на­че­ку.

Я вышел из дома. Лет­ний вечер был уди­ви­тель­но хорош. Я силь­но жалел бед­ную де­вуш­ку и во­об­ще был очень встре­во­жен обо­ро­том, какой при­ня­ло дело.

На­пра­вив­шись к ку­стар­ни­ку, я встре­тил ми­сте­ра Фр­эн­кли­на в его лю­би­мой аллее. Он давно уже вер­нул­ся со стан­ции и успел пе­ре­го­во­рить с ми­ле­ди. Она рас­ска­за­ла ему о непо­нят­ном от­ка­зе мисс Рэ­чель дать осмот­реть ее гар­де­роб и при­ве­ла его этим в такое уны­ние, что он, ка­за­лось, не ре­шал­ся боль­ше го­во­рить о ба­рышне. Фа­миль­ный ха­рак­тер ска­зал­ся в нем в этот вечер впер­вые во всей своей силе.

— Ну, Бет­те­редж, — ска­зал он, — как нра­вит­ся вам ат­мо­сфе­ра тайны и по­до­зре­ния, в ко­то­рой мы все те­перь живем? Пом­ни­те утро, когда я при­е­хал с Лун­ным кам­нем? Боже мой, как я жалею, что мы не бро­си­ли его в пески!

После этой вспыш­ки он не за­хо­тел про­дол­жать раз­го­во­ра, пока не успо­ко­ит­ся. Мы молча шли рядом ми­ну­ты две, а потом он спро­сил меня, куда делся сыщик Кафф. Невоз­мож­но было об­ма­нуть ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, ска­зав ему, будто сыщик сидит в моей ком­на­те и раз­мыш­ля­ет. Я рас­ска­зал ему все, как было, упо­мя­нув в осо­бен­но­сти то, что гор­нич­ная ми­ле­ди и гор­нич­ная по дому со­об­щи­ли о Ро­занне Спир­ман.

Ясный ум ми­сте­ра Фр­эн­кли­на по­стиг в одно мгно­ве­ние, на кого на­прав­ле­ны по­до­зре­ния сы­щи­ка.

— Вы, ка­жет­ся, го­во­ри­ли мне се­год­ня утром, — ска­зал он, — что один из ла­воч­ни­ков уве­рял, будто встре­тил Ро­зан­ну вчера, по до­ро­ге во Фри­зин­голл, когда мы пред­по­ла­га­ли, что она лежит боль­ная в своей ком­на­те?

— Да, сэр.

— Если гор­нич­ная те­туш­ки и дру­гая жен­щи­на го­во­рят прав­ду, зна­чит ла­воч­ник дей­стви­тель­но встре­тил ее. Бо­лезнь была пред­ло­гом, чтобы нас об­ма­нуть. У нее была ка­кая-ни­будь пре­ступ­ная при­чи­на, для того чтобы тайно по­бы­вать в го­ро­де. За­пач­кан­ное крас­кой пла­тье, по-ви­ди­мо­му, при­над­ле­жит ей, а огонь в ее ком­на­те в че­ты­ре часа был раз­ве­ден для того, чтобы сжечь это пла­тье. Ро­зан­на Спир­ман укра­ла алмаз. Я сей­час же пойду и скажу те­туш­ке, какой обо­рот при­ня­ло дело.

— Нет, по­вре­ме­ни­те еще, сэр, — по­слы­шал­ся ме­лан­хо­ли­че­ский голос по­за­ди нас.

Мы быст­ро обер­ну­лись и очу­ти­лись лицом к лицу с сы­щи­ком Каф­фом.

— По­че­му же? — спро­сил ми­стер Фр­эн­клин.

— По­то­му что, сэр, если вы ска­же­те ми­ле­ди, то ми­ле­ди пе­ре­даст это мисс Ве­рин­дер.

— Пред­по­ло­жим, что пе­ре­даст. А даль­ше?

Ми­стер Фр­эн­клин про­из­нес это с вне­зап­ным жаром и за­паль­чи­во­стью, как если б сыщик смер­тель­но оскор­бил его.

— А как вы ду­ма­е­те, сэр, — спо­кой­но ска­зал сыщик Кафф, — бла­го­ра­зум­но ли за­да­вать этот во­прос мне — и в такую ми­ну­ту?

На­сту­пи­ло ми­нут­ное мол­ча­ние. Ми­стер Фр­эн­клин при­бли­зил­ся к сы­щи­ку. Оба они при­сталь­но по­смот­ре­ли в лицо друг другу. Ми­стер Фр­эн­клин за­го­во­рил пер­вый, по­ни­зив голос так же вне­зап­но, как по­вы­сил его.

— Я по­ла­гаю, вам из­вест­но, ми­стер Кафф, — ска­зал он, — что вы ве­де­те дело чрез­вы­чай­но ще­кот­ли­вое.

— Не в пер­вый, а может быть, в сотый раз веду я ще­кот­ли­вое дело, — от­ве­тил тот со своим обыч­ным бес­стра­сти­ем.

— Вы хо­ти­те ска­зать, что за­пре­ща­е­те мне го­во­рить те­туш­ке о слу­чив­шем­ся?

— Я хочу ска­зать, сэр, что я брошу это дело, если вы со­об­щи­те леди Ве­рин­дер или кому бы то ни было о том, что слу­чи­лось, пока я не дам вам поз­во­ле­ния на это.

Эти слова ре­ши­ли во­прос. Ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну ни­че­го боль­ше не оста­ва­лось, как по­ко­рить­ся; он гнев­но по­вер­нул­ся и оста­вил нас.

Я с тре­пе­том слу­шал их, не зная, кого по­до­зре­вать и что те­перь ду­мать.

Но, несмот­ря на мое сму­ще­ние, две вещи были мне ясны: во-пер­вых, что ба­рыш­ня, неиз­вест­но по­че­му, была при­чи­ною тех кол­ко­стей, ко­то­рые они на­го­во­ри­ли друг другу. Во-вто­рых, что они со­вер­шен­но по­ня­ли друг друга, не об­ме­няв­шись на­ка­нуне ни­ка­ки­ми пред­ва­ри­тель­ны­ми объ­яс­не­ни­я­ми.

— Ми­стер Бет­те­редж, — ска­зал сыщик, — вы сде­ла­ли очень боль­шую глу­пость в мое от­сут­ствие. Вы сами пу­сти­лись на ро­зыс­ки. Впредь, может быть, вы бу­де­те так лю­без­ны, что ста­не­те про­из­во­дить ро­зыс­ки сов­мест­но со мной.

Он взял меня под руку и повел по до­ро­ге, ко­то­рой сюда при­шел. Дол­жен при­знать­ся, что хотя я и за­слу­жил его упрек, тем не менее я не со­би­рал­ся по­мо­гать ему рас­став­лять ло­вуш­ки Ро­занне Спир­ман. Во­ров­ка она была или нет, за­кон­но это или нет, мне было все равно, — я ее жалел.

— Чего вы хо­ти­те от меня? — спро­сил я, вы­рвав свою руку и оста­но­вив­шись.

— Толь­ко неболь­ших све­де­ний о здеш­них окрест­но­стях, — от­ве­тил сыщик.

Я не мог от­ка­зать­ся по­пол­нить гео­гра­фи­че­ский багаж сы­щи­ка Каффа.

— Есть ли на этой сто­роне ка­кая-ни­будь до­ро­га, ко­то­рая вела бы от мор­ско­го бе­ре­га к дому? — спро­сил Кафф.

С этими сло­ва­ми он ука­зал на сос­но­вую аллею, ко­то­рая вела к Зы­бу­чим пес­кам.

— Да, — от­ве­тил я, — тут есть до­рож­ка.

— По­ка­жи­те ее мне.

Ря­дыш­ком, в су­мер­ках лет­не­го ве­че­ра, оба мы, сыщик и я, от­пра­ви­лись к Зы­бу­чим пес­кам.


Глава 15


Кафф мол­чал, по­гру­жен­ный в свои думы, пока мы не вышли в сос­но­вую аллею. Тут он оч­нул­ся, как че­ло­век, при­няв­ший ре­ше­ние, и опять за­го­во­рил со мной.

— Ми­стер Бет­те­редж, — ска­зал он, — так как вы сде­ла­ли мне честь и впряг­лись, как го­во­рит­ся, со мной в одну упряж­ку и так как я думаю, что вы мо­же­те быть мне по­лез­ны еще до ис­те­че­ния ны­неш­не­го ве­че­ра, — я не вижу ни­ка­кой на­доб­но­сти ми­сти­фи­ци­ро­вать друг друга и на­ме­рен со своей сто­ро­ны по­дать вам при­мер от­кро­вен­но­сти. Вы ре­ши­ли не со­об­щать мне ни­ка­ких све­де­ний, ко­то­рые могли бы по­вре­дить Ро­занне Спир­ман, по­то­му что с вами она вела себя хо­ро­шо и по­то­му что вам ис­крен­но жаль ее. Эти гу­ман­ные по­буж­де­ния де­ла­ют вам боль­шую честь, по в дан­ном слу­чае они со­вер­шен­но бес­по­лез­ны. Ро­занне Спир­ман не гро­зит ни­ка­кая опас­ность, даже если я об­ви­ню ее как со­участ­ни­цу в про­па­же ал­ма­за, на ос­но­ва­нии улик, ко­то­рые так же оче­вид­ны для меня, как нос на вашем лице.

— Вы хо­ти­те ска­зать, что ми­ле­ди не ста­нет пре­сле­до­вать ее су­деб­ным по­ряд­ком? — спро­сил я.

— Я хочу ска­зать, что ми­ле­ди не смо­жет пре­сле­до­вать ее, — от­ве­тил сыщик. — Ро­зан­на Спир­ман — не более как ору­дие в руках дру­го­го лица, и ради этого дру­го­го лица Ро­зан­на Спир­ман будет по­ща­же­на.

Он го­во­рил се­рьез­но, в этом нель­зя было со­мне­вать­ся. Од­на­ко в душе моей ше­вель­ну­лось что-то недоб­рое про­тив него.

— Не мо­же­те ли вы на­звать это дру­гое лицо? — спро­сил я.

— Не мо­же­те ли вы, ми­стер Бет­те­редж?

— Нет.

Сыщик Кафф все стоял непо­движ­но и смот­рел на меня с ме­лан­хо­ли­че­ским уча­сти­ем.

— Мне все­гда при­ят­но об­ра­щать­ся нежно с люд­ски­ми сла­бо­стя­ми, — ска­зал он. — А в на­сто­я­щую ми­ну­ту я ис­пы­ты­ваю прямо неж­ность к вам, ми­стер Бет­те­редж. А вы, по той же пре­крас­ной при­чине, чув­ству­е­те осо­бен­ную неж­ность к Ро­занне Спир­ман, не прав­да ли? Ска­жи­те, не сшила ли она себе недав­но новое белье?

К чему он так неожи­дан­но ввер­нул этот стран­ный во­прос, я никак не мог до­га­дать­ся. Но, не видя, чем прав­да могла бы по­вре­дить Ро­занне, я от­ве­тил, что де­вуш­ка по­сту­пи­ла к нам с очень скуд­ным за­па­сом белья и что ми­ле­ди в воз­на­граж­де­ние за ее хо­ро­шее по­ве­де­ние (я сде­лал уда­ре­ние на по­след­них сло­вах) по­да­ри­ла ей новое белье неде­ли две тому назад.

— Как жалок этот свет! — ска­зал сыщик. — Че­ло­ве­че­ская жизнь есть нечто вроде ми­ше­ни, в ко­то­рую несча­стье стре­ля­ет бес­пре­стан­но и все­гда по­па­да­ет в цель. Если б не этот новый запас белья, мы легко нашли бы новую кофту или юбку в вещах Ро­зан­ны и ули­чи­ли бы ее таким об­ра­зом. Вы сле­ди­те за моей мыс­лью, не так ли? Вы сами до­пра­ши­ва­ли слу­жа­нок и зна­е­те, какие от­кры­тия сде­ла­ли две из них у двери Ро­зан­ны. На­вер­но, вы зна­е­те, чем за­ни­ма­лась вчера де­вуш­ка, после того как она за­не­мог­ла? Вы не мо­же­те до­га­дать­ся? О боже мой! Это так же ясно, как по­ло­са света вон там за де­ре­вья­ми. В один­на­дцать часов в чет­верг утром ин­спек­тор Си­гр­эв (это скоп­ле­ние че­ло­ве­че­ских сла­бо­стей) ука­зы­ва­ет всем жен­щи­нам пятно на двери. У Ро­зан­ны есть ос­но­ва­ние бо­ять­ся за свои соб­ствен­ные вещи; она поль­зу­ет­ся пер­вым удоб­ным слу­ча­ем, чтобы уйти в свою ком­на­ту, на­хо­дит пятно на своей коф­точ­ке или юбке, или все равно на чем, при­тво­ря­ет­ся боль­ною, про­би­ра­ет­ся в город, по­ку­па­ет ма­те­ри­ал для новой юбки или кофты, шьет ее одна в своей ком­на­те в чет­верг ночью, раз­во­дит огонь (не для того, чтоб сжечь: две ее по­дру­ги под­смат­ри­ва­ют у две­рей, и она знает, что запах гари ее вы­даст, да ей и неку­да деть кучу пепла), — раз­во­дит огонь, го­во­рю я, чтобы вы­сти­рать, вы­су­шить и вы­гла­дить под­ме­нен­ную юбку, а за­пач­кан­ную скры­ва­ет (ве­ро­ят­но, на себе) и вот сей­час, в эту самую ми­ну­ту, ста­ра­ет­ся уни­что­жить ее где-ни­будь в удоб­ном ме­стеч­ке на этом уеди­нен­ном бе­ре­гу перед нами. Я видел се­год­ня ве­че­ром, как она зашла в ры­ба­чьей де­ревне в одну хи­жи­ну, куда, может быть, и мы с вами за­гля­нем до воз­вра­ще­ния домой. Она оста­ва­лась в этой хи­жине неко­то­рое время и вышла от­ту­да (как мне по­ка­за­лось) с чем-то спря­тан­ным под пла­щом. Плащ на жен­щине — эм­бле­ма ми­ло­сер­дия — при­кры­ва­ет мно­же­ство гре­хов. Я видел, как она от­пра­ви­лась к се­ве­ру вдоль бе­ре­га, когда вышла из хи­жи­ны. Неуже­ли ваш мор­ской берег счи­та­ет­ся таким жи­во­пис­ным, ми­стер Бет­те­редж?

Я от­ве­тил «да» так ко­рот­ко, как толь­ко мог.

— Вкусы бы­ва­ют раз­ные, — ска­зал сыщик Кафф. — На мой взгляд, нет мор­ско­го ланд­шаф­та, ко­то­рый был бы менее при­я­тен. Если бы вам по­на­до­би­лось сле­дить за дру­гим че­ло­ве­ком, идя по этому бе­ре­гу, и если б че­ло­век этот вне­зап­но огля­нул­ся, вы бы не нашли ни ма­лей­ше­го ме­стеч­ка, за ко­то­рым вы могли бы спря­тать­ся. Мне оста­ва­лось вы­брать одно из двух: или по­са­дить Ро­зан­ну в тюрь­му по по­до­зре­нию, или предо­ста­вить ей дей­ство­вать по сво­е­му усмот­ре­нию. По при­чи­нам, объ­яс­не­ни­ем ко­то­рых не стану вам на­до­едать, я пред­по­чел лучше пойти на все­воз­мож­ные жерт­вы, неже­ли воз­бу­дить тре­во­гу в одной особе, ко­то­рую мы с вами на­зы­вать не ста­нем. Я вер­нул­ся домой, чтобы по­про­сить вас про­ве­сти меня к се­вер­но­му концу бе­ре­га дру­гой до­ро­гой. Песок — одна из луч­ших мне из­вест­ных ищеек, — он от­лич­но ведет вас по следу.

Если мы не встре­тим Ро­зан­ну Спир­ман на об­рат­ном пути, то песок, пока еще свет­ло, может ска­зать нам, где она была. Вот песок. Вы меня из­ви­ни­те, но я по­со­ве­тую вам идти молча и про­пу­стить меня впе­ред.

Если док­то­рам из­вест­на бо­лезнь под на­зва­ни­ем сыск­ной ли­хо­рад­ки , — то имен­но такая бо­лезнь овла­де­ла сей­час вашим ни­жай­шим слу­гой. Сыщик Кафф спу­стил­ся между пес­ча­ны­ми хол­ма­ми к бе­ре­гу. Я по­сле­до­вал за ним, с силь­но бью­щим­ся серд­цем, и ждал по­одаль, что будет даль­ше.

Огля­дев­шись, я уви­дел, что стою на том самом месте, где Ро­зан­на Спир­ман раз­го­ва­ри­ва­ла со мною в тот день, когда ми­стер Фр­эн­клин вдруг по­явил­ся перед нами, при­е­хав из Лон­до­на. По­ку­да взгляд мой сле­до­вал за сы­щи­ком, мысли мои неволь­но устре­ми­лись к тому, что тогда про­изо­шло между Ро­зан­ной и мною. Уве­ряю вас, я почти чув­ство­вал, как бед­няж­ка с при­зна­тель­но­стью по­жа­ла мне руку за лас­ко­вые слова, ска­зан­ные ей. Уве­ряю вас, я почти слы­шал, как голос ее го­во­рил мне, что Зы­бу­чие пески при­тя­ги­ва­ют ее про­тив воли, почти видел, как лицо ее про­си­я­ло, когда она вдруг за­ме­ти­ла ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, вне­зап­но вы­шед­ше­го к нам из-за хол­мов. Тоска моя все уси­ли­ва­лась, и я еще боль­ше рас­тре­во­жил­ся, когда огля­дел­ся во­круг, чтоб ото­рвать­ся от своих мыс­лей.

По­след­ний ве­чер­ний свет быст­ро до­го­рал, и над этим пе­чаль­ным ме­стом на­вис­ла ка­кая-то зло­ве­щая ти­ши­на. Волны оке­а­на на­бе­га­ли на боль­шой пес­ча­ный берег бухты, не про­из­во­дя ни ма­лей­ше­го звука. Ни ма­лей­ший ве­те­рок не тре­во­жил вод­но­го про­стран­ства, ле­жав­ше­го непо­движ­но и мрач­но, до са­мо­го го­ри­зон­та. Клоч­ки гряз­ной тины, жел­то­ва­то-бе­лые, пла­ва­ли по мерт­вой по­верх­но­сти воды. Ил и пена за­мет­но мель­ка­ли в тех ме­стах, где по­след­ний свет еще падал на них между двух боль­ших уте­сов, вы­сту­пав­ших с се­ве­ра и с юга в море. На­чи­нал­ся отлив, и, пока я стоял и ждал, ши­ро­кая по­верх­ность Зы­бу­чих пес­ков стала мор­щить­ся и дро­жать, — это было един­ствен­ное дви­же­ние в этом от­вра­ти­тель­ном месте.

Я видел, как сыщик вздрог­нул, когда ко­ле­ба­ние песка бро­си­лось ему в глаза. По­смот­рев на него ми­ну­ты две, он от­вер­нул­ся и снова по­до­шел ко мне.

— Ко­вар­ное это место, ми­стер Бет­те­редж, — ска­зал он, — и ни­ка­ких сле­дов Ро­зан­ны Спир­ман на всем бе­ре­гу, куда бы вы ни по­смот­ре­ли.

Он повел меня ближе к бе­ре­гу, и я сам уви­дел, что толь­ко его следы и мои вид­не­лись на песке.

— В какой сто­роне от нас ры­ба­чья де­рев­ня? — спро­сил сыщик Кафф.

— Коббс-Голл, — от­ве­тил я (так на­зы­ва­лась де­рев­ня), — будет от­сю­да к югу.

— Я видел, как де­вуш­ка шла се­год­ня ве­че­ром к се­ве­ру вдоль бе­ре­га из Коббс-Гол­ла, — ска­зал сыщик. — Сле­до­ва­тель­но, она на­прав­ля­лась к этому месту. Коббс-Голл по ту сто­ро­ну вон того мыска? Не можем ли мы прой­ти туда бе­ре­гом, так как вода те­перь стоит низко?

Я от­ве­тил утвер­ди­тель­но на оба во­про­са.

— Вы меня из­ви­ни­те, если я по­про­шу вас пойти ско­рее, — ска­зал сыщик. — Мне нужно, пре­жде чем стем­не­ет, отыс­кать то место, где она сошла с бе­ре­га.

Мы про­шли, как мне ка­жет­ся, шагов две­сти к Коббс-Гол­лу, как вдруг сыщик Кафф опу­стил­ся на ко­ле­ни, слов­но по­чув­ство­вал вне­зап­ное же­ла­ние по­мо­лить­ся богу.

— Можно кое-что ска­зать в поль­зу ва­ше­го мор­ско­го пей­за­жа, — за­ме­тил он.

— Вот жен­ские следы, ми­стер Бет­те­редж! На­зо­вем их сле­да­ми Ро­зан­ны, пока не най­дем про­ти­во­по­лож­ных до­ка­за­тельств, про­тив ко­то­рых нам не усто­ять. Следы очень сбив­чи­вые, за­меть­те, — с умыс­лом сбив­чи­вые, ска­зал бы я. Ах, бед­няж­ка! Она знает так же хо­ро­шо, как и я, пре­да­тель­ские осо­бен­но­сти песка. Но не слиш­ком ли то­роп­ли­во сти­ра­ла она следы? Вот один идет из Коббс-Гол­ла, а дру­гой об­рат­но. Не прав­да ли, носок ее бо­тин­ка прямо ука­зы­ва­ет на воду? И не вижу ли я от­пе­чат­ки двух каб­лу­ков даль­ше по бе­ре­гу и также возле воды? Я не хочу оскорб­лять ваши чув­ства, но боюсь, что Ро­зан­на хитра. Она как будто на­ме­ре­ва­лась прой­ти к тому месту, от­ку­да мы сей­час ушли, не оста­вив на песке сле­дов, по ко­то­рым ее можно было бы отыс­кать. Не до­пу­стить ли нам, что она шла по воде, пока не дошла до вы­сту­па скал, что по­за­ди нас, и вер­ну­лась тою же до­ро­гою, а потом опять пошла по бе­ре­гу, где еще оста­лись следы двух каб­лу­ков? Да, мы это до­пу­стим. Это со­гла­су­ет­ся с моим пред­по­ло­же­ни­ем, что у нее было что-то под пла­щом, когда она вы­хо­ди­ла из хи­жи­ны. Нет! Не для того, чтобы уни­что­жить это, — ведь тогда ни к чему были бы все эти ста­ра­ния не дать мне отыс­кать место, где кон­чи­лась ее про­гул­ка. А для того, чтобы спря­тать это здесь, — вот, ду­ма­ет­ся, более пра­виль­ная до­гад­ка. Может быть, зайдя в хи­жи­ну, мы узна­ем, что имен­но она несла?

Моя сыск­ная ли­хо­рад­ка вдруг про­шла.

— Я вам не нужен, — ска­зал я. — Какую поль­зу могу я вам при­не­сти?

— Чем боль­ше узнаю вас, ми­стер Бет­те­редж, — ска­зал сыщик, — тем боль­ше доб­ро­де­те­лей от­кры­ваю в вас. Скром­ность! О гос­по­ди! Как редко встре­ча­ет­ся скром­ность на белом свете и как много этой ред­кой доб­ро­де­те­ли в вас! Если я один войду в хи­жи­ну, хо­зя­е­ва на­сто­ро­жат­ся при пер­вом же моем во­про­се.

Если я войду с вами, меня пред­ста­вит ува­жа­е­мый сосед, и бе­се­да по­те­чет непри­нуж­ден­но. В таком свете пред­став­ля­ет­ся это дело мне; а как оно пред­став­ля­ет­ся вам?

Не при­ду­мав удач­но­го от­ве­та так скоро, как мне хо­те­лось бы, я по­ста­рал­ся вы­иг­рать время, спро­сив, в какую хи­жи­ну он хочет войти.

Когда сыщик опи­сал мне место, я тот­час узнал в нем хи­жи­ну ры­ба­ка по имени Йол­ланд, жи­ву­ще­го с женой и двумя взрос­лы­ми детьми, сыном и до­че­рью.

Если вы огля­не­тесь несколь­ко назад, вы при­пом­ни­те, что, пред­став­ляя впер­вые ва­ше­му вни­ма­нию Ро­зан­ну Спир­ман, я упо­мя­нул, что, бывая на Зы­бу­чих пес­ках, она из­ред­ка по­се­ща­ла дру­зей в Коббс-Гол­ле. Дру­зья эти и были Йол­лан­ды — по­чтен­ные, до­стой­ные люди, де­лав­шие честь нашим окрест­но­стям.

Зна­ком­ство Ро­зан­ны с ними на­ча­лось соб­ствен­но с их хро­мой до­че­ри, из­вест­ной под име­нем Хро­мо­нож­ки Люси. Две стра­дав­шие фи­зи­че­ским недо­стат­ком де­вуш­ки имели, по-ви­ди­мо­му, ка­кое-то дру­же­ское тя­го­те­ние друг к другу. Как бы то ни было, Йол­лан­ды и Ро­зан­на в те ред­кие слу­чаи, когда встре­ча­лись, все­гда были в теп­лых, при­я­тель­ских от­но­ше­ни­ях. И то, что сыщик Кафф про­сле­дил де­вуш­ку до их кот­те­джа, за­ста­ви­ло меня по-но­во­му от­не­стись к его прось­бе по­мочь ему. Ро­зан­на пошла туда, где часто бы­ва­ла, — и до­ка­зать, что она была в об­ще­стве ры­ба­ка и его семьи, было все равно, что до­ка­зать ее пол­ную невин­ность. Стало быть, вы­пол­нить прось­бу сы­щи­ка Каффа зна­чи­ло ока­зать де­вуш­ке услу­гу, а не вред.

Мы пошли в Коббс-Голл и, пока было еще свет­ло, ви­де­ли следы на песке.

Когда мы дошли до хи­жи­ны, вы­яс­ни­лось, что рыбак с сыном уеха­ли в лодке, а Хро­мо­нож­ка Люси, все­гда сла­бая и утом­лен­ная, от­ды­ха­ла на­вер­ху в своей спальне. Доб­рая мис­сис Йол­ланд одна при­ня­ла нас в кухне. Когда она услы­ша­ла, что сыщик Кафф — лицо, зна­ме­ни­тое в Лон­доне, она по­ста­ви­ла на стол бу­тыл­ку гол­ланд­ско­го джипа, по­ло­жи­ла пару чи­стых тру­бок и не спус­ка­ла с сы­щи­ка глаз, как будто не могла на него на­смот­реть­ся.

Я спо­кой­но сидел в углу, ожи­дая, что сыщик на­ве­дет раз­го­вор на Ро­зан­ну Спир­ман. Его обыч­ная ма­не­ра на­чи­нать раз­го­вор с око­лич­но­стей ска­за­лась и в этом слу­чае. Он начал с ко­ро­лев­ской фа­ми­лии, с пер­вых ме­то­ди­стов и с цеп на рыбу и пе­ре­шел от всего этого (со своей обыч­ной ме­лан­хо­ли­че­ской и скрыт­ной ма­не­рой) к про­па­же Лун­но­го камня, к злоб­но­сти нашей стар­шей гор­нич­ной и к же­сто­ко­му об­ра­ще­нию слу­жа­нок с Ре­зан­ной Спир­ман. Дойдя, таким об­ра­зом, до глав­но­го пред­ме­та, он о себе самом ска­зал, что на­во­дит справ­ки о про­па­же ал­ма­за от­ча­сти для того, чтобы отыс­кать его, от­ча­сти для того, чтоб оправ­дать Ро­зан­ну от неспра­вед­ли­вых по­до­зре­ний ее вра­гов в нашем доме. Через чет­верть часа после на­ше­го при­хо­да доб­рая мис­сис Йол­ланд была убеж­де­на, что раз­го­ва­ри­ва­ет с луч­шим дру­гом Ро­зан­ны, и уго­ва­ри­ва­ла сы­щи­ка Каффа под­кре­пить­ся и ожи­вить свою душу гол­ланд­ской бу­ты­лоч­кой.

Бу­дучи твер­до уве­рен, что сыщик по­пу­сту тра­тит время с мис­сис Йол­ланд, я сидел и слу­шал их раз­го­вор почти так, как, бы­ва­ло, пре­жде слу­шал в те­ат­ре ак­те­ров. Зна­ме­ни­тый Кафф вы­ка­зал уди­ви­тель­ное тер­пе­ние, уныло пытая сча­стье и так и эдак и про­из­во­дя вы­стрел за вы­стре­лом, так ска­зать, на­уда­чу, — авось по­па­дет в цель. Все — к чести Ро­зан­ны, ни­че­го — ей во вред, — вот как это кон­чи­лось, сколь­ко он ни ста­рал­ся. Мис­сис Йол­ланд несла раз­ный вздор и ве­ри­ла сы­щи­ку слепо. Когда мы взгля­ну­ли на часы и вста­ли с на­ме­ре­ни­ем про­стить­ся, он сде­лал по­след­нюю по­пыт­ку:

— Те­перь я по­же­лаю вам доб­ро­го ве­че­ра, су­да­ры­ня, — про­из­нес сыщик, — и скажу на про­ща­нье: ваш по­кор­ней­ший слуга — ис­крен­ний доб­ро­же­ла­тель Ро­зан­ны Спир­ман. Но, по­верь­те, ей не сле­ду­ет оста­вать­ся на этом месте; мой совет ей — оста­вить его.

— Гос­по­ди по­ми­луй, да ведь она его и остав­ля­ет! — вскри­ча­ла мис­сис Йол­ланд.

Ро­зан­на Спир­ман остав­ля­ет нас! Я на­вост­рил уши. Мне по­ка­за­лось стран­ным, чтобы не ска­зать более, что она не пре­ду­пре­ди­ла ни ми­ле­ди, ни меня. В душе моей воз­ник­ло со­мне­ние: не попал ли в цель по­след­ний вы­стрел сы­щи­ка Каффа. Я начал со­мне­вать­ся, так ли уж без­вред­но было мое уча­стие во всем этом деле, как думал я сам. Может быть, сыщик за­ста­вил про­го­во­рить­ся чест­ную жен­щи­ну, за­пу­тав ее в сети своих лжи­вых уло­вок; но моим дол­гом доб­ро­го про­те­стан­та было вспом­нить, что отец лжи — дья­вол и что дья­вол и зло ни­ко­гда не бы­ва­ют да­ле­ко друг от друга. По­чу­яв в воз­ду­хе что-то недоб­рое, я хотел было уве­сти сы­щи­ка. Од­на­ко он тот­час снова усел­ся и по­про­сил поз­во­ле­ния под­кре­пить­ся по­след­ним глот­ком из гол­ланд­ской бу­ты­лоч­ки. Мис­сис Йол­ланд села на­про­тив него и па­ли­ла ему рю­моч­ку. Я дви­нул­ся к вы­хо­ду, очень встре­во­жен­ный, и ска­зал, что, ка­жет­ся, дол­жен с ними про­стить­ся, а между тем все мед­лил и не ухо­дил.

— Итак, она на­ме­ре­на оста­вить свое место? — спро­сил сыщик. — Что же она будет де­лать, когда его оста­вит? Груст­но, груст­но. У бед­няж­ки ведь нет ни­ко­го на свете, кроме вас и меня.

— Есть! — воз­ра­зи­ла мис­сис Йол­ланд. — Она при­ш­ла сюда, как я вам уже ска­за­ла, нынче ве­че­ром и, по­си­дев и по­го­во­рив немнож­ко с моей до­че­рью Люси и со мною, по­про­си­ла поз­во­ле­ния по­быть одной на­вер­ху в ком­на­те Люси. Это един­ствен­ная ком­на­та в нашем доме, где есть чер­ни­ла и перо. «Мне нужно на­пи­сать пись­мо к од­но­му другу, — ска­за­ла она, — а я не могу этого сде­лать у нас в доме, где за мною под­смат­ри­ва­ют мои то­вар­ки». К кому было это пись­мо, я вам ска­зать не могу; толь­ко, долж­но быть, оно было очень длин­но, судя по тому, сколь­ко вре­ме­ни про­си­де­ла она над ним на­вер­ху. Я пред­ло­жи­ла ей поч­то­вую марку, когда она сошла вниз. Но пись­ма в руках у нее не было, и марки она не при­ня­ла. Бед­ня­жеч­ка, как вам из­вест­но, немнож­ко скрыт­на на­счет себя и своих по­ступ­ков. Но у псе есть где-то друг, уж за это я по­ру­чусь вам, и к это­му-то другу, по­мя­ни­те мое слово, она и по­едет.

— Скоро? — спро­сил сыщик.

— Как толь­ко смо­жет, — от­ве­ти­ла мис­сис Йол­ланд.

Тут я опять ото­шел от двери. Как глава при­слу­ги ми­ле­ди, я не мог до­пу­стить, чтобы в моем при­сут­ствии про­дол­жал­ся такой бес­це­ре­мон­ный раз­го­вор о том, уйдет наша слу­жан­ка или не уйдет.

— Вы, долж­но быть, оши­ба­е­тесь на­счет Ро­зан­ны Спир­ман, — ска­зал я. — Если б она хо­те­ла оста­вить свое место, она пре­жде всего со­об­щи­ла бы об этом мне.

— Оши­ба­юсь? — вскри­ча­ла мис­сис Йол­ланд. — Толь­ко час назад она ку­пи­ла у меня самой несколь­ко вещей для до­ро­ги, ми­стер Бет­те­редж, вот в этой самой ком­на­те! Да, кста­ти, — пре­рва­ла себя неснос­ная жен­щи­на, начав ша­рить в кар­мане, — у меня кое-что на со­ве­сти на­счет Ро­зан­ны и ее денег. Уви­дит ли ее кто-ни­будь из вас, когда вы вер­не­тесь домой?

— С ве­ли­чай­шим удо­воль­стви­ем пе­ре­дам ваше по­ру­че­ние бед­няж­ке, — от­ве­тил сыщик Кафф, пре­жде чем я успел ввер­нуть слово.

Мис­сис Йол­ланд вы­ну­ла из кар­ма­на несколь­ко шил­лин­гов и ше­сти­пен­со­вых монет и, держа их на ла­до­ни, пе­ре­счи­та­ла одну за дру­гой с осо­бен­ной и предо­сад­ной тща­тель­но­стью. Она про­тя­ну­ла эти день­ги сы­щи­ку, хотя по лицу ее было видно, что ей не очень-то хо­чет­ся рас­стать­ся с ними.

— Могу я вас про­сить пе­ре­дать эти день­ги Ро­занне с моим по­кло­ном и по­чте­ни­ем? — ска­за­ла мис­сис Йол­ланд. — Она непре­мен­но хо­те­ла за­пла­тить мне за несколь­ко вещиц, ко­то­рые ей по­на­до­би­лись се­год­ня ве­че­ром, а день­гам мы все­гда рады, об этом спо­рить не стану. А все-та­ки мне как-то нелов­ко, что я взяла у бед­няж­ки на­коп­лен­ные тя­же­лым тру­дом день­ги. И ска­зать вам по прав­де, не думаю, что мужу моему будет при­ят­но услы­шать, когда он вер­нет­ся с ра­бо­ты зав­тра утром, что я взяла день­ги у Ро­зан­ны Спир­ман. По­жа­луй­ста, ска­жи­те ей, что я с ра­до­стью дарю ей вещи, ко­то­рые она ку­пи­ла у меня. Не остав­ляй­те денег на столе, — ска­за­ла мис­сис Йол­ланд, вдруг вы­ло­жив их перед сы­щи­ком, слов­но они жгли ей паль­цы, — а не то — вре­ме­на нынче труд­ные, плоть слаба и, по­жа­луй, мне за­хо­чет­ся опять по­ло­жить их в кар­ман.

— Пой­дем­те! — по­звал я Каффа. — Мне нель­зя доль­ше ждать; я дол­жен вер­нуть­ся домой.

— Сей­час по­сле­дую за вами, — от­ве­тил сыщик Кафф.

Во вто­рой раз по­до­шел я к двери и во вто­рой раз, как ни ста­рал­ся, не мог пе­ре­шаг­нуть через порог.

— Воз­вра­щать день­ги — дело ще­кот­ли­вое, су­да­ры­ня, — услы­шал я голос сы­щи­ка. — Вы и так, на­вер­ное, де­ше­во с нее взяли.

Она взяла свечу и по­ве­ла сы­щи­ка в угол кухни. Если б даже дело шло о моей жизни, я не мог бы удер­жать­ся, чтобы не пойти за нею. В углу была на­ва­ле­на целая куча раз­но­го лома (по боль­шей части ста­ро­го ме­тал­ла), ко­то­рый рыбак на­брал в раз­ное время с по­то­нув­ших ко­раб­лей и не успел еще рас­про­дать. Мис­сис Йол­ланд за­су­ну­ла руку в этот хлам и вы­ну­ла от­ту­да ста­рый япон­ский оло­вян­ный ящи­чек с крыш­кой и коль­цом для того, чтобы его ве­шать, — такие ящики упо­треб­ля­ют­ся на ко­раб­лях для гео­гра­фи­че­ских и мор­ских карт, чтобы предо­хра­нить их от сы­ро­сти.

— Вот! — ска­за­ла она. — Когда Ро­зан­на при­ш­ла сюда се­год­ня, она вы­бра­ла у меня точно такой ящи­чек. «Этот как раз го­дит­ся, — ска­за­ла она, — для моих ман­же­ток и во­рот­нич­ков, чтобы они не смя­лись в че­мо­дане». Один шил­линг и де­вять пен­сов, ми­стер Кафф. Хоть сей­час уме­реть на месте, ни пол­пен­ни боль­ше!

— Экая де­шев­ка! — про­мол­вил сыщик с тя­же­лым вздо­хом.

Он взве­сил ящи­чек на руке. Мне по­слы­шал­ся мотив «По­след­ней лет­ней розы», когда он гля­дел на ящи­чек. Не было ни­ка­ко­го со­мне­ния: он от­крыл что-то новое во вред Ро­занне Спир­ман, от­крыл в таком имен­но месте, где, как я был убеж­ден, ре­пу­та­ция ее в без­опас­но­сти, — и все через меня!

Предо­став­ляю вам су­дить о моих чув­ствах и о том, как ис­крен­но я рас­ка­ял­ся, что помог зна­ком­ству ми­сте­ра Каффа с мис­сис Йол­ланд.

— До­воль­но, — ска­зал я, — нам, право, пора идти.

Не об­ра­щая на меня ни ма­лей­ше­го вни­ма­ния, мис­сис Йол­ланд опять за­су­ну­ла руку в хлам и на этот раз вы­та­щи­ла от­ту­да це­поч­ку.

— Взвесь­те на руке, сэр, — ска­за­ла она сы­щи­ку. — У нас было три таких це­поч­ки, и Ро­зан­на взяла две. «Зачем вам, ду­шеч­ка, нужны такие це­поч­ки?» — го­во­рю я. «Я сцеп­лю их вме­сте и об­вя­жу ими че­мо­дан», — го­во­рит она.

«Ве­рев­ка будет де­шев­ле», — го­во­рю я. «А цепь на­деж­нее», — го­во­рит она.

«Разве че­мо­да­ны об­вя­зы­ва­ют цепью?» — го­во­рю я. «О, мис­сис Йол­ланд, не воз­ра­жай­те, — го­во­рит она, — усту­пи­те мне це­поч­ки!» Стран­ная де­вуш­ка, ми­стер Кафф, чи­стое зо­ло­то; она любит мою Люси, как род­ная сест­ра, но все­гда была со стран­но­стя­ми. Ну, я от­да­ла их ей. Три шил­лин­га и шесть пен­сов!

— За каж­дую? — спро­сил сыщик.

— За обе, — от­ве­ти­ла мис­сис Йол­ланд. — Три шил­лин­га шесть пен­сов за обе.

— Даром от­да­ли, су­да­ры­ня, — по­ка­чал сыщик го­ло­вой, — даром от­да­ли!

— Вот они, день­ги, — ска­за­ла мис­сис Йол­ланд, воз­вра­ща­ясь к кучке се­реб­ра, ле­жав­шей на столе и как будто про­тив ее воли при­тя­ги­вав­шей ее. — Ро­зан­на толь­ко и ку­пи­ла, что этот оло­вян­ный ящи­чек и це­поч­ки. Один шил­линг де­вять пен­сов и три шил­лин­га шесть пен­сов — все­го-на­все­го пять шил­лин­гов и три пенса. Кла­няй­тесь ей и ска­жи­те, что со­весть не поз­во­ля­ет мне брать у бед­ной де­вуш­ки на­коп­лен­ные ею день­ги, когда они могут по­на­до­бить­ся ей самой.

— А мне, су­да­ры­ня, со­весть не поз­во­ля­ет воз­вра­щать день­ги, — ска­зал сыщик Кафф. — Вы и так, можно ска­зать, по­да­ри­ли ей эти вещи, — право, по­да­ри­ли.

— Это ваше ис­крен­нее мне­ние, сэр? — спро­си­ла мис­сис Йол­ланд, вдруг про­си­яв.

— Не может быть ни ма­лей­ше­го со­мне­ния в этом, — от­ве­тил сыщик. — Спро­си­те ми­сте­ра Бет­те­реджа.

Не к чему было спра­ши­вать меня . Они до­би­лись от меня толь­ко од­но­го слова:

— Про­щай­те!

— Да ну, про­па­ди они со­всем, эти день­ги! — вдруг вскрик­ну­ла мис­сис Йол­ланд.

С этими сло­ва­ми она, слов­но по­те­ряв вся­кую власть над собою, схва­ти­ла кучку се­реб­ра и быст­ро спря­та­ла ее в кар­ман.

— Ви­деть не могу, когда день­ги ва­ля­ют­ся и никто их не берет! — неснос­ная жен­щи­на вдруг шлеп­ну­лась на стул, глядя на сы­щи­ка Каффа с таким вы­ра­же­ни­ем, слов­но го­во­ри­ла: «День­ги опять у меня в кар­мане, по­про­буй­те-ка их от­ту­да вы­тя­нуть!»

На этот раз я не толь­ко по­до­шел к по­ро­гу, но и пе­ре­шаг­нул его, твер­до решив идти домой. Объ­яс­няй­те, как мо­же­те, но я чув­ство­вал, что кто-то из них, или оба они вме­сте, смер­тель­но оскор­би­ли меня. Пре­жде чем сде­лать несколь­ко шагов, я услы­шал, как сыщик до­го­ня­ет меня.

— Бла­го­да­рю вас за это зна­ком­ство, ми­стер Бет­те­редж, — ска­зал он. — Я обя­зан жене ры­ба­ка со­вер­шен­но новым ощу­ще­ни­ем. Мис­сис Йол­ланд оза­да­чи­ла меня.

У меня вер­тел­ся на языке кол­кий ответ, — дело в том, что я был рас­сер­жен на него, так как сер­дил­ся на са­мо­го себя. Но когда он при­знал­ся, что оза­да­чен, я усо­мнил­ся, дей­стви­тель­но ли я при­чи­нил боль­шой вред. Я ждал, скром­но, молча, что он еще ска­жет.

— Да, — про­го­во­рил сыщик, как будто читая мои мысли. — Вме­сто того чтобы на­ве­сти меня на след, вы, ми­стер Бет­те­редж, — при вашем уча­стии к Ро­занне, вам, может быть, уте­ши­тель­но будет это узнать, — вы при­ве­ли меня к тому, что оза­да­чи­ли меня. Дей­ствия этой де­вуш­ки се­год­ня, ра­зу­ме­ет­ся, до­воль­но ясны. Она при­кре­пи­ла обе цепи к коль­цу оло­вян­но­го ящич­ка; она за­су­ну­ла этот ящи­чек в воду или в песок; дру­гой конец цепи она при­кре­пи­ла к ка­ко­му-ни­будь месту под ска­лой, из­вест­но­му толь­ко ей. Она оста­вит ящи­чек там до тех пор, по­ку­да кон­чит­ся про­из­во­ди­мое сей­час след­ствие, а потом, на сво­бо­де, смо­жет опять вы­нуть его из тай­ни­ка, когда ей за­бла­го­рас­су­дит­ся.

До сих пор вое со­вер­шен­но ясно. Но, — при­ба­вил сыщик с впер­вые за­ме­чен­ным мною за все это время от­тен­ком нетер­пе­ния в го­ло­се, — во­прос со­сто­ит в тем, ка­ко­го черта спря­та­ла она в этом оло­вян­ном ящике?

Я по­ду­мал про себя: «Лун­ный ка­мень!» Но сыщик ска­зал толь­ко одно:

— Неуже­ли вы не до­га­ды­ва­е­тесь?

— Это не алмаз, — про­дол­жал он. — Весь опыт моей жизни ни­че­го не стоит, если Ро­зан­на Спир­ман взяла алмаз.

Когда я услы­шал эти слова, меня снова на­ча­ла тря­сти сыск­ная ли­хо­рад­ка, и я до того за­был­ся, за­ин­те­ре­со­ван­ный этой новой за­гад­кой, что вос­клик­нул опро­мет­чи­во:

— За­пач­кан­ная одеж­да!

Сыщик Кафф вдруг оста­но­вил­ся в тем­но­те и по­ло­жил свою руку на мою.

— Когда что-ни­будь бро­са­ют в ваши Зы­бу­чие пески, вы­хо­дит ли это опять на по­верх­ность? — спро­сил он.

— Ни­ко­гда, — от­ве­тил я, — будь это лег­кая или тя­же­лая вещь, а уж Зы­бу­чие пески втя­нут в себя все и на­все­гда.

— Ро­зан­на Спир­ман это знает?

— Она это знает так же хо­ро­шо, как и я.

— Зна­чит, ей сто­и­ло толь­ко при­вя­зать ка­мень к за­пач­кан­ной одеж­де и по­про­сту бро­сить его в Зы­бу­чие пески, — ска­зал сыщик. — Нет ни ма­лей­шей на­доб­но­сти в том, чтобы пря­тать ее, — а между тем она несо­мнен­но спря­та­ла.

Во­прос со­сто­ит в том, — при­ба­вил он, про­дол­жая идти, — яв­ля­ют­ся ли за­пач­кан­ная юбка или коф­точ­ка или дру­гой пред­мет чем-то таким, что необ­хо­ди­мо со­хра­нить во что бы то ни стало? Ми­стер Бет­те­редж, если не слу­чит­ся ни­ка­кой по­ме­хи, я дол­жен зав­тра по­ехать во Фри­зин­голл и узнать, что имен­но ку­пи­ла она в го­ро­де, когда до­ста­ва­ла тайно ма­те­ри­ал, чтобы сшить новую одеж­ду вме­сто за­пач­кан­ной. При на­сто­я­щем по­ло­же­нии дел вы­ез­жать из дому — риск, но еще боль­ший риск про­дол­жать дей­ство­вать всле­пую. Из­ви­ни­те, что я не в духе; я по­те­рял к себе ува­же­ние, — я поз­во­лил Ро­занне Спир­ман по­ста­вить меня в тупик.

Когда мы вер­ну­лись, слуги си­де­ли за ужи­ном. Пер­вый, кого мы встре­ти­ли на дворе, был по­лис­мен, ко­то­ро­го ин­спек­тор Си­гр­эв оста­вил в рас­по­ря­же­ние сы­щи­ка. Ми­стер Кафф спро­сил его, вер­ну­лась ли Ро­зан­на Спир­ман. Да. Когда?

Почти час назад. Что она сде­ла­ла? Она под­ня­лась на­верх, чтобы снять шляп­ку и плащ, а сей­час спо­кой­но ужи­на­ет с осталь­ны­ми слу­га­ми.

Не сде­лав ни­ка­ко­го за­ме­ча­ния, сыщик Кафф на­пра­вил­ся к чер­но­му ходу, все более и более теряя к себе ува­же­ние. Прой­дя в тем­но­те мимо входа, он все шел и шел, хотя я и звал его, пока не оста­но­вил­ся у иво­вой ка­лит­ки, ко­то­рая вела в сад. Когда я по­до­шел к нему, чтобы вер­нуть его назад, я уви­дел, что он вни­ма­тель­но смот­рит на окно в том этаже, где были спаль­ни, с дру­гой сто­ро­ны дома.

В свою оче­редь под­няв глаза, я об­на­ру­жил, что пред­ме­том его со­зер­ца­ния было окно ком­на­ты мисс Рэ­чель и что огонь в этом окне мель­кал взад и впе­ред, как будто в ком­на­те про­ис­хо­ди­ло что-то необыч­ное.

— Это, ка­жет­ся, спаль­ня мисс Ве­рин­дер? — спро­сил сыщик Кафф.

Я от­ве­тил утвер­ди­тель­но и при­гла­сил его ужи­нать ко мне.

Сыщик не тро­нул­ся с места, про­бор­мо­тав, что он любит по ве­че­рам ды­шать све­жим воз­ду­хом. Я оста­вил его на­сла­ждать­ся при­ро­дой. Когда я воз­вра­щал­ся, я услы­шал «По­след­нюю лет­нюю розу» у иво­вой ка­лит­ки. Сыщик Кафф сде­лал новое от­кры­тие! И на этот раз ему по­мог­ло окно ба­рыш­ни!

По­след­няя мысль за­ста­ви­ла меня опять вер­нуть­ся к сы­щи­ку с веж­ли­вым за­ме­ча­ни­ем, что у меня не хва­та­ет духу оста­вить его од­но­го.

— Вам что-ни­будь тут непо­нят­но? — при­ба­вил я, ука­зы­вая на окно мисс Рэ­чель.

Судя по го­ло­су, сыщик Кафф опять ощу­тил над­ле­жа­щее ува­же­ние к своей соб­ствен­ной особе.

— Вы в Йорк­ши­ре, ка­жет­ся, охот­ни­ки дер­жать пари? — спро­сил он.

— Ну так что ж из этого? По­ло­жим, что и так.

— Будь я йорк­ши­рец, — про­дол­жал сыщик, взяв меня за руку, — я про­за­кла­ды­вал бы вам целый со­ве­рен, ми­стер Бет­те­редж, что ваша мо­ло­дая ба­рыш­ня ре­ши­лась уехать из дома. Если я вы­иг­раю это пари, я готов про­за­кла­ды­вать вам дру­гой со­ве­рен, что мысль об отъ­ез­де при­ш­ла к ней не пре­жде, чем час тому назад.

Пер­вая до­гад­ка сы­щи­ка ис­пу­га­ла меня. Вто­рая как-то пе­ре­пу­та­лась у меня в го­ло­ве с до­не­се­ни­ем по­лис­ме­на, что Ро­зан­на Спир­ман вер­ну­лась с Зы­бу­чих пес­ков час тому назад. Обе эти до­гад­ки про­из­ве­ли на меня стран­ное впе­чат­ле­ние. Когда мы пошли ужи­нать, я вы­дер­нул свою руку из руки сы­щи­ка Каффа и, забыв вся­кое при­ли­чие, про­шел пре­жде него в дверь, чтобы са­мо­му на­ве­сти справ­ки.

Лакей Са­мю­эль был пер­вым че­ло­ве­ком, встре­чен­ным мною в пе­ред­ней.

— Ми­ле­ди ждет вас и ми­сте­ра Каффа, — ска­зал он, пре­жде чем я успел за­дать ему во­прос.

— Давно ли она ждет? — раз­дал­ся по­за­ди меня голос сы­щи­ка.

— Уже с час, сэр.

Опять! Ро­зан­на вер­ну­лась час тому назад, мисс Рэ­чель при­ня­ла ка­кое-то необык­но­вен­ное ре­ше­ние, и ми­ле­ди ждала сы­щи­ка — в те­че­ние по­след­не­го часа!

Непри­ят­но было ви­деть, как столь раз­лич­ные люди и пред­ме­ты свя­зы­ва­лись таким об­ра­зом между собою. Я пошел на­верх, не глядя на сы­щи­ка Каффа и не го­во­ря с ним. Рука моя вне­зап­но за­дро­жа­ла, когда я под­нял ее, чтобы по­сту­чать­ся в дверь ком­на­ты моей гос­по­жи.

— Меня не уди­вит, — шеп­нул сыщик за моей спи­ной, — если у вас в доме раз­ра­зит­ся се­год­ня ка­кой-ни­будь скан­дал. Не пу­гай­тесь. Я в своей жизни вы­дер­жи­вал и не такие се­мей­ные сцепы.

Не успел он про­из­не­сти эти слова, как я услы­шал голос гос­по­жи моей, при­ка­зы­вав­шей нам войти.


Глава 16


Мы не нашли дру­го­го огня в ком­на­те ми­ле­ди, кроме лампы, при ко­то­рой она обыч­но чи­та­ла. Аба­жур был опу­щен так низко, что за­кры­вал ее лицо. Вме­сто того чтобы под­нять на нас глаза со своей обыч­ной пря­мо­той, она си­де­ла возле стола и упор­но не от­ры­ва­ла глаз от рас­кры­той книги.

— Ми­стер Кафф, — ска­за­ла она, — важно ли вам знать за­ра­нее для след­ствия, ко­то­рое вы те­перь ве­де­те, не по­же­ла­ет ли кто по­ки­нуть этот дом?

— Чрез­вы­чай­но важно, ми­ле­ди.

— Стало быть, я долж­на ска­зать вам, что мисс Ве­рин­дер на­ме­ре­на пе­ре­ехать во Фри­зин­голл, к своей тетке, мис­сис Эбль­у­айт. Она по­ки­да­ет нас зав­тра рано утром.

Сыщик Кафф взгля­нул на меня. Я шаг­нул было впе­ред, чтобы за­го­во­рить с моей гос­по­жой, но, при­зна­юсь вам, по­чув­ство­вал, что у меня не хва­та­ет духу на это, и опять шаг­нул назад, так и не ска­зав ни слова.

— Могу я спро­сить, ваше си­я­тель­ство, когда мисс Ве­рин­дер на­ду­ма­ла по­ехать к своей тетке? — осве­до­мил­ся сыщик.

— Около часу тому назад, — от­ве­ти­ла моя гос­по­жа.

Сыщик Кафф опять взгля­нул на меня. Го­во­рят, серд­це у ста­рых людей не может бить­ся быст­ро. Мое серд­це не могло бы за­бить­ся силь­нее, чем оно би­лось сей­час, если б даже мне снова сде­ла­лось два­дцать пять лет!

— Я не имею ни­ка­ко­го права, — ска­зал сыщик, — кон­тро­ли­ро­вать по­ступ­ки мисс Ве­рин­дер. Я толь­ко по­кор­ней­ше прошу вас от­ло­жить ее отъ­езд, если воз­мож­но. Мне са­мо­му необ­хо­ди­мо съез­дить во Фри­зин­голл зав­тра утром и вер­нуть­ся к двум часам дня, если не рань­ше. Если б мисс Ве­рин­дер смог­ла за­дер­жать­ся здесь до этого вре­ме­ни, я желал бы ска­зать ей два слова, неожи­дан­но, перед самым ее отъ­ез­дом.

Ми­ле­ди тот­час при­ка­за­ла мне пе­ре­дать ку­че­ру ее рас­по­ря­же­ние, чтобы ка­ре­та была по­да­на для мисс Рэ­чель не ранее двух часов дня.

— Име­е­те ли вы ска­зать еще что-ни­будь? — спро­си­ла она затем сы­щи­ка.

— Толь­ко одно, ваше си­я­тель­ство. Если мисс Ве­рин­дер уди­вит­ся этой пе­ре­мене в рас­по­ря­же­нии, по­жа­луй­ста, не упо­ми­най­те, что я при­чи­ною за­мед­ле­ния ее пу­те­ше­ствия.

Гос­по­жа моя вдруг под­ня­ла го­ло­ву от книги, как будто хо­те­ла ска­зать что-то, удер­жа­лась с боль­шим уси­ли­ем и, опять опу­стив глаза на рас­кры­тую стра­ни­цу, дви­же­ни­ем руки от­пу­сти­ла нас.

— Уди­ви­тель­ная жен­щи­на, — ска­зал сыщик Кафф, когда мы вышли в пе­ред­нюю, — если б не ее са­мо­об­ла­да­ние, тайна, оза­да­чи­ва­ю­щая вас, ми­стер Бет­те­редж, рас­кры­лась бы се­год­ня.

При этих сло­вах ис­ти­на на­ко­нец про­мельк­ну­ла в моей глу­пой ста­рой го­ло­ве. На ми­ну­ту я, долж­но быть, со­всем ли­шил­ся рас­суд­ка. Я схва­тил сы­щи­ка за ворот и при­пер его к стене.

— Черт вас возь­ми! — за­кри­чал я. — С мисс Рэ­чель что-то нелад­но, а вы скры­ва­ли это от меня все время!

При­пер­тый к стене сыщик не по­ше­ве­лил ни рукою, ни еди­ным му­ску­лом на своем ме­лан­хо­ли­че­ском лице и толь­ко взгля­нул на меня.

— Ага! — про­из­нес он. — Вы от­га­да­ли на­ко­нец.

Я вы­пу­стил во­рот­ник его сюр­ту­ка, и го­ло­ва моя опу­сти­лась на грудь.

Вспом­ни­те, по­жа­луй­ста, в оправ­да­ние моей вспыш­ки, что я слу­жил этому се­мей­ству пять­де­сят лет. Я по­про­сил у сы­щи­ка Каффа из­ви­не­ния, но боюсь, что сде­лал это с влаж­ны­ми гла­за­ми и не весь­ма при­лич­ным об­ра­зом.

— Не со­кру­шай­тесь, ми­стер Бет­те­редж, — ска­зал сыщик с боль­шей доб­ро­той, чем я имел право ожи­дать от него. — Если бы мы, при нашей про­фес­сии, были обид­чи­вы, мы не сто­и­ли бы ни­че­го. Если это может слу­жить для вас хоть ка­ким-ни­будь уте­ше­ни­ем, схва­ти­те меня опять за ши­во­рот. Вы не име­е­те ни ма­лей­ше­го по­ня­тия, как это де­лать, но я из­ви­ню вашу нелов­кость, при­ни­мая во вни­ма­ние ваши чув­ства.

Он скри­вил углы губ, по-ви­ди­мо­му, во­об­ра­жая, что от­пу­стил удач­ную шу­точ­ку. Я про­вел его в свой ма­лень­кий ка­би­нет и запер дверь.

— Ска­жи­те мне прав­ду, ми­стер Кафф, — начал я, — что имен­но вы по­до­зре­ва­е­те? Было бы же­сто­ко скры­вать это от меня те­перь.

— Я не по­до­зре­ваю, — от­ве­тил сыщик Кафф, — я знаю.

Мой го­ря­чий ха­рак­тер снова за­явил о себе.

— Вы, ка­жет­ся, про­сто хо­ти­те меня уве­рить, — вос­клик­нул я, — что мисс Рэ­чель укра­ла свой соб­ствен­ный алмаз!

— Да, — от­ве­тил сыщик, — я имен­но это хотел вам ска­зать. Мисс Ве­рин­дер пря­та­ла у себя, втайне от всех, Лун­ный ка­мень с на­ча­ла и до конца и до­ве­ри­лась в этом толь­ко Ро­занне Спир­ман, по­то­му что она была уве­ре­на, что мы будем по­до­зре­вать Ро­зан­ну Спир­ман в во­ров­стве. Вот вам все дело как на ла­до­ни. Схва­ти­те меня опять за ши­во­рот, ми­стер Бет­те­редж. Если вы таким об­ра­зом об­лег­чи­те ваши чув­ства, схва­ти­те меня опять за ши­во­рот!

По­мо­ги мне гос­подь! Моим чув­ствам это не при­нес­ло бы об­лег­че­ния.

— При­ве­ди­те мне свои до­во­ды, — вот все, что я мог ему ска­зать.

— Бы услы­ши­те мои до­во­ды зав­тра, — от­ве­тил сыщик, — если мисс Ве­рин­дер от­ка­жет­ся от­ло­жить по­езд­ку к своей тетке, — а вы уви­ди­те, что она от­ка­жет­ся, — я буду при­нуж­ден зав­тра из­ло­жить все дело перед вашей гос­по­жою. А так как я не знаю, что может из этого выйти, прошу вас на­хо­дить­ся при этом и быть сви­де­те­лем того, что про­изой­дет. Пока же оста­вим это дело. Боль­ше, ми­стер Бет­те­редж, вы ни слова не услы­ши­те от меня о Лун­ном камне. Ваш стол на­крыт для ужина. Это одна из мно­гих че­ло­ве­че­ских сла­бо­стей, с ко­то­ры­ми я все­гда об­ра­ща­юсь нежно. Пока вы по­зво­ни­те слу­гам, я про­чту мо­лит­ву. Что ка­са­ет­ся до того, что нам по­да­дут…

— Желаю вам хо­ро­ше­го ап­пе­ти­та, ми­стер Кафф, — ска­зал я. — Мой ап­пе­тит про­пал. Я по­до­жду и при­смот­рю, чтобы вам все было по­да­но как сле­ду­ет, а потом, уж из­ви­ни­те меня, я уйду и по­ста­ра­юсь на­едине со­вла­дать с собою.

Я видел, что ему по­да­ли все самое луч­шее, и ни­чуть не по­жа­лел бы, если б он по­да­вил­ся всем этим.

Бу­дучи встре­во­жен и несча­стен и не имея ком­на­ты, где я мог бы уеди­нить­ся, я пошел про­гу­лять­ся по тер­ра­се и по­ду­мать обо всем в ти­шине и спо­кой­ствии.

Раз­мыш­ле­ния мои были пре­рва­ны Са­мю­элем, он при­нес мне за­пис­ку от моей гос­по­жи.

В то время как я на­пра­вил­ся домой, чтобы про­чи­тать эту за­пис­ку при свете, Са­мю­эль за­ме­тил, что будет пе­ре­ме­на по­го­ды. Мое встре­во­жен­ное со­сто­я­ние по­ме­ша­ло мне за­ме­тить это са­мо­му. Но сей­час, когда он об­ра­тил на это мое вни­ма­ние, я услы­шал, что со­ба­ки бес­по­кой­ны и ветер тихо воет.

Под­няв глаза к небу, я уви­дел, что тучи ста­но­вят­ся все чер­нее и чер­нее и все быст­рее и быст­рее за­тя­ги­ва­ют блед­ную луну. Бли­зи­лась буря, Са­мю­эль был прав, бли­зи­лась буря.

Ми­ле­ди уве­дом­ля­ла меня в за­пис­ке, что фри­зин­голл­ский судья на­пи­сал ей о трех ин­ду­сах. В на­ча­ле бу­ду­щей неде­ли мо­шен­ни­ков надо будет вы­пу­стить на волю, — сле­до­ва­тель­но, дать сво­бо­ду их дей­стви­ям. Если мы на­ме­ре­ва­ем­ся за­дать им еще ка­кие-ни­будь во­про­сы, то вре­ме­ни те­рять нель­зя. Забыв упо­мя­нуть об этом при встре­че с сы­щи­ком Каф­фом, гос­по­жа моя при­ка­зы­ва­ла мне те­перь же ис­пра­вить ее за­быв­чи­вость. Ин­ду­сы со­всем вы­ско­чи­ли у меня из го­ло­вы (как, без со­мне­ния, вы­ско­чи­ли они из вашей). Я не видел боль­шой поль­зы в том, чтобы опять воз­вра­щать­ся к этому пред­ме­ту. Но, ра­зу­ме­ет­ся, тот­час же по­ви­но­вал­ся от­дан­но­му мне при­ка­зу.

Сы­щи­ка Каффа я нашел си­дя­щим за бу­тыл­кой шот­ланд­ско­го виски и по­ло­жил за­пис­ку ми­ле­ди перед ним на стол.

В то время я уже почти нена­ви­дел сы­щи­ка. Но в ин­те­ре­сах ис­ти­ны дол­жен со­знать­ся, что в смыс­ле на­ход­чи­во­сти это был все-та­ки уди­ви­тель­ный че­ло­век.

Спу­стя пол­ми­ну­ты после того, как он про­чи­тал за­пис­ку, он уже вспом­нил то место в до­не­се­нии ин­спек­то­ра Си­гр­э­ва, где го­во­ри­лось об ин­ду­сах, и ответ его был готов. В до­не­се­нии ин­спек­то­ра Си­гр­э­ва ска­за­но об одном зна­ме­ни­том ин­дий­ском пу­те­ше­ствен­ни­ке, хо­ро­шо знав­шем ин­ду­сов и их язык, не так ли? Очень хо­ро­шо. Не знаю ли я имя и адрес этого джентль­ме­на? Опять очень хо­ро­шо. Не на­пи­шу ли их на обо­ро­те за­пис­ки ми­ле­ди? Очень обя­зан.

Сыщик Кафф сам за­едет к этому джентль­ме­ну, когда от­пра­вит­ся во Фри­зин­голл.

— Вы на­де­е­тесь, что из этого вый­дет что-ни­будь? — спро­сил я. — Ин­спек­тор Си­гр­эв счи­та­ет, что ин­ду­сы так же невин­ны, как мла­ден­цы.

— До сих пор все пред­по­ло­же­ния ин­спек­то­ра Си­гр­э­ва ока­зы­ва­лись невер­ны­ми, — от­ве­тил сыщик. — Не худо бы про­ве­рить зав­тра, но ошиб­ся ли ин­спек­тор Си­гр­эв и на­счет ин­ду­сов.

В ко­ри­до­ре я встре­тил Пе­не­ло­пу и спро­сил, чего она ждет.

Она ждала звон­ка своей ба­рыш­ни, чтобы укла­ды­вать­ся для зав­траш­не­го пу­те­ше­ствия. Из даль­ней­ших рас­спро­сов вы­яс­ни­лось, что при­чи­ной же­ла­ния мисс Рэ­чель пе­ре­ехать к тетке во Фри­зин­голл было то, что дом сде­лал­ся для нее нестер­пим и что она не может боль­ше пе­ре­но­сить гнус­но­го при­сут­ствия по­ли­цей­ско­го под одной кры­шей с нею. Узнав пол­ча­са назад, что ее отъ­езд от­ло­жен до двух часов дня, она ужас­но рас­сер­ди­лась. Ми­ле­ди, быв­шая при этом, сде­ла­ла ей стро­гий вы­го­вор, а потом (желая, по-ви­ди­мо­му, ска­зать что-то до­че­ри на­едине) вы­сла­ла Пе­не­ло­пу из ком­на­ты. Дочь моя чрез­вы­чай­но при­уны­ла от пе­ре­ме­ны об­сто­я­тельств в нашем доме.

— Все идет не так, как сле­ду­ет, ба­тюш­ка, все идет не так, как пре­жде. Я чув­ствую, что нам всем угро­жа­ет ка­кое-то ужас­ное несча­стье.

Я сам это чув­ство­вал, но при Пе­не­ло­пе ста­рал­ся при­дать всему бла­го­по­луч­ный вид. Пока мы го­во­ри­ли, раз­дал­ся зво­нок мисс Рэ­чель. Пе­не­ло­па по­бе­жа­ла на­верх укла­ды­вать­ся. Я пошел дру­гой до­ро­гой в пе­ред­нюю — по­смот­реть, что го­во­рит ба­ро­метр о пе­ре­мене по­го­ды.

Когда я при­бли­зил­ся к двери, ко­то­рая за­тво­ря­лась сама собою, на пру­жи­нах, и вела в ниж­нюю залу из люд­ской, она рас­пах­ну­лась мне нав­стре­чу, и Ро­зан­на Спир­ман про­бе­жа­ла мимо меня с вы­ра­же­ни­ем ужас­но­го стра­да­ния на лице, креп­ко при­жи­мая руку к серд­цу, как будто оно у нее бо­ле­ло.

— Что с вами, милая моя? — спро­сил я, оста­нав­ли­вая ее. — Не боль­ны ли вы?

— Ради бога, не го­во­ри­те со мною, — от­ве­ти­ла она и, вы­рвав­шись из моих рук, по­бе­жа­ла на чер­ную лест­ни­цу.

Я по­про­сил ку­хар­ку (ко­то­рая была неда­ле­ко) пойти вслед за бед­ной де­вуш­кой. Два дру­гие лица ока­за­лись так же неда­ле­ко, как и ку­хар­ка. Сыщик Кафф тихо вышел из моей ком­на­ты и спро­сил, что слу­чи­лось. Я от­ве­тил, что ни­че­го. Ми­стер Фр­эн­клин с дру­гой сто­ро­ны от­во­рил дверь и, вы­гля­нув в пе­ред­нюю, спро­сил, не видел ли я Ро­зан­ны Спир­ман.

— Она сей­час про­бе­жа­ла мимо меня, сэр, с весь­ма рас­стро­ен­ным лицом и ска­за­ла что-то весь­ма стран­ное.

— Я боюсь, что я сам — неволь­ная при­чи­на этого рас­строй­ства, Бет­те­редж.

— Вы, сэр?

— Не могу себе этого объ­яс­нить, — но если де­вуш­ка за­ме­ша­на в про­па­же ал­ма­за, я, право, думаю, что она го­то­ва была при­знать­ся во всем, из­брав по­че­му-то для этого меня, не долее как две ми­ну­ты тому назад.

Когда он про­из­но­сил по­след­ние слова, я слу­чай­но взгля­нул на дверь, и мне по­ка­за­лось, будто она немнож­ко при­от­во­ри­лась с внут­рен­ней сто­ро­ны.

Неуже­ли там кто-то под­слу­ши­вал? Дверь была снова плот­но при­тво­ре­на, когда я по­до­шел к ней; вы­гля­нув в ко­ри­дор, я уви­дел, как мне по­ка­за­лось, фалды чер­но­го фрака сы­щи­ка Каффа, ис­че­зав­шие за углом. Он знал так же хо­ро­шо, как и я, что уже не может рас­счи­ты­вать на мою по­мощь при том обо­ро­те, какой при­ня­ло его след­ствие. В по­доб­ных об­сто­я­тель­ствах от него можно было ожи­дать, что он сам при­дет себе на по­мощь, и при­том имен­но таким тай­ным спо­со­бом.

Не бу­дучи вполне уве­рен, что видел сы­щи­ка, и не желая на­тво­рить беды там, где беды уже и так было до­ста­точ­но, я ска­зал ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну, что, долж­но быть, одна из собак вошла в дом, и про­сил его пе­ре­дать мне, что имен­но про­изо­шло между ним и Ро­зан­ной.

Ми­стер Фр­эн­клин ука­зал на би­льярд.

— Я катал шары, — ска­зал он, — и пы­тал­ся вы­бро­сить из го­ло­вы это несчаст­ное дело об ал­ма­зе; под­нял слу­чай­но глаза — и возле меня, как при­ви­де­ние, стоит Ро­зан­на Спир­ман! Она про­кра­лась в ком­на­ту так неза­мет­но, что сна­ча­ла я про­сто не знал, как по­сту­пить. Увидя, что она силь­но пе­ре­пу­га­на, я спро­сил, не хочет ли она со­об­щить мне что-ни­будь. Она от­ве­ти­ла: «Да, если я смею». Зная, в чем ее по­до­зре­ва­ют, я мог толь­ко в одном смыс­ле ис­тол­ко­вать эти слова. При­зна­юсь, мне стало нелов­ко. Я не желал вы­зы­вать от­кро­вен­но­сти этой де­вуш­ки. В то же время, при тех труд­но­стях, какие сей­час окру­жа­ют нас, я был бы про­сто не впра­ве от­ка­зать­ся вы­слу­шать ее, если она дей­стви­тель­но же­ла­ла что-то ска­зать мне.

По­ло­же­ние было неудоб­ное, и, ка­жет­ся, я вышел из него до­воль­но нелов­ко. Я ска­зал ей: «Я не со­всем по­ни­маю вас. Чем могу вам слу­жить?» Имей­те в виду, Бет­те­редж, что я го­во­рил с ней от­нюдь не су­ро­во; бед­ная де­вуш­ка не ви­но­ва­та в том, что она некра­си­ва. Кий еще был в моих руках, и я про­дол­жал ка­тать шары, чтобы скрыть свою нелов­кость. Между тем, этим я еще более ухуд­шил дело. Ка­жет­ся, я оскор­бил ее, не имея ни ма­лей­ше­го на­ме­ре­ния. Она вдруг от­вер­ну­лась, и я услы­шал, как она ска­за­ла: «Он смот­рит на би­льярд­ные шары, ему при­ят­нее смот­реть на что угод­но, толь­ко не на меня !» И пре­жде чем я успел удер­жать ее, она вы­бе­жа­ла из залы. У меня неспо­кой­но на душе, Бет­те­редж, не возь­ме­тесь ли вы пе­ре­дать Ро­занне, что я не хотел быть нелас­ко­вым с нею. Может быть, в мыс­лях своих я был немно­го же­сток к ней, — я чуть ли не на­де­ял­ся, что про­па­жу ал­ма­за можно при­пи­сать ей. Не из недоб­ро­же­ла­тель­ства к бед­ной де­вуш­ке, но…

Тут он за­молк и, вер­нув­шись к би­льяр­ду, при­нял­ся опять ка­тать шары.

После того, что про­изо­шло между сы­щи­ком и мною, я знал, что имен­но не до­го­во­рил ми­стер Фр­эн­клин, не хуже его са­мо­го.

Толь­ко от­кры­тие, что Лун­ный ка­мень был укра­ден нашей вто­рой слу­жан­кой, могло те­перь из­ба­вить мисс Рэ­чель от по­до­зре­ний, по­се­лив­ших­ся про­тив нее в душе сы­щи­ка Каффа. Во­прос шел уже не о том, чтобы успо­ко­ить нерв­ное раз­дра­же­ние моей ба­рыш­ни; во­прос шел о том, чтобы до­ка­зать ее неви­нов­ность. Если бы Ро­зан­на ничем не ском­про­ме­ти­ро­ва­ла себя, на­деж­да, ко­то­рую ис­пы­ты­вал ми­стер Фр­эн­клин, была бы, как сам он при­знал­ся, по со­ве­сти го­во­ря, же­сто­кою в от­но­ше­нии нее. Но дело было не так. Она при­тво­ри­лась боль­ною и тайно хо­ди­ла во Фри­зин­голл. Она не спала всю ночь или уни­что­жа­ла что-то такое сек­рет­но. И она хо­ди­ла к Зы­бу­чим пес­кам в этот вечер при об­сто­я­тель­ствах чрез­вы­чай­но по­до­зри­тель­ных, чтобы не ска­зать боль­ше. По всем этим при­чи­нам (как ни жаль мне было Ро­зан­ны) я не мог не ду­мать, что взгляд ми­сте­ра Фр­эн­кли­на на это дело был есте­ствен и не без­рас­су­ден.

Я ска­зал ему об этом.

— Да, да, — от­ве­тил он. — Но есть еще на­деж­да, — ко­неч­но, очень сла­бая, — что по­ве­де­ние Ро­зан­ны может иметь ка­кое-то объ­яс­не­ние, ко­то­ро­го мы сей­час еще не видим. Я тер­петь не могу оскорб­лять чув­ства жен­щи­ны, Бет­те­редж. Пе­ре­дай­те бед­ной де­вуш­ке то, о чем я про­сил вас. Если она по­же­ла­ет го­во­рить со мною, — все равно, по­па­ду я через это в беду или нет, — при­шли­те ее ко мне в биб­лио­те­ку.

С этими доб­ры­ми сло­ва­ми он по­ло­жил кий и оста­вил меня.

На­ве­дя справ­ки в люд­ской, я узнал, что Ро­зан­на ушла в свою ком­на­ту, от­кло­нив­ши вся­кую по­мощь ку­хар­ки и прося толь­ко об одном: чтобы ее оста­ви­ли в покое. Во­прос об ее ис­по­ве­ди кому бы то ни было отпал на се­год­ня. Я пе­ре­дал это ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну, ко­то­рый по­ки­нул тот­час же биб­лио­те­ку и пошел спать.

Я гасил огни и за­пи­рал окна, когда Са­мю­эль при­шел ко мне с из­ве­сти­ем о сы­щи­ке Каффе, — его нигде нель­зя было отыс­кать в ниж­нем этаже дома. Я за­гля­нул в свою ком­на­ту. Со­вер­шен­но спра­вед­ли­во, там ни­ко­го не было; я нашел толь­ко пу­стой ста­кан и силь­ный запах го­ря­че­го грога. Может быть, сыщик сам ушел в спаль­ню, при­го­тов­лен­ную для него? Я пошел на­верх по­смот­реть.

Когда я до­брал­ся до вто­рой пло­щад­ки, мне по­слы­шал­ся слева звук ти­хо­го и мер­но­го ды­ха­ния. Левая сто­ро­на пло­щад­ки вела в ко­ри­дор, со­об­щав­ший­ся с ком­на­той мисс Рэ­чель. Я за­гля­нул туда, и там, свер­нув­шись на трех сту­льях, по­став­лен­ных по­пе­рек ко­ри­до­ра, с крас­ным но­со­вым плат­ком, об­вя­зан­ным во­круг се­до­вла­сой го­ло­вы, со свер­ну­тым чер­ным фра­ком у из­го­ло­вья, лежал и спал сыщик Кафф!

Он проснул­ся тот­час, тихо, как со­ба­ка, как толь­ко я по­до­шел к нему.

— Спо­кой­ной ночи, ми­стер Бет­те­редж, — ска­зал он.

— Что вы тут де­ла­е­те? — спро­сил я. — По­че­му вы не легли в по­стель?

— Я не лег в по­стель, — от­ве­тил сыщик, — по­то­му, что при­над­ле­жу к числу тех мно­гих людей на этом жал­ком свете, ко­то­рые не могут за­ра­ба­ты­вать свои день­ги зараз — быст­ро, легко и чест­но. Се­год­ня ве­че­ром про­изо­шел ряд стран­ных со­бы­тий в от­ре­зок вре­ме­ни между воз­вра­ще­ни­ем Ро­зан­ны Спир­ман с Зы­бу­чих пес­ков и ре­ше­ни­ем мисс Ве­рин­дер оста­вить дом. Что бы ни спря­та­ла Ро­зан­на, мне ясно, что ваша мо­ло­дая ба­рыш­ня не смо­жет уехать, пока не узна­ет, что это спря­та­но. Обе они долж­ны се­год­ня же ночью сек­рет­но сне­стись друг с дру­гом, когда в доме все стих­нет, и я хочу этому по­ме­шать.

Бра­ни­те не меня за то, что я на­ру­шил ваши рас­по­ря­же­ния на­счет спаль­ни, ми­стер Бет­те­редж, бра­ни­те алмаз.

— Желал бы я, чтобы этот алмаз ни­ко­гда не по­па­дал в наш дом! — вы­рва­лось у меня.

Сыщик Кафф с пла­чев­ной миной взгля­нул на три стула, к ко­то­рым он сам себя при­го­во­рил в эту ночь, и от­ве­тил се­рьез­но:

— И я также.


Глава 17


Ночью ни­че­го не про­изо­шло, и (я счаст­лив до­ба­вить!) мисс Рэ­чель и Ро­зан­на не де­ла­ли ни­ка­ких по­пы­ток к сви­да­нию, — бди­тель­ность сы­щи­ка Каффа оста­лась невоз­на­граж­ден­ной.

Я ожи­дал, что сыщик Кафф тот­час же, утром, от­пра­вит­ся во Фри­зин­голл.

Од­на­ко он за­дер­жал­ся, слов­но хотел про­де­лать пре­жде что-то дру­гое. Я предо­ста­вил Каффа его соб­ствен­ным за­мыс­лам и, выйдя вско­ре из дома, встре­тил ми­сте­ра Фр­эн­кли­на в его лю­би­мой аллее у ку­стар­ни­ка.

Пре­жде чем мы успе­ли об­ме­нять­ся двумя сло­ва­ми, сыщик неожи­дан­но по­до­шел к нам. Дол­жен при­знать­ся, ми­стер Фр­эн­клин при­нял его до­воль­но над­мен­но.

— Вы хо­ти­те что-ни­будь ска­зать мне? — вот все, что Кафф по­лу­чил в ответ на свое веж­ли­вое по­же­ла­ние ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну доб­ро­го утра.

— Да, я хочу кое-что ска­зать вам, сэр, — от­ве­тил сыщик, — по по­во­ду след­ствия, ко­то­рое здесь про­из­во­жу. Вчера вы узна­ли, какой обо­рот при­ни­ма­ет это след­ствие. Весь­ма есте­ствен­но, что, в вашем по­ло­же­нии, вы оскор­би­лись и огор­чи­лись. Весь­ма есте­ствен­но также, что вы вы­ме­ща­е­те на мне свой гнев, воз­буж­ден­ный се­мей­ным скан­да­лом.

— Что вам нужно? — пе­ре­бил ми­стер Фр­эн­клин до­воль­но резко.

— Мне нужно на­пом­нить вам, сэр, что до сих пор об­сто­я­тель­ства не под­твер­ди­ли, что я оши­ба­юсь. Имея это в виду, вспом­ни­те также, что я по­ли­цей­ский чи­нов­ник и дей­ствую здесь по по­ру­че­нию хо­зяй­ки дома. При на­сто­я­щем по­ло­же­нии дела, ска­жи­те, обя­за­ны вы или нет, как доб­рый граж­да­нин, по­мочь мне осо­бен­ны­ми све­де­ни­я­ми, ко­то­ры­ми вы, весь­ма воз­мож­но, рас­по­ла­га­е­те?

— Я не имею ни­ка­ких осо­бен­ных све­де­ний, — от­ве­тил ми­стер Фр­эн­клин.

Сыщик Кафф от­кло­нил этот ответ, как если бы ми­стер Фр­эн­клин не от­ве­тил вовсе.

— Вы смо­же­те сбе­речь мне время, сэр, — про­дол­жал он, — если за­хо­ти­те по­нять и вы­ска­зать­ся от­кро­вен­но.

— Я вас не по­ни­маю, — от­ве­тил ми­стер Фр­эн­клин, — и мне не о чем вы­ска­зы­вать­ся.

Стоя молча возле них, я вспом­нил о при­от­во­рен­ной на­ка­нуне двери и о фал­дах фрака, ис­чез­нув­ших в ко­ри­до­ре. Сыщик Кафф, без вся­ко­го со­мне­ния, слы­шал до­ста­точ­но до той ми­ну­ты, как я по­ме­шал ему, — чтобы возы­меть по­до­зре­ние, что Ро­зан­на об­лег­чи­ла свою душу, при­знав­шись в чем-то ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну Блэку.

Не успе­ла эта мысль прий­ти мне в го­ло­ву, как в конце до­рож­ки у ку­стар­ни­ка по­яви­лась сама Ро­зан­на Спир­ман. За нею шла Пе­не­ло­па, ста­рав­ша­я­ся, по-ви­ди­мо­му, за­ста­вить ее вер­нуть­ся назад в дом. Видя, что ми­стер Фр­эн­клин не один, Ро­зан­на оста­но­ви­лась, как бы в боль­шом недо­уме­нии — что ей де­лать? Пе­не­ло­па ждала по­за­ди нее. Ми­стер Фр­эн­клин за­ме­тил де­ву­шек в одно время со мной. Сыщик со своей дья­воль­ской хит­ро­стью сде­лал вид, будто со­всем не за­ме­тил их. Все это слу­чи­лось в одно мгно­ве­ние.

Пре­жде чем ми­стер Фр­эн­клин и я успе­ли ска­зать хоть слово, сыщик Кафф как ни в чем не бы­ва­ло, будто про­дол­жая на­ча­тый раз­го­вор, про­го­во­рил гром­ким го­ло­сом так, чтобы Ро­зан­на могла его услы­шать:

— Вам нече­го бо­ять­ся при­чи­нить ко­му-ли­бо вред, сэр! На­про­тив, я прошу вас удо­сто­ить меня своим до­ве­ри­ем, если вы при­ни­ма­е­те уча­стие в Ро­занне Спир­ман.

Ми­стер Фр­эн­клин тот­час же сде­лал вид, будто и он тоже не за­ме­тил де­вуш­ки. Он от­ве­тил так же гром­ко:

— Я не при­ни­маю ни­ка­ко­го уча­стия в Ро­занне Спир­ман.

Взгля­нув на дру­гой конец до­рож­ки, я уви­дел из­да­ли, как Ро­зан­на вдруг по­вер­ну­ла об­рат­но, едва толь­ко ми­стер Фр­эн­клин про­го­во­рил эти слова.

Вме­сто того чтобы со­про­тив­лять­ся Пе­не­ло­пе, как это она де­ла­ла за ми­ну­ту перед тем, она поз­во­ли­ла те­перь моей до­че­ри взять ее за руку и от­ве­сти в дом.

Раз­дал­ся зво­нок к пер­во­му зав­тра­ку, и сыщик Кафф был те­перь вы­нуж­ден от­ка­зать­ся от даль­ней­ших по­пы­ток узнать что-ли­бо. Он ска­зал мне спо­кой­но:

— Я поеду во Фри­зин­голл, ми­стер Бет­те­редж, и вер­нусь до двух часов дня.

Не ска­зав более ни слова, он пошел своей до­ро­гой, и мы осво­бо­ди­лись от него на несколь­ко часов.

— Вы долж­ны по­пра­вить это дело перед Ре­зан­ной, — ска­зал мне ми­стер Фр­эн­клин, как толь­ко мы оста­лись одни, — судь­ба слов­но пред­на­зна­чи­ла меня го­во­рить или де­лать нелов­ко­сти при этой несчаст­ной де­вуш­ке. Вы ви­ди­те сами, что сыщик Кафф обоим нам под­стро­ил ло­вуш­ку. Если бы он до­бил­ся того, чтобы скон­фу­зить меня или раз­дра­жить ее, он мог бы за­ста­вить меня или ее ска­зать что-ни­будь, от­ве­ча­ю­щее ого цели. Под вли­я­ни­ем ми­ну­ты я но нашел луч­ше­го ис­хо­да, чем тот, ко­то­рый вы­брал. Этим я по­ме­шал де­вуш­ке ска­зать лиш­нее и дал по­нять сы­щи­ку, что вижу его на­сквозь. Оче­вид­но, он под­слу­ши­вал, Бет­те­редж, когда мы с вами бе­се­до­ва­ли вчера.

«Мало того, что под­слу­ши­вал, — хуже! — по­ду­мал я. — Сыщик вспом­нил мои слова о том, что де­вуш­ка влюб­ле­на в ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, и на­роч­но за­го­во­рил об уча­стии ми­сте­ра Фр­эн­кли­на к Ро­занне, — так, чтобы Ро­зан­на могла услы­шать его ответ».

— Что до под­слу­ши­ва­ния, сэр, — за­ме­тил я (оста­вив при себе вто­рой вывод), — мы все, как го­во­рит­ся, ока­жем­ся то­ва­ри­ща­ми по несча­стию, если та­ко­го рода вещи ста­нут про­дол­жать­ся. Под­смат­ри­вать, под­гля­ды­вать и под­слу­ши­вать — есте­ствен­ное за­ня­тие людей, на­хо­дя­щих­ся в нашем те­пе­реш­нем по­ло­же­нии. Я не за­бу­ду того, что вы мне ска­за­ли. Я вос­поль­зу­юсь пер­вым слу­ча­ем, чтобы по­пра­вить дело с Ро­зан­ной Спир­ман.

— Вы еще ни­че­го не го­во­ри­ли ей о про­шлом ве­че­ре? — спро­сил ми­стер Фр­эн­клин.

— Ни­че­го, сэр.

— Так и не го­во­ри­те ни­че­го. Мне лучше не вы­зы­вать при­зна­ний де­вуш­ки, когда сыщик толь­ко того и ждет, чтобы за­стать нас вдво­ем. Мое по­ве­де­ние не очень-то по­сле­до­ва­тель­но, Бет­те­редж, не так ли? Если толь­ко ал­ма­за не ока­жет­ся у Ро­зан­ны, я не пред­став­ляю себе вы­хо­да из этого дела, о ко­то­ром нель­зя по­ду­мать без ужаса. А между тем я не могу и не хочу по­мо­гать сы­щи­ку Каффу ули­чать эту де­вуш­ку.

До­воль­но нело­гич­но, без со­мне­ния. Но я и сам чув­ство­вал то же. Я вполне его по­ни­мал. И если хоть раз в жизни вы вспом­ни­те, что вы смерт­ны, может быть, и вы тоже вполне пой­ме­те его.

По­ло­же­ние дела в нашем доме и вне дома, пока сыщик ездил во Фри­зин­голл, было вкрат­це сле­ду­ю­щее.

Мисс Рэ­чель, упор­но за­пер­шись в своей ком­на­те, ожи­да­ла, когда ей по­да­дут ка­ре­ту, чтобы ехать к тетке. Ми­ле­ди и ми­стер Фр­эн­клин по­зав­тра­ка­ли вдво­ем. После зав­тра­ка ми­стер Фр­эн­клин вдруг при­нял одно из своих вне­зап­ных ре­ше­ний — стре­ми­тель­но вышел из дому успо­ко­ить свои нервы до­воль­но про­дол­жи­тель­ной про­гул­кой. Толь­ко я один видел, как он ушел; он со­об­щил мне, что вер­нет­ся до воз­вра­ще­ния сы­щи­ка. Пе­ре­ме­на в по­го­де, пред­ви­ден­ная на­ка­нуне, на­ста­ла. За про­лив­ным до­ждем вско­ре после рас­све­та подул силь­ный ветер. Весь день было свежо и вет­ре­но. Хотя тучи на­вис­ли мрач­нее преж­не­го, дождя не было. По­го­да для про­гул­ки че­ло­ве­ка мо­ло­до­го и силь­но­го, спо­соб­но­го вы­не­сти ред­кие по­ры­вы ветра с моря, была недур­на.

После зав­тра­ка я по­мо­гал ми­ле­ди про­смат­ри­вать наши до­маш­ние счета. Она толь­ко раз на­мек­ну­ла на Лун­ный ка­мень, и толь­ко для того, чтобы за­пре­тить упо­ми­нать о нем.

— По­до­жди­те, пока вер­нет­ся этот че­ло­век, — ска­за­ла она, имея в виду сы­щи­ка, — мы тогда будем обя­за­ны го­во­рить об этом, сей­час нас никто к тому не при­нуж­да­ет.

Рас­став­шись с ми­ле­ди, я нашел в своей ком­на­те под­жи­дав­шую меня Пе­не­ло­пу.

— Ба­тюш­ка, прошу вас, пой­ди­те и по­го­во­ри­те с Ро­зан­ной, — ска­за­ла она, — я очень бес­по­ко­юсь за нее.

Я от­лич­но по­ни­мал, в чем дело. Но у меня пра­ви­ло, чтобы муж­чи­ны, как су­ще­ства выс­шие, воз­дей­ство­ва­ли на жен­щин где толь­ко воз­мож­но. Если жен­щи­на хочет за­ста­вить меня что-ни­будь сде­лать (дочь моя или кто дру­гой), я все­гда желаю знать: для чего? Чем чаще вы за­ста­ви­те их ло­мать го­ло­ву, вы­ис­ки­вая резон, тем более по­кла­ди­сты­ми будут они в те­че­ние всей жизни. Не вина этих бед­ня­жек, что они спер­ва дей­ству­ют, а уже потом со­об­ра­жа­ют. Это вина тех, кто по­та­ка­ет им, как дурак. При­чи­ну, при­ве­ден­ную по дан­но­му по­во­ду Пе­не­ло­пой, пе­ре­даю ее соб­ствен­ны­ми сло­ва­ми:

— Я очень боюсь, ба­тюш­ка, что ми­стер Фр­эн­клин, сам не желая того, же­сто­ко оскор­бил Ро­зан­ну.

— А зачем она пошла тогда в рощу? — спро­сил я.

— Из-за соб­ствен­но­го су­ма­сброд­ства, — от­ве­ти­ла Пе­не­ло­па, — не могу на­звать это дру­гим сло­вом. Она хо­те­ла го­во­рить с ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном се­год­ня утром во что бы то ни стало. Я упо­тре­би­ла все уси­лия, чтобы оста­но­вить ее; вы сами ви­де­ли это. Если бы толь­ко я могла уве­сти ее пре­жде, чем она услы­ша­ла эти ужас­ные слова!

— Полно, полно! — ска­зал я. — Не пре­уве­ли­чи­вай. Ни­че­го осо­бен­но­го не про­изо­шло, чтобы при­ве­сти Ро­зан­ну в от­ча­я­ние.

— Ни­че­го осо­бен­но­го не про­изо­шло, чтобы при­ве­сти ее в от­ча­я­ние, ба­тюш­ка, толь­ко ми­стер Фр­эн­клин ска­зал, что не при­ни­ма­ет в ней ни­ка­ко­го уча­стия и — ох! — таким же­сто­ким тоном.

— Он ска­зал это, чтобы за­ткнуть рот сы­щи­ку.

— Я го­во­ри­ла ей: но, ба­тюш­ка, он уже много недель под­ряд уни­жал и огор­чал ее; и в до­вер­ше­ние еще и это! Она про­сто ужас­ну­ла меня, ба­тюш­ка, когда ми­стер Фр­эн­клин ска­зал эти слова. Она как будто ока­ме­не­ла, услы­шав их. Она вдруг сде­ла­лась необык­но­вен­но спо­кой­на и про­дол­жа­ет с тех пор ра­бо­тать как во сне.

Я по­чув­ство­вал тре­во­гу на душе. Было что-то в го­ло­се Пе­не­ло­пы, за­ста­вив­шее за­мол­чать мой рас­су­док. Я вспом­нил, что про­изо­шло между ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном и Ро­зан­ной вчера в би­льярд­ной. Она была тогда по­ра­же­на в самое серд­це, а сей­час опять, на беду, бед­няж­ку уяз­ви­ли в самое чув­стви­тель­ное место.

Вспом­нив дан­ное мною ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну слово по­го­во­рить с Ро­зан­ной, я решил, что на­сту­пи­ло самое под­хо­дя­щее время сдер­жать это слово.

Ро­зан­на под­ме­та­ла ко­ри­дор, блед­ная и спо­кой­ная, опрят­ная, как все­гда, в своем скром­ном сит­це­вом пла­тье. Толь­ко глаза ее были стран­но туск­лы — не то чтобы они были за­пла­ка­ны, по как будто смот­ре­ли на что-то слиш­ком при­сталь­но. Может быть, то был туман, на­гнан­ный ее соб­ствен­ны­ми мыс­ля­ми.

Во­круг нее не было, ко­неч­но, ни­че­го, что она бы уже не ви­да­ла и пе­ре­ви­да­ла сотни и сотни раз.

— Под­ни­ми­те-ка го­ло­ву, Ро­зан­на! — ска­зал я. — Не му­чай­те себя соб­ствен­ны­ми фан­та­зи­я­ми. Я при­шел пе­ре­дать вам кое-что от ми­сте­ра Фр­эн­кли­на.

Я из­ло­жил перед нею все дело с на­сто­я­щей точки зре­ния в самых дру­же­люб­ных и успо­ко­и­тель­ных сло­вах, какие толь­ко мог при­ду­мать. Мои пра­ви­ла от­но­си­тель­но сла­бо­го пола, как вы уже могли при­ме­тить, очень стро­ги. Но ка­ким-то об­ра­зом, когда я стал­ки­ва­юсь лицом к лицу с жен­щи­на­ми, пра­ви­ла эти, при­зна­юсь, на прак­ти­ке не при­ме­ня­ют­ся.

— Ми­стер Фр­эн­клин очень добр и вни­ма­те­лен. По­жа­луй­ста, по­бла­го­да­ри­те его.

Вот все, что она ска­за­ла мне в ответ. Дочь моя уже за­ме­ти­ла, что Ро­зан­на за­ни­ма­лась своим делом, как во сне; при­бав­лю, что она и слу­ша­ла, и го­во­ри­ла тоже как во сне. Со­мне­ва­юсь, по­ня­ла ли она то, о чем я ей го­во­рил.

— Уве­ре­ны ли вы, Ро­зан­на, что по­ни­ма­е­те мои слова? — спро­сил я.

— Со­вер­шен­но уве­ре­на.

Она по­вто­ри­ла это не как живая жен­щи­на, а как за­вод­ная кукла. Го­во­ря, она про­дол­жа­ла все время мести ко­ри­дор. Я взял у нее из рук щетку, так крот­ко и лас­ко­во, как толь­ко мог.

— Полно, полно, милая моя, — ска­зал я, — вы как будто сами не своя. У вас есть что-то на душе. Я ваш друг, и оста­нусь вашим дру­гом, даже если за вами есть ка­кой-ни­будь гре­шок. Будь­те от­кро­вен­ны со мной, Ро­зан­на, будь­те от­кро­вен­ны!

Было время, когда, го­во­ря с нею таким об­ра­зом, я вы­звал бы слезы на ее глаза. Те­перь я не уви­дел в них ни­ка­кой пе­ре­ме­ны.

— Да, — ме­ха­ни­че­ски про­из­нес­ла она, — я рас­ска­жу все от­кро­вен­но.

— Ми­ле­ди?

— Нет.

— Ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну?

— Да, ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну.

Я сам не знал, что ей от­ве­тить на это. Она на­хо­ди­лась в таком со­сто­я­нии, что никак не смог­ла бы по­нять предо­сте­ре­же­ния не го­во­рить с ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном на­едине, ко­то­рое он по­со­ве­то­вал мне сде­лать ей. Про­буя ощу­пью сле­ду­ю­щий свой шаг, я ска­зал ей, что ми­стер Фр­эн­клин вышел по­гу­лять.

— Это все равно, — от­ве­ти­ла она, — я боль­ше не стану бес­по­ко­ить ми­сте­ра Фр­эн­кли­на се­год­ня.

— По­че­му бы вам не по­го­во­рить с ми­ле­ди? — спро­сил я. — Вы об­лег­чи­ли бы себе душу в бе­се­де с такой со­стра­да­тель­ной гос­по­жой, все­гда от­но­сив­шей­ся к вам сер­деч­но.

Она смот­ре­ла на меня с ми­ну­ту с се­рьез­ным и при­сталь­ным вни­ма­ни­ем, будто ста­ра­лась за­пе­чат­леть в па­мя­ти мои слова. Потом взяла из рук моих щетку и пошла с нею мед­лен­но вдоль ко­ри­до­ра.

— Нет, — ска­за­ла она, про­дол­жая мести, — я знаю луч­ший спо­соб об­лег­чить свою душу.

— Какой?

— По­жа­луй­ста, поз­воль­те мне про­дол­жать мою ра­бо­ту!

Пе­не­ло­па пошла вслед за нею, пред­ла­гая ей по­мощь. Она от­ве­ти­ла:

— Нет. Я хочу ис­пол­нить свою обя­зан­ность. Бла­го­да­рю вас, Пе­не­ло­па.

Она взгля­ну­ла на меня.

— Бла­го­да­рю вас, ми­стер Бет­те­редж.

Ничем нель­зя было тро­нуть ее, не о чем было го­во­рить с ней. Я сде­лал знак Пе­не­ло­пе уйти со мною. Мы оста­ви­ли ее, как нашли, ме­ту­щую ко­ри­дор слов­но во сне.

— Это дело на­ше­го док­то­ра, — ска­зал я, — тут мы бес­силь­ны.

Дочь моя на­пом­ни­ла мне о том, что наш док­тор, ми­стер Канди, был болен.

Он про­сту­дил­ся, — как вы, может быть, пом­ни­те, — еще в тот самый вечер, после зва­но­го обеда у нас. Его по­мощ­ник, некий ми­стер Эзра Джен­нингс, был, ра­зу­ме­ет­ся, к нашим услу­гам. Но в нашей мест­но­сти мало кто его знал.

Я решил пе­ре­го­во­рить с ми­ле­ди. Но ми­ле­ди за­пер­лась с мисс Рэ­чель. Мне было невоз­мож­но уви­деть ее, по­ку­да она не вый­дет от­ту­да.

Я долго ждал по­на­прас­ну, пока часы на па­рад­ной лест­ни­це не про­би­ли без чет­вер­ти два. Через пять минут меня оклик­ну­ли с до­рож­ки перед домом. Я тот­час узнал этот голос. Сыщик Кафф вер­нул­ся из Фри­зин­гол­ла.


Глава 18


По­дой­дя к па­рад­ной двери, я встре­тил сы­щи­ка уже на сту­пе­нях лест­ни­цы.

Не по нутру мне было вы­ка­зы­вать ему, после того что про­изо­шло между нами, хоть сколь­ко-ни­будь ин­те­ре­са к его делам; и все же этот ин­те­рес был на­столь­ко силен, что я не смог усто­ять. Чув­ство соб­ствен­но­го до­сто­ин­ства спря­та­лось вглубь, а на­ру­жу вы­рва­лись слова:

— Что но­во­го во Фри­зин­гол­ле?

— Я видел ин­ду­сов, — от­ве­тил сыщик Кафф, — и узнал, что имен­но Ро­зан­на по­ку­па­ла тай­ком в го­ро­де в про­шлый чет­верг. Ин­ду­сы будут осво­бож­де­ны в среду на бу­ду­щей неде­ле. Я ни­сколь­ко не со­мне­ва­юсь, так же как не со­мне­ва­ет­ся ми­стер Мер­ту­эт, что они при­хо­ди­ли сюда для того, чтобы украсть Лун­ный ка­мень. Од­на­ко рас­че­ты их были рас­стро­е­ны тем, что слу­чи­лось здесь в среду ночью, и они так же мало за­ме­ша­ны в про­па­же ал­ма­за, как и вы. Но я могу вам ска­зать одно, ми­стер Бет­те­редж: если мы не най­дем Лун­но­го камня, то най­дут они. Вы еще услы­ши­те об этих трех фо­кус­ни­ках.

Ми­стер Фр­эн­клин воз­вра­щал­ся с про­гул­ки, когда сыщик про­из­нес эти изу­ми­тель­ные слова. Пре­одо­лев свое лю­бо­пыт­ство лучше, чем сумел это сде­лать я, он про­шел мимо нас в дом. А я, окон­ча­тель­но по­жерт­во­вав соб­ствен­ным до­сто­ин­ством, ре­шил­ся пол­но­стью вос­поль­зо­вать­ся при­не­сен­ной жерт­вой.

— Это на­счет ин­ду­сов; а как на­счет Ро­зан­ны?

Сыщик Кафф по­ка­чал го­ло­вой.

— С этой сто­ро­ны тайна тем­нее, чем пре­жде. Я про­сле­дил ее до лавки во Фри­зин­гол­ле, со­дер­жи­мой тор­гов­цем по­лот­на, по имени Молт­би. Она не ку­пи­ла ни­че­го в дру­гих лав­ках, ни у су­кон­щи­ков, ни у мо­ди­сток, ни у порт­ных. Она и у Молт­би ку­пи­ла толь­ко боль­шой кусок по­лот­на и осо­бен­но ин­те­ре­со­ва­лась его доб­рот­но­стью. А что до ко­ли­че­ства, она взяла до­ста­точ­но, чтобы хва­ти­ло на ноч­ную со­роч­ку.

— Чью ноч­ную со­роч­ку?

— Свою соб­ствен­ную, ра­зу­ме­ет­ся. Между пол­но­чью и тремя ча­са­ми утра в чет­верг она, долж­но быть, про­шла в ком­на­ту своей ба­рыш­ни, чтобы до­го­во­рить­ся, куда спря­тать Лун­ный ка­мень, пока все вы ле­жа­ли в по­сте­ли.

При воз­вра­ще­нии от­ту­да за­де­ла ноч­ной ру­баш­кой за све­же­окра­шен­ную дверь. У нее не было воз­мож­но­сти смыть пятно, не смела она и уни­что­жить ру­баш­ку, не за­пас­шись дру­гой, со­вер­шен­но такой же, чтобы весь ком­плект ее белья ока­зал­ся в це­ло­сти.

— Какое у вас до­ка­за­тель­ство, что это ноч­ная ру­баш­ка Ро­зан­ны?

— Ма­те­ри­ал, куп­лен­ный ею для за­ме­ны, — от­ве­тил сыщик. — Если б дело шло о ноч­ной ру­баш­ке мисс Ве­рин­дер, она долж­на была бы ку­пить кру­же­ва, обор­ки и бог знает еще что, и не успе­ла бы сшить ее за одну ночь. Кусок про­сто­го по­лот­на озна­ча­ет про­стую ру­баш­ку слу­жан­ки. Нет, нет, ми­стер Бет­те­редж, — все это до­воль­но ясно. За­труд­не­ние со­сто­ит в том, чтобы от­ве­тить на во­прос: по­че­му, сде­лав новую ноч­ную ру­баш­ку, она при­пря­та­ла за­пач­кан­ную, вме­сто того чтобы ее уни­что­жить? Если де­вуш­ка не за­хо­чет объ­яс­нить­ся, есть толь­ко один спо­соб раз­га­дать эту за­гад­ку: обыс­кать Зы­бу­чие пески. И тогда ис­ти­на от­кро­ет­ся.

— Как же вы най­де­те на­сто­я­щее место? — осве­до­мил­ся я.

— Со­жа­лею, что не могу удо­вле­тво­рить ва­ше­го лю­бо­пыт­ства, — ска­зал сыщик. — Но это сек­рет, ко­то­рый я на­ме­рен оста­вить при себе.

Чтобы не драз­нить ваше лю­бо­пыт­ство, как он раз­драз­нил мое, скажу здесь за­ра­нее, что он вер­нул­ся из Фри­зин­гол­ла с раз­ре­ше­ни­ем на обыск. Его опыт в по­доб­ных делах под­ска­зал ему, что Ро­зан­на, по всей ве­ро­ят­но­сти, носит при себе па­мят­ную за­пис­ку о том месте, куда она спря­та­ла вещь, — на слу­чай, если ей при­дет­ся вер­нуть­ся туда при из­ме­нив­ших­ся об­сто­я­тель­ствах и после про­дол­жи­тель­но­го вре­ме­ни. За­вла­дев этой за­пис­кой, сыщик рас­по­ла­гал бы всем, что ему было нужно.

— А те­перь, ми­стер Бет­те­редж, — про­дол­жал он, — оста­вим-ка пред­по­ло­же­ния и пе­рей­дем к делу. Я по­ру­чил Джой­су на­блю­дать за Ре­зан­ной.

Где Джойс?

Джойс был фри­зин­голл­ский по­лис­мен, ко­то­ро­го ин­спек­тор Си­гр­эв оста­вил в рас­по­ря­же­нии сы­щи­ка Каффа. В ту ми­ну­ту, когда он задал мне этот во­прос, часы про­би­ли два. И ак­ку­рат­но в на­зна­чен­ное время подъ­е­хал эки­паж, чтобы от­вез­ти мисс Рэ­чель к ее тетке.

— Два дела зараз не сде­ла­ешь, — про­го­во­рил сыщик, оста­нав­ли­вая меня, когда я на­пра­вил­ся было на по­ис­ки Джой­са. — Пре­жде всего надо про­во­дить мисс Ве­рин­дер.

Так как угро­за дождя еще не про­шла, для мисс Рэ­чель по­да­ли ка­ре­ту.

Сыщик Кафф сде­лал Са­мю­э­лю знак сойти к нему с за­пя­ток.

— Один мой при­я­тель ждет за де­ре­вья­ми, не до­ез­жая ворот, — ска­зал он. — Этот при­я­тель, не оста­нав­ли­вая ка­ре­ты, сядет с вами на за­пят­ки. Вам сле­ду­ет по­при­дер­жать свой язык и за­крыть на это глаза. Иначе вы по­па­де­те в непри­ят­ность.

С таким со­ве­том он ото­слал лакея на его место. Что по­ду­мал об этом Са­мю­эль, я не знаю. Но для меня было ясно, что за мисс Рэ­чель уста­но­вит­ся тай­ное на­блю­де­ние с той самой ми­ну­ты, как она вы­едет из на­ше­го дома и если она вы­едет. Над­зор за моей ба­рыш­ней! Шпион по­за­ди нее на за­пят­ках эки­па­жа ее ма­те­ри! Я от­ре­зал бы свой соб­ствен­ный язык, пре­жде чем за­быть­ся до того, чтобы за­го­во­рить после этого с сы­щи­ком Каф­фом.

Пер­вой из дома вышла ми­ле­ди. Она стада по­одаль, на верх­ней сту­пе­ни, от­ку­да могла ви­деть все, что про­ис­хо­ди­ло. Ни слова не ска­за­ла она ни сы­щи­ку, ни мне. Сжав губы и спря­тав руки под лег­кое манто, ко­то­рое она на­ки­ну­ла на себя, вы­хо­дя на воз­дух, ми­ле­ди сто­я­ла непо­движ­но, как ста­туя, в ожи­да­нии до­че­ри.

Через ми­ну­ту вышла Рэ­чель, очень мило оде­тая в ко­стюм из ка­кой-то мяг­кой жел­той ма­те­рии, ко­то­рая шла к ее смуг­ло­му лицу. Жакет плот­но об­ле­гал ее стан. На го­ло­ве у нее была ще­голь­ская со­ло­мен­ная шляп­ка с белой ву­а­лью, на руках пер­чат­ки цвета #бу­ко­ви­цы, об­тя­ги­вав­шие ей паль­цы, как вто­рая кожа. Ее чуд­ные чер­ные во­ло­сы ка­за­лись из-под шляп­ки глад­ки­ми, как атлас. Ее ма­лень­кие ушки на­по­ми­на­ли ро­зо­вые ра­ко­ви­ны: с каж­до­го сви­са­ла жем­чу­жи­на. Она быст­ро по­до­шла к нам, пря­мая, как лилия на стеб­ле, и гиб­кая в каж­дом дви­же­нии, как ко­те­нок. Я не мог под­ме­тить ни­ка­ко­го из­ме­не­ния на ее хо­ро­шень­ком ли­чи­ке. Толь­ко лишь глаза были более бле­стя­щи и сви­ре­пы, чем этого бы мне хо­те­лось, а губы до того ли­ши­лись сво­е­го цвета и улыб­ки, что я их про­сто не узнал. Она то­роп­ли­во по­це­ло­ва­ла мать в щеку, ска­зав:

«По­ста­рай­тесь про­стить меня, мама», и так быст­ро опу­сти­ла вуаль на лицо, что разо­рва­ла ее. Через ми­ну­ту она сбе­жа­ла со сту­пе­ней и бро­си­лась в ка­ре­ту, слов­но хо­те­ла там спря­тать­ся.

Сыщик Кафф про­явил про­вор­ство в свою оче­редь. Он от­толк­нул Са­мю­э­ля и, дер­жась рукою за от­кры­тую двер­цу, встал перед мисс Рэ­чель в ту самую ми­ну­ту, как она усе­лась на свое место.

— Что вам нужно? — спро­си­ла мисс Рэ­чель из-под вуали.

— Мне нужно ска­зать вам одно слово, мисс, пре­жде чем вы уеде­те, — от­ве­тил сыщик. — Я не смею не раз­ре­шить вам ехать к вашей те­туш­ке, я могу толь­ко осме­лить­ся ска­зать, что ваш отъ­езд, при на­сто­я­щем по­ло­же­нии вещей, ста­но­вит­ся пре­пят­стви­ем для дела, — пой­ми­те это и ре­ши­те сами, уеде­те вы или оста­не­тесь.

Мисс Рэ­чель даже не от­ве­ти­ла ему.

— По­ез­жай­те, Джеме! — крик­ну­ла она ку­че­ру.

Не го­во­ря боль­ше ни слова, сыщик запер двер­цу ка­ре­ты. В ту ми­ну­ту, как он за­пи­рал ее, ми­стер Фр­эн­клин сбе­жал с лест­ни­цы.

— Про­щай­те, Рэ­чель! — ска­зал он, про­тя­ги­вая ей руку.

— По­ез­жай­те! — крик­ну­ла Рэ­чель гром­че преж­не­го, не об­ра­щая вни­ма­ния на ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, как она не об­ра­ти­ла вни­ма­ния на сы­щи­ка Каффа.

Ми­стер Фр­эн­клин от­сту­пил назад, слов­но по­ра­жен­ный гро­мом. Кучер, не зная, что ему де­лать, по­смот­рел на ми­ле­ди, все еще непо­движ­но сто­яв­шую на верх­ней сту­пе­ни лест­ни­цы. Гос­по­жа моя, на лице ко­то­рой бо­ро­лись гнев, го­ресть и стыд, сде­ла­ла ку­че­ру знак ехать и то­роп­ли­во вер­ну­лась в дом.

Ми­стер Фр­эн­клин, к ко­то­ро­му воз­вра­тил­ся дар речи, крик­нул ей вслед, когда ка­ре­та отъ­ез­жа­ла:

— Те­туш­ка, вы были со­вер­шен­но правы. При­ми­те мою бла­го­дар­ность за всю вашу доб­ро­ту и поз­воль­те мне уехать.

Ми­ле­ди по­вер­ну­лась, как бы для того, чтобы за­го­во­рить с ним. Потом, слов­но не до­ве­ряя себе, лас­ко­во мах­ну­ла рукой.

— Зай­ди­те ко мне, пре­жде чем вы нас оста­ви­те, Фр­эн­клин, — ска­за­ла она пре­ры­ва­ю­щим­ся го­ло­сом и ушла в свою ком­на­ту.

— Ока­жи­те мне по­след­нюю ми­лость, Бет­те­редж, — об­ра­тил­ся ми­стер Фр­эн­клин ко мне со сле­за­ми на гла­зах, — от­ве­зи­те меня на же­лез­ную до­ро­гу так скоро, как толь­ко это воз­мож­но.

Он тоже пошел в дом. По­ве­де­ние мисс Рэ­чель со­вер­шен­но по­тряс­ло его. Как он, долж­но быть, судя по этому, ее любил!

Сыщик Кафф и я оста­лись вдво­ем около лест­ни­цы. Сыщик стоял, по­вер­нув­шись лицом к про­се­ке между де­ре­вья­ми, в ко­то­рой вид­нел­ся один из по­во­ро­тов про­ез­жей до­ро­ги, ве­ду­щей из дому. Он сунул руки в кар­ман и тихо на­сви­сты­вал про себя «По­след­нюю лет­нюю розу».

— На все есть время, — вы­рва­лось у меня до­воль­но ярост­но, — те­перь не до сви­ста.

В эту ми­ну­ту в про­се­ке по­ка­за­лась ка­ре­та, быст­ро дви­гав­ша­я­ся к во­ро­там.

Кроме Са­мю­э­ля, на за­пят­ках ее вид­нел­ся дру­гой че­ло­век.

— Все в по­ряд­ке, — про­бор­мо­тал про себя Кафф.

Он по­вер­нул­ся ко мне.

— Те­перь не до сви­ста, ми­стер Бет­те­редж, как вы пра­виль­но го­во­ри­те.

Время при­сту­пить к делу, не щадя ни­ко­го. Мы нач­нем с Ро­зан­ны Спир­ман. Где Джойс?

Мы оба по­зва­ли Джой­са, по не по­лу­чи­ли от­ве­та. Я по­слал од­но­го из по­мощ­ни­ков ко­ню­ха отыс­кать его.

— Вы слы­ша­ли, что я ска­зал мисс Ве­рин­дер? — спро­сил сыщик, пока мы ждали. — И вы ви­де­ли, как она это при­ня­ла? Я го­во­рю ей прямо, что ее отъ­езд ста­вит пре­пят­ствие к отыс­ка­нию ал­ма­за, — и она уез­жа­ет, несмот­ря на эти слова! У вашей ба­рыш­ни есть спут­ник в ка­ре­те ее ма­те­ри, ми­стер Бет­те­редж, и зовут его Лун­ный ка­мень.

Я не ска­зал ни­че­го. Я толь­ко твер­до дер­жал­ся своей веры в мисс Рэ­чель.

По­мощ­ник ко­ню­ха вер­нул­ся, за ним шел, очень неохот­но, как мне по­ка­за­лось, Джойс.

— Где Ро­зан­на Спир­ман? — спро­сил сыщик Кафф.

— Никак не могу по­нять, сэр, — начал Джойс, — мне очень жаль, но ка­ким-то об­ра­зом…

— Перед моим отъ­ез­дом во Фри­зин­голл, — ска­зал сыщик резко, пе­ре­би­вая его, — я при­ка­зал вам не спус­кать глаз с Ро­зан­ны Спир­ман, не давая ей за­ме­тить, что за нею сле­дят. Неуже­ли вы хо­ти­те ска­зать мне, что поз­во­ли­ли ей ускольз­нуть от вас?

— Боюсь, сэр, — про­бор­мо­тал Джойс, на­чи­ная дро­жать, — что я, может быть, слиш­ком пе­ре­ста­рал­ся, не давая ей за­ме­тить моего над­зо­ра. В этом доме так много ко­ри­до­ров в ниж­нем этаже…

— Как давно упу­сти­ли вы ее из виду?

— Около часа, сэр.

— Вы мо­же­те вер­нуть­ся к вашей долж­но­сти во Фри­зин­голл, — про­из­нес сыщик, по-преж­не­му со­вер­шен­но спо­кой­но и со своим обыч­ным уны­ни­ем. — Мне ка­жет­ся, ваши да­ро­ва­ния не го­дят­ся для вашей про­фес­сии, ми­стер Джойс. Ваша те­пе­реш­няя ра­бо­та тре­бу­ет боль­ших спо­соб­но­стей. Про­щай­те.

По­лис­мен убрал­ся. Мне труд­но сей­час опи­сать вам, как по­дей­ство­ва­ло на меня из­ве­стие об ис­чез­но­ве­нии Ро­зан­ны Спир­ман. Мысли мои ме­ня­лись с ли­хо­ра­доч­ной быст­ро­той, — слов­но я думал о пя­ти­де­ся­ти раз­ных вещах в одну и ту же ми­ну­ту. Я стоял, не спус­кая глаз с сы­щи­ка Каффа, — дар речи со­вер­шен­но из­ме­нил мне.

— Нет, ми­стер Бет­те­редж, — ска­зал сыщик, слов­но уга­дав в по­то­ке моих мыс­лей самую важ­ную и от­ве­чая на нее пре­жде, чем на все осталь­ные. — Ваш друг Ро­зан­на не про­скольз­нет у меня между паль­ца­ми так легко, как вы ду­ма­е­те. Пока я знаю, где мисс Ве­рин­дер, я держу в своих руках сред­ство отыс­кать и со­общ­ни­цу мисс Ве­рин­дер. Я по­ме­шал им встре­тить­ся в ны­неш­нюю ночь. Очень хо­ро­шо. Они встре­тят­ся во Фри­зин­гол­ле, вме­сто того чтобы сой­тись здесь. След­ствие долж­но быть про­сто пе­ре­не­се­но, — несколь­ко ско­рее, чем я ожи­дал, — из этого дома в тот дом, куда уеха­ла мисс Ве­рин­дер. А пока, боюсь, что дол­жен про­сить вас опять со­звать слуг.

Я пошел с ним к люд­ской. Недо­стой­но меня, — по при­хо­дит­ся со­знать­ся, что я по­чув­ство­вал при по­след­них его сло­вах новый при­ступ сыск­ной ли­хо­рад­ки. Я забыл, что нена­ви­жу сы­щи­ка Каффа, и до­вер­чи­во взял его под руку. Я ска­зал:

— Ради бога, ска­жи­те нам, что вы те­перь бу­де­те де­лать со слу­га­ми?

Зна­ме­ни­тый Кафф оста­но­вил­ся непо­движ­но, с ка­ким-то ме­лан­хо­ли­че­ским вос­тор­гом об­ра­ща­ясь к пу­сто­му про­стран­ству.

— Если бы этот че­ло­век, — про­из­нес он, оче­вид­но под­ра­зу­ме­вая меня, — знал еще толк в раз­ве­де­нии роз, он был бы самым со­вер­шен­ным че­ло­ве­ком во всем ми­ро­зда­нии!

После та­ко­го силь­но­го про­яв­ле­ния чувств он вздох­нул и взял меня под руку.

— Вот в чем во­прос, — ска­зал он, опять пе­ре­хо­дя к делу. — Ро­зан­на сде­ла­ла одно из двух: либо она прямо от­пра­ви­лась во Фри­зин­голл (пре­жде чем я туда по­спею), либо про­бра­лась спер­ва в свой тай­ник на Зы­бу­чие пески.

Надо узнать, кто из слуг видел ее в по­след­ний раз, пре­жде чем она вышла из дому.

След­ствие вы­яс­ни­ло, что по­след­ней Ро­зан­ну ви­де­ла Нанси, су­до­мой­ка.

Нанси ви­де­ла, как она вышла с пись­мом в руках и оста­но­ви­ла при­каз­чи­ка из мяс­ной лавки, ко­то­рый у чер­ной лест­ни­цы сда­вал ку­хар­ке при­ве­зен­ное им мясо. Нанси слы­ша­ла, как она про­си­ла этого че­ло­ве­ка сне­сти на почту пись­мо, когда он вер­нет­ся во Фри­зин­голл. Он по­смот­рел на адрес и ска­зал, что стран­но сда­вать пись­мо, ад­ре­со­ван­ное в Коббс-Голл, на почту во Фри­зин­гол­ле, да еще в суб­бо­ту, так что пись­мо не смо­жет дойти рань­ше по­не­дель­ни­ка. Ро­зан­на от­ве­ти­ла ему, что если пись­мо не при­дет до по­не­дель­ни­ка, это не имеет зна­че­ния. Она толь­ко хочет, чтобы он ис­пол­нил ее прось­бу. Он обе­щал и уехал. Нанси по­зва­ли в кухню, она вер­ну­лась к своей ра­бо­те. Никто не видел после этого Ро­зан­ны Спир­ман.

— Что те­перь де­лать даль­ше? — спро­сил я, когда мы опять оста­лись одни.

— Даль­ше, — от­ве­тил сыщик, — я дол­жен ехать во Фри­зин­голл.

— На­счет пись­ма, сэр?

— Да. Па­мят­ная за­пис­ка, как найти то место, где она спря­та­ла свою вещь, и есть это пись­мо. Я дол­жен взгля­нуть на адрес в поч­то­вой кон­то­ре. Если это тот адрес, ко­то­рый я по­до­зре­ваю, я на­не­су нашей при­я­тель­ни­це, мис­сис Йол­ланд, новый визит в сле­ду­ю­щий по­не­дель­ник.

Я пошел за­ка­зать сы­щи­ку каб­ри­о­лет. На ко­ню­шен­ном дворе мы по­лу­чи­ли новое из­ве­стие о про­пав­шей де­вуш­ке.


Глава 19


Слух об ис­чез­но­ве­нии Ро­зан­ны раз­нес­ся среди слуг. Они на­ча­ли свое соб­ствен­ное след­ствие и пой­ма­ли про­вор­но­го маль­чиш­ку, про­зван­но­го Деффи, ко­то­ро­го ино­гда на­ни­ма­ли по­лоть траву в саду и ко­то­рый видел Ро­зан­ну Спир­ман пол­ча­са назад. Деффи утвер­ждал, что де­вуш­ка не про­шла, а про­бе­жа­ла мимо него по сос­но­вой аллее, ве­ду­щей к мор­ско­му бе­ре­гу.

— Маль­чик зна­ком со здеш­ним бе­ре­гом? — спро­сил сыщик Кафф.

— Он ро­дил­ся и вырос на этом бе­ре­гу, — от­ве­тил я.

— Деффи, — ска­зал сыщик, — хо­чешь за­ра­бо­тать шил­линг? Если со­гла­сен, так пой­дем со мной. Пусть каб­ри­о­лет будет на­го­то­ве, ми­стер Бет­те­редж, когда я вер­нусь.

Он от­пра­вил­ся к Зы­бу­чим пес­кам с такою по­спеш­но­стью, что мои ноги (хотя и хо­ро­шо со­хра­нив­ши­е­ся для моих лет) не могли бы по­спеть за ним. Ма­лень­кий Деффи, как это де­ла­ют юные ди­ка­ри и в наших ме­стах, когда им очень ве­се­ло, — за­мы­чал от удо­воль­ствия и по­мчал­ся вслед за сы­щи­ком.

Тут я опять не на­хо­жу для себя воз­мож­ным дать ясный отчет о со­сто­я­нии моих мыс­лей в про­ме­жу­ток между ухо­дом и воз­вра­ще­ни­ем сы­щи­ка Каффа.

Стран­ная тре­во­га охва­ти­ла меня. Я про­де­лал мно­же­ство бес­по­лез­ных вещей и внут­ри, и вне дома, и ни одной не могу сей­час при­пом­нить. Я даже не знаю, сколь­ко про­шло вре­ме­ни после ухода сы­щи­ка к пес­кам, когда Деффи при­бе­жал назад с по­ру­че­ни­ем ко мне. Сыщик Кафф дал маль­чи­ку ли­сток, вы­рван­ный из за­пис­ной книж­ки, на ко­то­ром было на­пи­са­но ка­ран­да­шом:

«При­шли­те мне ско­рее бо­ти­нок Ро­зан­ны Спир­ман».

Я от­пра­вил первую по­пав­шу­ю­ся мне слу­жан­ку за бо­тин­ком в ком­на­ту Ро­зан­ны и ото­слал маль­чи­ка назад, по­ру­чив ему ска­зать, что при­не­су его лично.

Знаю хо­ро­шо, что дей­ство­вать таким об­ра­зом не озна­ча­ло быст­ро по­ви­но­вать­ся по­лу­чен­ным мною ин­струк­ци­ям. Но я решил про­ве­рить, что это за новая ми­сти­фи­ка­ция, пре­жде чем я отдам бо­ти­нок Ро­зан­ны в руки сы­щи­ка.

Преж­нее же­ла­ние вы­го­ро­дить де­вуш­ку снова вер­ну­лось ко мне в эти ми­ну­ты.

Такое со­сто­я­ние чувств (не го­во­ря уже о сыск­ной ли­хо­рад­ке) за­ста­ви­ло меня по­спе­шить, лишь толь­ко бо­ти­нок от­да­ли мне в руки, как толь­ко может спе­шить се­ми­де­ся­ти­лет­ний че­ло­век.

Когда я по­до­шел к бе­ре­гу, тучи сгу­сти­лись и дождь хлы­нул сплош­ной белой сте­ной, го­ни­мой вет­ром. Я слы­шал гро­хот моря, уда­ряв­ше­го­ся о пес­ча­ный берег за­ли­ва. Несколь­ко даль­ше я обо­гнал маль­чи­ка, при­ютив­ше­го­ся от дождя под пес­ча­ны­ми хол­ма­ми. Потом я уви­дел бу­шу­ю­щее море, волны, за­ли­ва­ю­щие берег, пе­ле­ну дождя, дождь над водой и жел­тый дикий берег с оди­но­кой чер­ной фи­гу­рой, сто­яв­шей на нем, — с фи­гу­рой сы­щи­ка Каффа.

Он ука­зы­вал же­стом на север и кри­чал:

— Дер­жи­тесь этой сто­ро­ны! Идите ко мне сюда!

Я пошел к нему; я за­ды­хал­ся; серд­це мое би­лось так, будто хо­те­ло вы­ско­чить из груди. Я не мог го­во­рить. Я хотел за­дать ему сто во­про­сов, но ни один не сры­вал­ся с моих губ. Его лицо ис­пу­га­ло меня. Я уви­дел в гла­зах его вы­ра­же­ние ужаса. Он вы­хва­тил бо­ти­нок из моих рук и при­ло­жил его к сле­дам на песке, шед­шим к югу от той сто­ро­ны, где мы сто­я­ли, прямо к тому вы­сту­пу скалы, что на­зы­ва­ет­ся Южным уте­сом. След не был еще смыт до­ждем, бо­ти­нок де­вуш­ки как раз при­шел­ся по нем.

Сыщик, но го­во­ря ни слова, ука­зал на бо­ти­нок, при­шед­ший­ся к следу.

Я схва­тил его за руку, си­лясь за­го­во­рить с ним, и не мог. Он дви­нул­ся по сле­дам к тому месту, где со­еди­ня­лись скалы и песок. Южный утес на­чи­на­ло по­сте­пен­но за­ли­вать при­ли­вом; вода по­кры­ва­ла от­вра­ти­тель­ную по­верх­ность Зы­бу­чих пес­ков. То тут, то там, с упор­ным мол­ча­ни­ем, тя­же­лым, как сви­нец, с упор­ным тер­пе­ни­ем, ко­то­рое страш­но было ви­деть, сыщик Кафф при­кла­ды­вал бо­ти­нок к сле­дам и все­гда на­хо­дил его на­прав­лен­ным в одну сто­ро­ну — прямо туда, к ска­лам. Как он ни искал, он нигде не мог найти ни­ка­ких сле­дов, ве­ду­щих от­ту­да.

На­ко­нец он оста­но­вил­ся. Он опять взгля­нул на меня, а потом на воду, на­хо­див­шу­ю­ся перед нами, все шире и шире по­кры­вав­шую от­вра­ти­тель­ную по­верх­ность Зы­бу­чих пес­ков. Я по­смот­рел по на­прав­ле­нию взгля­да сы­щи­ка и понял, о чем он ду­ма­ет. Страш­ный тупой тре­пет вдруг охва­тил меня. Я упал на ко­ле­ни в песок.

— Она при­хо­ди­ла к сво­е­му тай­ни­ку, — услы­шал я голос сы­щи­ка. — Ка­кое-то страш­ное несча­стье слу­чи­лось на этих ска­лах.

Из­ме­нив­ше­е­ся лицо де­вуш­ки, ее слова и по­ступ­ки, оту­пе­ние, с каким она слу­ша­ла меня и го­во­ри­ла со мною, когда я нашел ее ме­ту­щей ко­ри­дор несколь­ко часов назад, при­шли мне на па­мять и под­твер­ди­ли страш­ную до­гад­ку сы­щи­ка. Я хотел со­об­щить ему о стра­хе, охва­тив­шем меня. Я пы­тал­ся ска­зать:

— Она умер­ла смер­тью, ко­то­рую сама ис­ка­ла.

Но нет, слова не схо­ди­ли с моих губ. Оне­ме­ние и тре­пет дер­жа­ли меня в своих ког­тях. Я не чув­ство­вал про­лив­но­го дождя. Я не видел под­ни­ма­ю­ще­го­ся при­ли­ва. Как в бреду или во сне, бед­ное по­гиб­шее су­ще­ство пред­став­ля­лось мне. Я видел ее опять, как и в преж­нее время, как в то утро, когда я при­шел сюда, чтобы при­ве­сти ее домой. Я слы­шал опять, как она го­во­рит мне, что Зы­бу­чие пески при­тя­ги­ва­ют ее про­тив воли, и спра­ши­ва­ет себя, не ждет ли ее тут мо­ги­ла. Меня охва­тил ка­кой-то непо­нят­ный ужас, когда я по­ду­мал о своей до­че­ри. Моя дочь была одних с нею лет. Моя дочь, под­верг­шись таким же ис­пы­та­ни­ям, как Ро­зан­на, могла жить такой же страш­ной жиз­нью и уме­реть такой же ужас­ной смер­тью.

Сыщик лас­ко­во под­нял меня и отвел от места, где она по­гиб­ла. Мне стало легче ды­шать, и я те­перь видел пред­ме­ты та­ки­ми, ка­ки­ми они были в дей­стви­тель­но­сти. Обер­нув­шись на пес­ча­ные холмы, я за­ме­тил, как пе­ре­пу­ган­ные слуги и рыбак Йол­ланд бе­жа­ли к нам узнать, на­шлась ли де­вуш­ка. В немно­гих сло­вах сыщик объ­яс­нил им, что по­ка­зы­ва­ли следы, и ска­зал, что, долж­но быть, с нею слу­чи­лось несча­стье. Потом он задал ры­ба­ку во­прос, опять обер­нув­шись к морю:

— Ска­жи­те, могла ли она от­плыть в лодке с того вы­сту­па скалы, где кон­ча­ют­ся ее следы?

Рыбак ука­зал на волны, ко­то­рые за­ли­ва­ли пес­ча­ный берег и об­да­ва­ли об­ла­ка­ми пены мыс со всех сто­рон.

— Ни­ка­кая лодка, — от­ве­тил он, — не могла бы вы­вез­ти ее из этого .

Сыщик Кафф по­смот­рел в по­след­ний раз на следы, вид­нев­ши­е­ся на песке, ко­то­рые смы­вал те­перь дождь.

— Итак, — ска­зал он, — вот до­ка­за­тель­ство того, что она не могла уехать морем.

Он за­мол­чал и со­об­ра­жал с ми­ну­ту.

— Ее ви­де­ли бе­гу­щей к этому месту за пол­ча­са до того, как я при­шел сюда, — со­об­щил он Йол­лан­ду. — После этого про­шло до­воль­но много вре­ме­ни.

Как вы­со­ко сто­я­ла тогда вода по сю сто­ро­ну скал?

Он ука­зал на южную сто­ро­ну, то есть туда, где не было Зы­бу­чих пес­ков.

— Судя по тому, как вода при­бы­ва­ет се­год­ня по ту сто­ро­ну утеса, час назад ее не хва­ти­ло бы, чтобы уто­пить ко­тен­ка.

Сыщик Кафф по­вер­нул­ся на север, к Зы­бу­чим пес­кам.

— А на этой сто­роне? — спро­сил он.

— Еще мень­ше, — от­ве­тил Йол­ланд. — Зы­бу­чие пески были бы едва смо­че­ны, не боль­ше.

Сыщик обер­нул­ся ко мне и ска­зал, что несчаст­ный слу­чай про­изо­шел, долж­но быть, в Зы­бу­чих пес­ках. Язык мой раз­вя­зал­ся.

— Несчаст­но­го слу­чая не было, — вос­клик­нул я. — Она при­ш­ла сюда, устав от жизни, и кон­чи­ла ее здесь.

Он от­ско­чил от меня.

— По­че­му вы зна­е­те? — спро­сил он.

Все стол­пи­лись во­круг меня. Сыщик тот­час опра­вил­ся. Он от­толк­нул от меня всех; он ска­зал, что я — ста­рик, ска­зал, что от­кры­тие по­тряс­ло меня, по­тре­бо­вал:

— Оставь­те его од­но­го.

Потом обер­нул­ся к Йол­лан­ду и спро­сил:

— Есть ли воз­мож­ность найти ее, когда нач­нет­ся отлив?

Йол­ланд от­ве­тил:

— Ни­ка­кой. Что по­па­дет в эти пески, то оста­ет­ся там на­все­гда.

Рыбак сде­лал шаг ко мне и ска­зал:

— Ми­стер Бет­те­редж, я хочу со­об­щить вам кое-что о смер­ти этой мо­ло­дой жен­щи­ны. Вдоль одной сто­ро­ны утеса, фута на че­ты­ре от скалы, среди Зы­бу­чих пес­ков тя­нет­ся от­мель. Я вас спра­ши­ваю: по­че­му она не вос­поль­зо­ва­лась ею?

Если бы она и по­скольз­ну­лась неча­ян­но, она упала бы там, где могла снова встать на ноги, и на такой глу­бине, что вода едва по­кры­ла бы ее до пояса.

Она, долж­но быть, со­зна­тель­но пошла вброд или бро­си­лась в море, — а то она не могла бы по­гиб­нуть. Нет, слу­чай­но­го несча­стья, сэр, не было! Зы­бу­чие пески по­гло­ти­ли ее, и по­гло­ти­ли по ее соб­ствен­ной воле.

После сви­де­тель­ства че­ло­ве­ка, на зна­ние ко­то­ро­го можно было по­ло­жить­ся, сыщик за­мол­чал. Мы все мол­ча­ли, как и он. Как бы по вза­им­но­му со­гла­сию, мы по­вер­ну­ли назад и под­ня­лись на берег.

На пес­ча­ных хол­мах нам встре­тил­ся по­мощ­ник ко­ню­ха, бе­жав­ший к нам из дома. Это был доб­рый малый, пи­тав­ший ис­крен­нее ува­же­ние ко мне. Он подал мне за­пис­ку с при­лич­ной слу­чаю го­ре­стью на лице.

— Пе­не­ло­па при­сла­ла вам это, ми­стер Бет­те­редж, — она это нашла в ком­на­те Ро­зан­ны.

То были ее по­след­ние про­щаль­ные слова к ста­ри­ку, ко­то­рый делал все воз­мож­ное, — слава богу! Все­гда делал все воз­мож­ное, — чтобы быть дру­же­люб­ным с нею.

«Вы часто про­ща­ли меня, ми­стер Бет­те­редж, в про­шлые вре­ме­на. В сле­ду­ю­щий раз, как вы уви­ди­те Зы­бу­чие пески, по­ста­рай­тесь про­стить меня еще раз. Я нашла свою мо­ги­лу там, где мо­ги­ла ждала меня. Я жила и уми­раю, сэр, с при­зна­тель­но­стью за вашу доб­ро­ту».

Более ни­че­го не было. Как ни ко­рот­ка была эта за­пис­ка, у меня недо­ста­ло му­же­ства усто­ять про­тив таких слов. Слезы легко у вас льют­ся, когда вы мо­ло­ды и на­чи­на­е­те жить на свете. Слезы льют­ся у вас легко, когда вы уже стары и по­ки­да­е­те свет. Я за­ры­дал.

Сыщик Кафф сде­лал шаг ко мне, — с доб­рым на­ме­ре­ни­ем, не со­мне­ва­юсь. Но я с ужа­сом от­сту­пил от пего.

— Не до­тра­ги­вай­тесь до меня! — ска­зал я. — Это вы ее на­пу­га­ли, вы до­ве­ли до этого.

— Вы не правы, ми­стер Бет­те­редж, — от­ве­тил он спо­кой­но. — Но об этом будет время го­во­рить, когда мы опять вер­нем­ся в дом.

Я пошел за всеми, опи­ра­ясь на руку ко­ню­ха. Мы вер­ну­лись под про­лив­ным до­ждем, чтобы встре­тить тре­во­гу и ужас, ожи­дав­шие нас в доме.


Глава 20


Шед­шие впе­ре­ди при­нес­ли пе­чаль­ное из­ве­стие рань­ше нас. Мы нашли всех слуг по­ра­жен­ны­ми па­ни­че­ским стра­хом. Когда мы про­хо­ди­ли мимо ком­на­ты ми­ле­ди, дверь рас­пах­ну­лась из­нут­ри. Гос­по­жа моя вышла к нам (за нею шел ми­стер Фр­эн­клин, на­прас­но ста­ра­ясь успо­ко­ить ее) со­вер­шен­но вне себя от ужас­но­го про­ис­ше­ствия.

— Это вы ви­но­ва­ты в этом! — вскри­ча­ла она, грозя сы­щи­ку рукой. — Га­б­ри­эль, за­пла­ти­те этому него­дяю, и чтобы я не ви­де­ла его боль­ше!

Толь­ко один сыщик из всех нас был спо­со­бен сла­дить с нею, — ибо толь­ко он один вла­дел собою.

— Я так же мало ви­но­ват в том, что про­изо­шло это го­рест­ное со­бы­тие, ми­ле­ди, как и вы, — ска­зал он. — Если через пол­ча­са после этого раз­го­во­ра вы все еще бу­де­те на­ста­и­вать на том, чтобы я оста­вил ваш дом, я со­гла­шусь уехать, но не приму день­ги ва­ше­го си­я­тель­ства.

Это было ска­за­но очень по­чти­тель­но, но в то же время и очень твер­до и по­дей­ство­ва­ло на мою гос­по­жу так же, как и на меня. Она поз­во­ли­ла ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну уве­сти себя в ком­на­ту. Когда дверь за­тво­ри­лась за ними, сыщик взгля­нул на слу­жа­нок со своей обыч­ной на­блю­да­тель­но­стью и за­ме­тил, что, в то время как дру­гие были про­сто ис­пу­га­ны, Пе­не­ло­па была в сле­зах.

— Когда ваш отец пе­ре­оде­нет­ся, — ска­зал он, — при­ди­те по­го­во­рить с нами в его ком­на­ту.

Не про­шло и по­лу­ча­са, в ко­то­рые я успел сме­нить свое мокрое пла­тье на сухое и дал пе­ре­одеть­ся сы­щи­ку, как Пе­не­ло­па при­ш­ла к нам узнать, что имен­но он хочет услы­шать от нее. С этой ми­ну­ты я, право, осо­бен­но остро по­чув­ство­вал, какая у меня доб­рая и по­слуш­ная дочь. Я по­са­дил ее к себе на ко­ле­ни и молил бога бла­го­сло­вить ее. Она спря­та­ла го­ло­ву на моей груди и охва­ти­ла ру­ка­ми мою шею, и неко­то­рое время мы си­де­ли в мол­ча­нии. Долж­но быть, оба мы ду­ма­ли о бед­ной умер­шей де­вуш­ке. Сыщик по­до­шел к окну и тоже молча стал смот­реть в него. Я решил, что мне сле­ду­ет по­бла­го­да­рить его за де­ли­кат­ность по от­но­ше­нию к нам обоим, и по­бла­го­да­рил.

Пе­не­ло­па и я были го­то­вы от­ве­чать ему, как толь­ко сыщик, в свою оче­редь, будет готов. Когда он спро­сил ее, не знает ли она, что имен­но за­ста­ви­ло по­дру­гу ее по­кон­чить с собою, моя дочь от­ве­ти­ла (как вы пред­ви­ди­те), что она это сде­ла­ла из-за любви к ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну Блэку.

Когда сыщик спро­сил ее, го­во­ри­ла ли она об этом ко­му-ни­будь дру­го­му, Пе­не­ло­па от­ве­ти­ла:

— Я ни­ко­му не го­во­ри­ла об этом, жалея Ро­зан­ну.

Я счел нуж­ным при­ба­вить к этому несколь­ко слов. Я ска­зал:

— Щадя также ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, моя милая. Если Ро­зан­на умер­ла из-за любви к нему, то слу­чи­лось это без его ве­до­ма и не по его вине. Пусть себе уедет от­сю­да се­год­ня, если он со­брал­ся уез­жать; к чему на­прас­но огор­чать его, со­об­щая ему ис­ти­ну?

Сыщик Кафф за­ме­тил «Со­вер­шен­но спра­вед­ли­во» и опять за­мол­чал, срав­ни­вая мне­ние Пе­не­ло­пы (как мне по­ка­за­лось) со своим соб­ствен­ным мне­ни­ем, ко­то­рое он оста­вил при себе.

Через пол­ча­са раз­дал­ся зво­нок моей гос­по­жи. Идя на зов, я встре­тил ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, вы­хо­див­ше­го из ка­би­не­та тетки. Он мне пе­ре­дал, что леди Ве­рин­дер го­то­ва уви­деть ми­сте­ра Каффа — в моем при­сут­ствии, как и пре­жде, — и что лично он хочет до этого ска­зать сы­щи­ку два слова. Воз­вра­ща­ясь со мною в мою ком­на­ту, он оста­но­вил­ся и по­смот­рел на таб­ли­цу рас­пи­са­ния по­ез­дов, ви­сев­шую в пе­ред­ней.

— Неуже­ли вы точно оста­ви­те нас, сэр? — спро­сил я. — Мисс Рэ­чель, на­вер­но, оду­ма­ет­ся, если вы да­ди­те ей Бремя.

— Она оду­ма­ет­ся, — от­ве­тил ми­стер Фр­эн­клин, — когда услы­шит, что я уехал и что она не уви­дит меня более.

Я думал, что он го­во­рит так в раз­дра­же­нии на мою ба­рыш­ню. Но это было не так. Гос­по­жа моя за­ме­ти­ла, что с того са­мо­го вре­ме­ни, как по­ли­ция по­яви­лась в пашем доме, од­но­го упо­ми­на­ния имени ми­сте­ра Фр­эн­кли­на было до­ста­точ­но, чтобы за­ста­вить Рэ­чель вспых­нуть от гнева. Он очень любил свою ку­зи­ну и по хотел со­знать­ся в этом са­мо­му себе; но ис­ти­на об­на­ру­жи­лась, когда мисс Рэ­чель уеха­ла к тетке. Он вне­зап­но по­чув­ство­вал это в тя­же­лую для себя ми­ну­ту и тут же при­нял ре­ше­ние — един­ствен­ное ре­ше­ние, ко­то­рое мог при­нять че­ло­век энер­гич­ный, — уехать из на­ше­го дома.

Он го­во­рил с сы­щи­ком в моем при­сут­ствии. Он ска­зал, что ми­ле­ди го­то­ва при­знать, что вы­ра­зи­лась слиш­ком за­паль­чи­во. Он спро­сил, со­гла­сит­ся ли сыщик — при таком с ее сто­ро­ны при­зна­нии — при­нять воз­на­граж­де­ние и оста­вить дело об ал­ма­зе в том по­ло­же­нии, в каком оно на­хо­дит­ся. Сыщик воз­ра­зил:

— Нет, сэр, воз­на­граж­де­ние да­ет­ся мне за ис­пол­не­ние моих обя­зан­но­стей.

Я от­ка­зы­ва­юсь при­нять его, пока не ис­пол­ню моих обя­зан­но­стей.

— Я не по­ни­маю вас, — про­из­нес ми­стер Фр­эн­клин.

— Я вам объ­яс­ню, сэр, — от­ве­тил сыщик. — Когда я при­е­хал сюда, то взял­ся над­ле­жа­щим об­ра­зом рас­крыть тем­ное дело о про­па­же ал­ма­за. Сей­час я к этому готов и толь­ко жду воз­мож­но­сти ис­пол­нить мое обе­ща­ние. Когда я пред­став­лю леди Ве­рин­дер, в каком по­ло­же­нии на­хо­дит­ся дело, и когда скажу ей прямо, как сле­ду­ет по­сту­пить, чтобы отыс­кать Лун­ный ка­мень, от­вет­ствен­ность будет с меня снята. Пусть ми­ле­ди сама решит после этого, про­дол­жать дело или нет. В слу­чае по­ло­жи­тель­ном я за­коп­чу то, за что взял­ся, и приму воз­на­граж­де­ние.

Эти слова ми­сте­ра Каффа на­пом­ни­ли нам, что даже у по­ли­цей­ско­го сы­щи­ка есть до­сто­ин­ство, ко­то­рое он не же­ла­ет утра­чи­вать.

Точка зре­ния его была на­столь­ко спра­вед­ли­ва, что воз­ра­зить было нече­го.

Когда я встал, чтобы про­во­дить его и ком­на­ту ми­ле­ди, он спро­сил, же­ла­ет ли ми­стер Фр­эн­клин при­сут­ство­вать при раз­го­во­ре. Ми­стер Фр­эн­клин от­ве­тил:

— Нет, если толь­ко леди Ве­рин­дер сама этого не по­же­ла­ет.

Он до­ба­вил мне ше­по­том, когда я шел за сы­щи­ком:

— Этот че­ло­век будет го­во­рить о Рэ­чель, а я слиш­ком при­вя­зан к ней, чтобы слу­шать это и сдер­жать­ся. Лучше мне по­быть од­но­му.

Я оста­вил его в боль­шом огор­че­нии; он об­ло­ко­тил­ся на под­окон­ник, за­крыл лицо обе­и­ми ру­ка­ми, между тем как Пе­не­ло­па вы­гля­ды­ва­ла из-за две­рей в страст­ном же­ла­нии его уте­шить.

Тем вре­ме­нем сыщик Кафф и я про­сле­до­ва­ли в ком­на­ту ми­ле­ди.


Глава 21


Пер­вые слова, когда мы за­ня­ли свои места, были ска­за­ны моей гос­по­жой:

— Ми­стер Кафф, может быть, есть из­ви­ня­ю­щие об­сто­я­тель­ства для тех необ­ду­ман­ных слов, ко­то­рые я вам ска­за­ла пол­ча­са назад. Я, од­на­ко, не желаю ссы­лать­ся на эти об­сто­я­тель­ства. Я го­во­рю с пол­ной ис­крен­но­стью, что со­жа­лею, если оскор­би­ла вас.

Ее при­ят­ный голос и ма­не­ра, с какою она про­из­нес­ла это из­ви­не­ние, про­из­ве­ли над­ле­жа­щее дей­ствие на сы­щи­ка. Он по­про­сил поз­во­ле­ния оправ­дать­ся в своем об­ра­зе дей­ствий, вы­став­ляя это оправ­да­ние как знак ува­же­ния к моей гос­по­же. Он ска­зал, что никак не может быть виною несча­стья, по­ра­зив­ше­го всех нас, по той ува­жи­тель­ной при­чине, что успех всего след­ствия за­ви­сел от его так­ти­че­ско­го по­ве­де­ния с Ре­зан­ной Спир­ман, ко­то­рую ни в косм слу­чае не сле­до­ва­ло вол­но­вать или пу­гать. Он об­ра­тил­ся ко мне, прося за­сви­де­тель­ство­вать спра­вед­ли­вость его слов. Я не мог от­ка­зать ему в этом. Я думал, что на том дело и оста­но­вит­ся.

Сыщик Кафф сде­лал, од­на­ко, еще один шаг, оче­вид­но, с на­ме­ре­ни­ем на­чать самое непри­ят­ное из всех воз­мож­ных объ­яс­не­ний между леди Ве­рин­дер и им.

— Я слы­шал, что са­мо­убий­ство мо­ло­дой жен­щи­ны свя­зы­ва­ют с одной при­чи­ной, — ска­зал сыщик, — может быть, эта при­чи­на и су­ще­ству­ет в дей­стви­тель­но­сти. Но она не имеет ни­ка­ко­го от­но­ше­ния к тому делу, ко­то­рым я здесь за­ни­ма­юсь. И я дол­жен при­ба­вить, что усмат­ри­ваю здесь дру­гую при­чи­ну. Ка­кое-то необъ­яс­ни­мое бес­по­кой­ство, вы­зван­ное про­па­жей ал­ма­за, по­бу­ди­ло, как я по­ла­гаю, эту бед­ную де­вуш­ку ли­шить себя жизни. Я не со­би­ра­юсь уве­рять, что знаю, чем было вы­зва­но это стран­ное бес­по­кой­ство.

Но я мог бы, с ва­ше­го поз­во­ле­ния, ми­ле­ди, ука­зать на одну особу, ко­то­рая спо­соб­на ре­шить, прав я или нет.

— Особа эта на­хо­дит­ся сей­час в доме? — спро­си­ла моя гос­по­жа после неко­то­ро­го мол­ча­ния.

— Особа эта уеха­ла от­сю­да, ми­ле­ди.

Ответ ука­зы­вал на мисс Рэ­чель с такой пря­мо­той, с какой толь­ко было воз­мож­но. На­сту­пи­ло мол­ча­ние; я думал, что оно не пре­рвет­ся ни­ко­гда. Боже!

Как выл ветер, как хле­стал дождь в окна! Я сидел и ждал, чтобы кто-ни­будь из них за­го­во­рил опять.

— Сде­лай­те одол­же­ние, вы­ска­жи­тесь яснее, — про­из­нес­ла на­ко­нец ми­ле­ди. — Вы име­е­те в виду мою дочь?

— Я имею в виду мисс Рэ­чель, — от­ве­тил сыщик Кафф столь же прямо.

Когда мы вошли в ком­на­ту, на столе у ми­ле­ди ле­жа­ла че­ко­вая книж­ка — при­го­тов­лен­ная, без со­мне­ния, для того, чтобы рас­пла­тить­ся с сы­щи­ком.

Те­перь она по­ло­жи­ла ее опять в ящик. Мне боль­но было ви­деть, как дро­жа­ла ее бед­ная рука — рука, осы­пав­шая бла­го­де­я­ни­я­ми ста­ро­го слугу; я молю бога, чтобы эта рука дер­жа­ла мою руку, когда при­дет час моей кон­чи­ны и я по­ки­ну эту юдоль.

— Я на­де­я­лась, — про­дол­жа­ла ми­ле­ди очень мед­лен­но и спо­кой­но, — что воз­на­гра­жу вас за ваши услу­ги и рас­ста­нусь с вами, не упо­ми­ная имени мисс Ве­рин­дер так от­кры­то, как оно было упо­мя­ну­то нами сей­час. Мой пле­мян­ник, на­вер­но, ска­зал вам об этом, пре­жде чем вы при­шли в мою ком­на­ту?

— Ми­стер Блэк ис­пол­нил ваше по­ру­че­ние, ми­ле­ди. А я объ­яс­нил ми­сте­ру Блэку при­чи­ну…

— Бес­по­лез­но го­во­рить мне об этой при­чине. После того, что вы сей­час ска­за­ли, вы зна­е­те так же хо­ро­шо, как и я, что вы зашли слиш­ком да­ле­ко для того, чтобы воз­вра­щать­ся назад. Я обя­за­на ради себя самой и ради своей до­че­ри на­сто­ять, чтобы вы оста­лись здесь и вы­ска­за­лись прямо.

Сыщик по­смот­рел на часы.

— Будь у меня время, ми­ле­ди, я пред­по­чел бы сде­лать свое до­не­се­ние пись­мен­но, а не устно. По если про­дол­жать это след­ствие, время слиш­ком важно для того, чтобы те­рять его на пись­мен­ные до­не­се­ния. Я готов тот­час при­сту­пить к делу. Мне будет очень тя­же­ло го­во­рить, а вам слу­шать…

Тут моя гос­по­жа опять оста­но­ви­ла его:

— Может стать­ся, будет менее тя­гост­но и для вас, и для моего доб­ро­го слуги и друга, — ска­за­ла она, — если я подам при­мер и смело начну го­во­рить. Вы по­до­зре­ва­е­те, что мисс Ве­рин­дер об­ма­ны­ва­ет нас всех, скры­вая алмаз для соб­ствен­ной своей цели? Не так ли?

— Со­вер­шен­но так, ми­ле­ди.

— Очень хо­ро­шо. Те­перь, пре­жде чем вы нач­не­те, я долж­на вам ска­зать, как мать мисс Ве­рин­дер, что она со­вер­шен­но неспо­соб­на сде­лать то, в чем вы ее по­до­зре­ва­е­те. Вы узна­ли ее ха­рак­тер толь­ко два дня тому назад. А я знаю ее ха­рак­тер с тех пор, как она ро­ди­лась. Вы­ска­зы­вай­те ваши по­до­зре­ния так резко, как хо­ти­те, — вы этим не мо­же­те оскор­бить меня. Я уве­ре­на за­ра­нее, что при всей вашей опыт­но­сти, об­сто­я­тель­ства об­ма­ну­ли вас в дан­ном слу­чае.

Пом­ни­те, я не имею ни­ка­ких тай­ных све­де­ний. Дочь моя так же мало от­кро­вен­на по этому по­во­ду со мною, как и с вами. При­чи­на, за­став­ля­ю­щая меня го­во­рить так уве­рен­но, одна: я знаю свое дитя.

Она обер­ну­лась ко мне и про­тя­ну­ла мне руку. Я молча по­це­ло­вал ее.

— Вы мо­же­те про­дол­жать, — ска­за­ла она, взгля­нув на сы­щи­ка опять с преж­ней твер­до­стью.

Сыщик Кафф по­кло­нил­ся. Слова моей гос­по­жи про­из­ве­ли на него толь­ко одно дей­ствие: то­пор­ное его лицо смяг­чи­лось на ми­ну­ту, слов­но он со­чув­ство­вал ей. Что до того, чтобы по­ко­ле­бать его убеж­де­ния, было ясно, что она не по­ко­ле­ба­ла их ни на волос. Он плот­нее усел­ся на стуле и повел свою гнус­ную атаку на мисс Рэ­чель сле­ду­ю­щи­ми сло­ва­ми.

— Я дол­жен про­сить вас, ми­ле­ди, — ска­зал он, — взгля­нуть на это дело с моей точки зре­ния. Будь­те добры пред­ста­вить себе, что вы при­е­ха­ли сюда в моей роли и с моей опыт­но­стью, и поз­воль­те на­пом­нить вам вкрат­це, в чем эта опыт­ность со­сто­ит.

Моя гос­по­жа на­кло­ни­ла го­ло­ву в знак со­гла­сия. Сыщик про­дол­жал:

— В по­след­ние два­дцать лет меня часто при­гла­ша­ли в ще­кот­ли­вых се­мей­ных делах в ка­че­стве по­ве­рен­но­го. Един­ствен­ный ре­зуль­тат моей прак­ти­ки в таких во­про­сах, име­ю­щий от­но­ше­ние к на­сто­я­ще­му делу, я могу объ­яс­нить в двух сло­вах. Со­глас­но по­лу­чен­но­му мной опыту, мо­ло­дые де­вуш­ки, знат­ные и бо­га­тые, часто имеют сек­рет­ные долги, в ко­то­рых они не смеют при­знать­ся своим бли­жай­шим род­ствен­ни­кам и дру­зьям. В одних слу­ча­ях при­чи­ною этих дол­гов мо­дист­ка и юве­лир. В дру­гих день­ги нужны для целей, ко­то­рых я в на­сто­я­щем деле не по­до­зре­ваю и не хочу оскорб­лять вас упо­ми­на­ни­ем о них.

Дер­жи­те в мыс­лях ска­зан­ное мною, ми­ле­ди, — а те­перь рас­смот­рим, как про­ис­ше­ствия в этом доме вы­ну­ди­ли меня вспом­нить мой ста­рый опыт, хо­те­лось ли мне этого или нет.

Он со­би­рал­ся несколь­ко мгно­ве­ний с мыс­ля­ми, а потом про­дол­жал, с уди­ви­тель­ной яс­но­стью, при­нуж­дав­шей нас по­нять его, с же­сто­кой спра­вед­ли­во­стью, не ща­див­шей ни­ко­го:

— Первую ин­фор­ма­цию о про­па­же ал­ма­за я по­лу­чил от ин­спек­то­ра Си­гр­э­ва.

Он убе­дил меня, что со­вер­шен­но неспо­со­бен ис­сле­до­вать это дело.

Един­ствен­ное, что по­ка­за­лось мне в его сло­вах до­стой­ным вни­ма­ния, — это из­ве­стие, что мисс Ве­рин­дер от­ка­за­лась от­ве­чать на его во­про­сы и го­во­ри­ла с ним с непо­нят­ной гру­бо­стью и пре­зре­ни­ем. Это было стран­но, но я при­пи­сал это ка­кой-ни­будь нелов­ко­сти ин­спек­то­ра, быть может оскор­бив­шей мо­ло­дую де­вуш­ку. Удер­жав это в па­мя­ти, я за­нял­ся делом один. Ис­сле­до­ва­ния мои кон­чи­лись, как вам из­вест­но, от­кры­ти­ем пятна на двери; из по­ка­за­ний ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка ясно, что это пятно и про­па­жа ал­ма­за — зве­нья одной и той же го­ло­во­лом­ки. До сих пор я по­до­зре­вал, — впро­чем, очень неопре­де­лен­но, — что, может быть, Лун­ный ка­мень и был укра­ден и что кто-ни­будь из слуг ока­жет­ся вором. Очень хо­ро­шо. Что же слу­чи­лось на дан­ном этапе след­ствия? Мисс Ве­рин­дер вдруг вышла из своей ком­на­ты и за­го­во­ри­ла со мною. Я за­ме­тил три по­до­зри­тель­ных об­сто­я­тель­ства в по­ве­де­нии этой мо­ло­дой де­вуш­ки. Она все еще неве­ро­ят­но взвол­но­ва­на, хотя после про­па­жи ал­ма­за про­шло более суток. Она об­ра­ща­ет­ся со мною так же грубо, как и с ин­спек­то­ром Си­гр­э­вом. И она ужас­но сер­дит­ся на ми­сте­ра Фр­эн­кли­на Блэка. Пре­крас­но. Вот, го­во­рю я себе, мо­ло­дая де­вуш­ка, ли­шив­ша­я­ся дра­го­цен­ной вещи; мо­ло­дая де­вуш­ка, как го­во­рят мне мои глаза и уши, го­ря­че­го тем­пе­ра­мен­та. При на­сто­я­щем по­ло­же­нии вещей и с таким ха­рак­те­ром, что же она де­ла­ет? Она вы­ка­зы­ва­ет непо­нят­ную враж­ду к ми­сте­ру Блэку, к ин­спек­то­ру и ко мне, — дру­гим сло­ва­ми, имен­но к тем трем лицам, ко­то­рые все, раз­ны­ми спо­со­ба­ми, ста­ра­ют­ся по­мочь ей отыс­кать ее про­пав­шую вещь. До­ве­дя мое след­ствие до этой точки, ми­ле­ди, я тогда, и толь­ко тогда, об­ра­тил­ся к своей опыт­но­сти. Эта опыт­ность объ­яс­ни­ла по­ве­де­ние мисс Ве­рин­дер, ка­зав­ше­е­ся иначе со­вер­шен­но непо­нят­ным. Эта опыт­ность за­ста­ви­ла меня при­чис­лить ее к тем, дру­гим мо­ло­дым де­вуш­кам, ко­то­рых я знал. Эта опыт­ность под­ска­за­ла мне, что она имеет долги, в ко­то­рых не смеет при­знать­ся и ко­то­рые во что бы то ни стало долж­ны быть упла­че­ны. И я не могу не спро­сить себя, не зна­чит ли про­па­жа ал­ма­за толь­ко то, что он пой­дет на упла­ту этих дол­гов? Вот за­клю­че­ние, ко­то­рое моя опыт­ность вы­во­дит из про­стых фак­тов. Что может воз­ра­зить про­тив этого ваша опыт­ность, ми­ле­ди?

— Толь­ко то, что я вам уже ска­за­ла, — от­ве­ти­ла моя гос­по­жа. — Об­сто­я­тель­ства об­ма­ны­ва­ют вас.

Сыщик Кафф про­дол­жал:

— Спра­вед­ли­во мое за­клю­че­ние или нет, ми­ле­ди, я дол­жен был пре­жде всего про­ве­рить его. Я пред­ло­жил вам, ми­ле­ди, осмот­реть все гар­де­робы в доме.

Это был един­ствен­ный спо­соб найти одеж­ду, ко­то­рая, по всей ве­ро­ят­но­сти, оста­ви­ла пятно на двери, и это был един­ствен­ный спо­соб про­ве­рить мое за­клю­че­ние. Что же из этого вышло? Вы, ми­ле­ди, со­гла­си­лись на это. Ми­стер Блэк со­гла­сил­ся, ми­стер Эбль­у­айт со­гла­сил­ся. Толь­ко одна мисс Ве­рин­дер оста­но­ви­ла след­ствие, от­ка­зав­шись на­о­трез. Этот ре­зуль­тат до­ка­зал мне, что мой взгляд был спра­вед­лив. Если вы и ми­стер Бет­те­редж все-та­ки не хо­ти­те со­гла­сить­ся со мною, вы долж­ны быть слепы к тому, что про­изо­шло у вас на гла­зах се­год­ня. В вашем при­сут­ствии я гром­ко ска­зал мо­ло­дой де­вуш­ке, что ее отъ­езд, — при на­сто­я­щем по­ло­же­нии дела, — будет пре­пят­ство­вать отыс­ка­нию ее ал­ма­за. Вы ви­де­ли сами, как она при­ка­за­ла ку­че­ру ехать, несмот­ря на мое за­яв­ле­ние. Вы сами ви­де­ли, что в бла­го­дар­ность за то, что ми­стер Блэк сде­лал более всех дру­гих для того, чтобы дать ключ мне в руки, она пуб­лич­но оскор­би­ла ми­сте­ра Блэка в доме своей ма­те­ри. Что это зна­чит?

Если мисс Ве­рин­дер не при­част­на к про­па­же ал­ма­за, то — что это зна­чит?

Он взгля­нул на меня. Было ужас­но слу­шать, как он, одно за дру­гим, на­ни­зы­ва­ет до­ка­за­тель­ства про­тив мисс Рэ­чель, и со­зна­вать, что тебе, при всем страст­ном же­ла­нии за­щи­тить ее, нече­го ему воз­ра­зить. Я, бла­го­да­ре­ние богу, стою выше до­во­дов рас­суд­ка. Это по­мог­ло мне твер­до удер­жать­ся на точке зре­ния ми­ле­ди. Вос­поль­зуй­тесь, чи­та­тель, умо­ляю вас, моим при­ме­ром!

Вос­пи­ты­вай­те в себе пре­вос­ход­ство над до­во­да­ми рас­суд­ка, — и вы уви­ди­те, как непо­ко­ле­би­мы вы бу­де­те перед уси­ли­я­ми дру­гих люден ли­шить вас ва­ше­го добра!

Видя, что ни я, ни гос­по­жа моя не де­ла­ем ни­ка­ких за­ме­ча­нии, сыщик Кафф про­дол­жал (боже! как бе­си­ло меня, что его со­всем не сму­ти­ло наше мол­ча­ние):

— Та­ко­во след­ствие, ми­ле­ди, и оно го­во­рит про­тив одной мисс Ве­рин­дер.

Об­ра­тим­ся те­перь к до­ка­за­тель­ствам, го­во­ря­щим про­тив мисс Ве­рин­дер и по­кой­ной Ро­зан­ны Спир­ман вме­сте. Вер­нем­ся на ми­ну­ту; с ва­ше­го поз­во­ле­ния, к от­ка­зу вашей до­че­ри осмот­реть ее гар­де­роб. После этого от­ка­за я уже при­шел к сво­е­му за­клю­че­нию, по мне нужно было ре­шить для себя два во­про­са.

Во-пер­вых, как мне в даль­ней­шем про­дол­жать след­ствие? Во-вто­рых, имеет ли мисс Ве­рин­дер со­общ­ни­цу среди слу­жа­нок в доме? Ста­ра­тель­но об­ду­мав это, я ре­шил­ся вести след­ствие, — как мы на­зы­ва­ем в нашей про­фес­сии, — весь­ма не пра­виль­ным об­ра­зом. По­че­му? По­то­му что имел дело с се­мей­ным скан­да­лом, ко­то­рый не дол­жен был выйти за пре­де­лы семьи. Чем мень­ше шуму, чем мень­ше по­мо­щи от по­сто­рон­них, тем лучше. Обыч­ный спо­соб за­дер­жи­вать людей по по­до­зре­нию, до­пра­ши­вать их на суде и тому по­доб­ное — здесь со­вер­шен­но не го­дил­ся, если сама ваша дочь, ми­ле­ди, — как я по­ла­гаю, — была в цен­тре всего дела. При таких усло­ви­ях я чув­ство­вал, что лицо, по­доб­ное ми­сте­ру Бет­те­реджу, с его ха­рак­те­ром и по­ло­же­ни­ем в доме, зна­ю­щее слуг и до­ро­жа­щее че­стью семьи, — более под­хо­дит для роли по­мощ­ни­ка, неже­ли ка­кой-ли­бо дру­гой че­ло­век, ко­то­рый мог по­пасть­ся мне под руку. Я взял бы в по­мощ­ни­ки ми­сте­ра Блэка, но тут по­ме­ша­ло одно об­сто­я­тель­ство. Ми­стер Блэк с са­мо­го на­ча­ла под­ме­тил, куда кло­нит­ся мое след­ствие, и, при его пре­дан­но­сти мисс Ве­рин­дер, вза­им­ное со­гла­ше­ние между ним и мною стало невоз­мож­но. Я бес­по­кою вас, ми­ле­ди, всеми этими по­дроб­но­стя­ми для того, чтобы по­ка­зать, что я не вынес эту тайну за пре­де­лы се­мей­но­го круга. Я — един­ствен­ный по­сто­рон­ний че­ло­век, зна­ю­щий эту тайну; и моя ка­рье­ра сле­до­ва­те­ля за­ви­сит от того, на­сколь­ко я умою мол­чать.

Тут я по­чув­ство­вал, что моя ка­рье­ра за­ви­сит от того, что я не про­мол­чу . Быть вы­став­лен­ным перед моей гос­по­жой, в мои ста­рые годы, чем-то вроде до­маш­не­го сы­щи­ка, — этого я не мог вы­не­сти.

— Прошу поз­во­ле­ния до­ло­жить вам, ми­ле­ди, — ска­зал я, — что я ни­ко­гда со­зна­тель­но не по­мо­гал этому гнус­но­му след­ствию ни­ка­ким спо­со­бом с на­ча­ла его и до конца, и прошу ми­сте­ра Каффа опро­верг­нуть мои слова, если он по­сме­ет!

Дав, таким об­ра­зом, волю своим чув­ствам, я ис­пы­тал боль­шое об­лег­че­ние.

Ми­ле­ди ока­за­ла мне честь, дру­же­ски по­тре­пав меня по плечу. Со спра­вед­ли­вым него­до­ва­ни­ем взгля­нул я на сы­щи­ка, желая узнать, что ду­ма­ет он о по­доб­ном сви­де­тель­стве. Сыщик при­сми­рел, как яг­не­нок, и ка­за­лось, рас­по­ло­жил­ся ко мне еще боль­ше преж­не­го.

Ми­ле­ди пред­ло­жи­ла ему про­дол­жать его объ­яс­не­ние.

— Я по­ни­маю, — ска­за­ла она, — что вы доб­ро­со­вест­но упо­тре­би­ли все свои ста­ра­ния на поль­зу того, что счи­та­е­те моими ин­те­ре­са­ми. Я го­то­ва вы­слу­шать, что вы ска­же­те далее.

— То, что я скажу далее, — от­ве­тил ми­стер Кафф, — от­но­сит­ся к Ро­занне Спир­ман. Я узнал мо­ло­дую жен­щи­ну, как вы, ми­ле­ди, может быть, пом­ни­те, когда она при­нес­ла сюда бе­лье­вую книгу. До того вре­ме­ни я со­мне­вал­ся, по­ве­ри­ла ли мисс Ве­рин­дер свою тайну ко­му-ни­будь дру­го­му. Когда я уви­дел Ро­зан­ну, я из­ме­нил свое мне­ние. Я стал по­до­зре­вать, что она при­част­на к про­па­же ал­ма­за. Бед­ная де­вуш­ка умер­ла ужас­ной смер­тью, и я не желаю, чтобы вы, ми­ле­ди, сей­час, когда ее нет на свете, могли по­ду­мать, что я был неспра­вед­лив и же­сток к ней. Если б это был обык­но­вен­ный слу­чай во­ров­ства, я стал бы по­до­зре­вать Ро­зан­ну не более, чем лю­бо­го дру­го­го слугу в доме.

Опыт го­во­рит нам, что жен­щи­ны, быв­шие в ис­пра­ви­тель­ном доме, когда по­сту­па­ют в услу­же­ние и когда с ними об­ра­ща­ют­ся лас­ко­во и спра­вед­ли­во, по боль­шей части про­яв­ля­ют ис­крен­нее рас­ка­я­ние и ока­зы­ва­ют­ся до­стой­ны­ми ми­ло­стей, ко­то­ры­ми их осы­па­ют. Но это не был обык­но­вен­ный слу­чай во­ров­ства. Это был, по моему мне­нию, хитро за­ду­ман­ный план с уча­сти­ем самой вла­де­ли­цы ал­ма­за. Имея это в виду, я, весь­ма есте­ствен­но, пре­жде всего вспом­нил о Ро­занне и по­ду­мал сле­ду­ю­щее: удо­воль­ству­ет­ся мисс Ве­рин­дер, — прошу из­ви­не­ния, ми­ле­ди, — нашим пред­по­ло­же­ни­ем, что Лун­ный ка­мень про­сто про­пал, или она пой­дет еще даль­ше и по­ста­ра­ет­ся убе­дить дру­гих в том, что Лун­ный ка­мень укра­ден? В по­след­нем слу­чае Ро­зан­на Спир­ман — с ре­пу­та­ци­ей во­ров­ки — была у нее под рукой, как лицо, наи­бо­лее спо­соб­ное на­ве­сти вас, ми­ле­ди, и меня на лож­ный след.

Воз­мож­но ли было, спра­ши­вал я себя, из­ло­жить дело про­тив мисс Рэ­чель и Ро­зан­ны с более от­вра­ти­тель­ной точки зре­ния? Ока­зы­ва­ет­ся, было воз­мож­но, как вы сей­час уви­ди­те!

— Я имел дру­гую при­чи­ну по­до­зре­вать по­кой­ни­цу, — про­дол­жал сыщик, — при­чи­ну, ка­зав­шу­ю­ся мне еще более убе­ди­тель­ной. Кто мог лучше всех по­мочь мисс Ве­рин­дер тайно по­лу­чить день­ги за алмаз? Ро­зан­на Спир­ман. Ни одна мо­ло­дая де­вуш­ка, при об­ще­ствен­ном по­ло­же­нии мисс Ве­рин­дер, не смог­ла бы сама вести такое рис­ко­ван­ное дело. Она долж­на иметь по­мощ­ни­цу, а кто всех более го­дил­ся для этого, спра­ши­ваю я опять, как не Ро­зан­на Спир­ман?

По­кой­ная слу­жан­ка ваша, ми­ле­ди, от­лич­но знала свое ре­мес­ло, когда была во­ров­кою. Я знаю на­вер­ное, что она имела сно­ше­ния с одним из тех немно­гих лон­дон­ских ро­стов­щи­ков, ко­то­рые охот­но дадут огром­ную сумму за такую за­ме­ча­тель­ную вещь, как Лун­ный ка­мень, не за­да­вая вам неудоб­ных во­про­сов и не ставя неудоб­ных усло­вий. Дер­жи­те все это в уме, ми­ле­ди; а те­перь поз­воль­те мне объ­яс­нить, как мои по­до­зре­ния под­твер­ди­лись по­ступ­ка­ми Ро­зан­ны и какие ясные за­клю­че­ния можно из них вы­ве­сти.

Вслед за этим он пе­ре­брал все по­ступ­ки Ро­зан­ны. Вы уже зна­ко­мы с этими по­ступ­ка­ми так же, как и я, и вы пой­ме­те, как эти неопро­вер­жи­мые до­во­ды на­бро­си­ли тень на па­мять бед­ной умер­шей де­вуш­ки, об­ви­няя ее в краже ал­ма­за. Даже гос­по­жа моя была ис­пу­га­на его сло­ва­ми. Она ни­че­го не от­ве­ти­ла ему, когда он кон­чил. Сы­щи­ку, ка­жет­ся, было все равно, от­ве­ча­ют ему или нет. Он про­дол­жал — черт его по­бе­ри! — с преж­ней твер­до­стью.

— Из­ло­жив все это дело так, как я его по­ни­маю, — ска­зал он, — мне оста­ет­ся толь­ко до­ба­вить, ми­ле­ди, как я на­ме­рен дей­ство­вать даль­ше. Вижу два спо­со­ба до­ве­сти след­ствие до успеш­но­го за­вер­ше­ния. Один из них я счи­таю наи­бо­лее на­деж­ным. Дру­гой до­пус­каю толь­ко как сме­лый опыт, и ни­че­го более. Вы, ми­ле­ди, это ре­ши­те сами. Вы­бе­рем ли мы на­деж­ный спо­соб?

Гос­по­жа моя сде­ла­ла ему знак по­сту­пить, как он хочет, и вы­брать са­мо­му.

— Бла­го­да­рю вас, — от­ве­тил сыщик, — мы нач­нем с до­сто­вер­но­го, по­сколь­ку ваше си­я­тель­ство предо­став­ля­е­те выбор мне. Оста­нет­ся ли мисс Ве­рин­дер во Фри­зин­гол­ле или вер­нет­ся сюда, я на­ме­рен в том и в дру­гом слу­чае бди­тель­но на­блю­дать за всеми ее по­ступ­ка­ми — за лю­дь­ми, с ко­то­ры­ми она ви­дит­ся, за про­гул­ка­ми вер­хом или пеш­ком, ко­то­рые она будет со­вер­шать, за пись­ма­ми, ко­то­рые она будет по­лу­чать или пи­сать.

— Далее что? — спро­си­ла моя гос­по­жа.

— Далее, — от­ве­тил сыщик, — я по­про­шу вас, ми­ле­ди, взять в дом на место Ро­зан­ны Спир­ман слу­жан­кой жен­щи­ну, при­вык­шую к тай­ным след­стви­ям в этом роде, за скром­ность ко­то­рой могу по­ру­чить­ся.

— Далее что? — по­вто­ри­ла моя гос­по­жа.

— Далее, — про­дол­жал сыщик, — я на­ме­рен по­ру­чить од­но­му из моих то­ва­ри­щей в Лон­доне за­вя­зать сно­ше­ния с тем ро­стов­щи­ком, ко­то­рый, как я упо­ми­нал, был пре­жде зна­ком с Ро­зан­ной Спир­ман и имя ко­то­ро­го и адрес — вы, ми­ле­ди, мо­же­те на меня по­ло­жить­ся — были со­об­ще­ны Ро­зан­ной мисс Ве­рин­дер. Я не от­ри­цаю, что меры, пред­ла­га­е­мые мною, будут сто­ить денег и по­тре­бу­ют много вре­ме­ни. Но ре­зуль­тат их несо­мне­нен. Мы очер­тим коль­цо во­круг Лун­но­го камня и будем сужи­вать это коль­цо все более и более, до-тех пор, пока не най­дем Лун­ный ка­мень в руках мисс Ве­рин­дер, если толь­ко она взду­ма­ет оста­вить его при себе. Если же долги ее не тер­пят от­ла­га­тель­ства и она ре­шит­ся про­дать его, у нас будет че­ло­век, ко­то­рый за­хва­тит Лун­ный ка­мень тот­час по при­бы­тии его в Лон­дон.

Слы­шать, как род­ная ее дочь ста­но­вит­ся пред­ме­том по­доб­но­го пред­ло­же­ния, было для моей гос­по­жи на­столь­ко невы­но­си­мо, что она впер­вые за­го­во­ри­ла гнев­но:

— Счи­тай­те, что ваше пред­ло­же­ние от­верг­ну­то со­вер­шен­но, и объ­яс­ни­те дру­гой ваш спо­соб до­ве­сти след­ствие до конца.

— Дру­гой мой спо­соб, — про­дол­жал сыщик так же непри­нуж­ден­но, как рань­ше, — со­сто­ит в том, чтобы про­из­ве­сти один сме­лый опыт. Мне ка­жет­ся, я со­ста­вил себе до­воль­но пра­виль­ное по­ня­тие о ха­рак­те­ре мисс Ве­рин­дер. Она вполне спо­соб­на — по моему мне­нию — на сме­лый обман. Но она слиш­ком го­ря­че­го и вспыль­чи­во­го нрава и не при­вык­ла к об­ма­нам, по­это­му не умеет ли­це­мер­но вести себя и сдер­жи­вать­ся, когда есть по­во­ды к раз­дра­же­нию. Ее чув­ства все это время неод­но­крат­но вы­хо­ди­ли из-под ее кон­тро­ля, в то время как ее ин­те­ре­сы тре­бо­ва­ли скры­вать их. На эту-то осо­бен­ность ее ха­рак­те­ра я и пред­ла­гаю воз­дей­ство­вать. Я хочу неожи­дан­но на­не­сти ей силь­ное по­тря­се­ние при об­сто­я­тель­ствах, ко­то­рые живо за­де­нут со. Проще го­во­ря, я хочу со­об­щить вне­зап­но мисс Ве­рин­дер о смер­ти Ро­зан­ны, в на­деж­де, что луч­шие ее чув­ства за­ста­вят ее от­кро­вен­но во всем со­знать­ся. При­ни­ма­ет ли ми­ле­ди этот спо­соб?

Гос­по­жа моя уди­ви­ла меня выше вся­кой меры. Она тот­час от­ве­ти­ла:

— Да, при­ни­маю.

— Каб­ри­о­лет подан, — ска­зал сыщик, — поз­воль­те вам по­же­лать, ми­ле­ди, всего доб­ро­го.

Ми­ле­ди под­ня­ла руку и оста­но­ви­ла его в две­рях.

— Луч­шие чув­ства моей до­че­ри будут ис­пы­та­ны, как вы пред­ла­га­е­те, — про­го­во­ри­ла она, — но я, как мать, тре­бую права про­из­ве­сти это ис­пы­та­ние лично. Оста­вай­тесь здесь, а во Фри­зин­голл поеду я сама.

Раз в жизни зна­ме­ни­тый Кафф оне­мел от изум­ле­ния, как самый обык­но­вен­ный че­ло­век.

Гос­по­жа моя по­зво­ни­ла в ко­ло­коль­чик и при­ка­за­ла по­дать ей непро­мо­ка­е­мое паль­то. Дождь все еще лил, а ка­ре­та, как вам из­вест­но, по­вез­ла мисс Рэ­чель во Фри­зин­голл. Я ста­рал­ся уго­во­рить свою гос­по­жу не под­вер­гать себя су­ро­во­сти по­го­ды. Со­вер­шен­но бес­по­лез­но! Я про­сил поз­во­ле­ния ехать с нею и дер­жать над нею зон­тик. Она не за­хо­те­ла и слы­шать об этом. Подъ­е­хал каб­ри­о­лет с гру­мом.

— Вы мо­же­те по­ло­жить­ся на две вещи, — ска­за­ла она сы­щи­ку Каффу в пе­ред­ней. — Я про­де­лаю этот опыт с мисс Ве­рин­дер так же смело, как вы могли бы сде­лать его сами. И я со­об­щу вам ре­зуль­тат, или устно, или пись­мен­но, пре­жде чем по­след­ний поезд от­пра­вит­ся се­год­ня в Лон­дон.

С этими сло­ва­ми она села в каб­ри­о­лет и, взяв вожжи, по­еха­ла во Фри­зин­голл.


Глава 22


Когда гос­по­жа моя по­ки­ну­ла нас, у меня на­шлось время для сы­щи­ка Каффа.

Я за­стал его си­дя­щим в уют­ном угол­ке в ниж­ней зале. Он про­смат­ри­вал свою за­пис­ную книж­ку и злоб­но кри­вил углы губ.

— Справ­ля­е­тесь о нашем деле? — спро­сил я.

— Нет, — от­ве­тил сыщик, — справ­ля­юсь, каким делом я дол­жен за­нять­ся после этого.

— О! — вос­клик­нул я. — Стало быть, вы счи­та­е­те, что у нас все уже кон­че­но?

— Я счи­таю, — от­ве­тил сыщик Кафф, — что леди Ве­рин­дер одна из ум­ней­ших жен­щин в Ан­глии. Счи­таю также, что на розу при­ят­нее смот­реть, чем на алмаз. Где са­дов­ник, ми­стер Бет­те­редж?

Нель­зя было до­бить­ся от него ни слова более о Лун­ном камне. Он по­те­рял уже вся­кий ин­те­рес к сво­е­му след­ствию и непре­мен­но хотел отыс­кать са­дов­ни­ка. Через час я услы­шал, как они спо­ри­ли в оран­же­рее, и пред­ме­том их спора опять был ши­пов­ник.

Между тем я дол­жен был узнать, не пе­ре­ме­нил ли ми­стер Фр­эн­клин сво­е­го на­ме­ре­ния уехать от нас на по­сле­по­лу­ден­ном по­ез­де. Рас­спро­сив меня о со­ве­ща­нии в ком­на­те ми­ле­ди и узнав, чем оно кон­чи­лось, ми­стер Фр­эн­клин тот­час решил до­ждать­ся от псе из­ве­стий из Фри­зин­гол­ла. Это есте­ствен­ное из­ме­не­ние в его пла­нах, не гро­зив­шее людям ничем осо­бен­ным, ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну было не на поль­зу. Оно остав­ля­ло его в празд­но­сти и нере­ши­мо­сти, и, таким об­ра­зом, все ино­стран­ные сто­ро­ны его ха­рак­те­ра по­вы­ска­ки­ва­ли на­ру­жу, как крысы из мешка.

То ита­льян­цем, то нем­цем, то фран­цу­зом по­оче­ред­но вбе­гал он в раз­ные ком­на­ты дома и тот­час же вы­бе­гал из них, ни о чем дру­гом не го­во­ря, кроме как об об­ра­ще­нии с ним мисс Рэ­чель, а слу­шать-то его было неко­му, кроме меня. На­при­мер, я нашел его в биб­лио­те­ке, си­дя­щим над кар­той со­вре­мен­ной Ита­лии; ви­ди­мо, он не на­хо­дил дру­го­го спо­со­ба от­влечь­ся от своих огор­че­ний, кроме по­сто­ян­ных раз­го­во­ров о них.

— У меня было несколь­ко по­хваль­ных стрем­ле­ний, Бет­те­редж, но что я те­перь дол­жен де­лать с ними? Во мне дрем­лет мно­же­ство хо­ро­ших ка­честв, — но толь­ко Рэ­чель могла бы по­мочь мне вы­звать их на­ру­жу!

Каб­ри­о­лет вер­нул­ся на пол­ча­са ранее, чем я ожи­дал. Ми­ле­ди ре­ши­ла остать­ся пока в доме своей сест­ры. Грум при­вез два пись­ма от моей гос­по­жи — одно к ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну, дру­гое ко мне.

Пись­мо, ад­ре­со­ван­ное ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну, я от­пра­вил к нему в биб­лио­те­ку.

Пись­мо ко мне про­чел в своей ком­на­те. Чек, вы­пав­ший из пись­ма, когда я рас­пе­ча­тал его, до­ка­зал мне, — пре­жде, чем я про­чел со­дер­жа­ние, — что пре­кра­ще­ние след­ствия о Лун­ном камне — дело ре­шен­ное.

Я по­слал за сы­щи­ком Каф­фом в оран­же­рею, чтобы ска­зать, что желаю сей­час же пе­ре­го­во­рить с ним. Сыщик явил­ся, все­це­ло по­гло­щен­ный мыс­ля­ми о ши­пов­ни­ке, и объ­явил, что ми­стер Бегби в упрям­стве не имеет на свете себе рав­ных. Я про­сил его не ка­сать­ся в нашем раз­го­во­ре по­доб­ных недо­стой­ных пу­стя­ков и об­ра­тить все вни­ма­ние на дело дей­стви­тель­но важ­ное. Он тот­час за­ме­тил пись­мо в моих руках.

— А! — ска­зал он утом­лен­но. — Вы по­лу­чи­ли из­ве­стие от ми­ле­ди. Ка­са­ет­ся ли оно меня, ми­стер Бет­те­редж?

— Су­ди­те сами, ми­стер Кафф.

И я про­чел ему пись­мо (с долж­ной вы­ра­зи­тель­но­стью и рас­ста­нов­кой), со­став­лен­ное в сле­ду­ю­щих вы­ра­же­ни­ях:

«Мой доб­рый Га­б­ри­эль, прошу вас со­об­щить сы­щи­ку Каффу, что я ис­пол­ни­ла обе­ща­ние, дан­ное ему в связи со смер­тью Ро­зан­ны Спир­ман, и ре­зуль­та­ты сле­ду­ю­щие. Мисс Ве­рин­дер тор­же­ствен­но уве­ря­ет, что она ни­ко­гда не го­во­ри­ла ни слова на­едине с Ро­зан­ной с того са­мо­го вре­ме­ни, как эта несчаст­ная жен­щи­на по­сту­пи­ла ко мне в дом. Они не встре­ти­лись даже слу­чай­но в ту ночь, когда алмаз исчез, и ре­ши­тель­но ни­ка­ких сно­ше­ний между ними с утра чет­вер­га, когда под­ня­лась тре­во­га, до суб­бо­ты, когда мисс Ве­рин­дер оста­ви­ла нас, — не было. Таков был ответ моей до­че­ри, когда я вне­зап­но и ко­рот­ко со­об­щи­ла ей о са­мо­убий­стве Ро­зан­ны Спир­ман».

Дойдя до этого места, я под­нял глаза на ми­сте­ра Каффа и спро­сил его, что он об этом ду­ма­ет.

— Я толь­ко оскорб­лю вас, если вы­ска­жу мое мне­ние, — от­ве­тил сыщик. — Про­дол­жай­те, ми­стер Бет­те­редж, про­дол­жай­те.

Когда я вспом­нил, как этот че­ло­век имел дер­зость жа­ло­вать­ся на упрям­ство на­ше­го са­дов­ни­ка, язык за­че­сал­ся у меня «про­дол­жить» сво­и­ми сло­ва­ми, а не теми, что на­пи­са­ны были в пись­ме моей гос­по­жи. На этот раз, од­на­ко, хри­сти­ан­ские чув­ства не из­ме­ни­ли мне. Я твер­дым го­ло­сом про­дол­жал чи­тать пись­мо ми­ле­ди:

"По­дой­дя к мисс Ве­рин­дер таким об­ра­зом, как пред­ла­гал по­ли­цей­ский офи­цер, я потом за­го­во­ри­ла с нею, как сама на­хо­ди­ла нуж­ным, для того чтобы про­из­ве­сти на нее впе­чат­ле­ние. Два­жды, перед ее отъ­ез­дом из дому, я тайно предо­сте­ре­га­ла ее, что она под­вер­га­ет себя самым нестер­пи­мым по­до­зре­ни­ям.

Сей­час я объ­яс­ни­ла без оби­ня­ков, что опа­се­ния мои оправ­да­лись.

Она тор­же­ствен­но и как нель­зя более убе­ди­тель­но за­ве­ри­ла меня, что, во-пер­вых, не имеет ни­ка­ких дол­гов; во-вто­рых, алмаз не на­хо­дит­ся и не на­хо­дил­ся в ее руках с той ми­ну­ты, как она по­ло­жи­ла его в шкап­чик в среду.

При­зна­ния, сде­лан­ные моей до­че­рью, не идут даль­ше этого. Она упор­но мол­чит, когда я спра­ши­ваю ее, не может ли она объ­яс­нить мне про­па­жу ал­ма­за. Она от­ка­зы­ва­ет­ся со сле­за­ми, когда я упра­ши­ваю ее быть со мной от­кро­вен­ной. «На­сту­пит день, когда вы узна­е­те, по­че­му мне все равно, что меня по­до­зре­ва­ют, и по­че­му я не от­кро­вен­на даже с вами. Я сде­ла­ла мно­гое для того, чтобы за­слу­жить со­стра­да­ние моей ма­те­ри, и не сде­ла­ла ни­че­го, что за­ста­ви­ло бы мою мать крас­неть за меня». Вот соб­ствен­ные слова моей до­че­ри.

Счи­таю, что после раз­го­во­ра, про­ис­шед­ше­го между по­ли­цей­ским офи­це­ром и мною, он дол­жен, хотя он и по­сто­рон­ний че­ло­век, узнать так же, как вы, ответ мисс Ве­рин­дер. Про­чти­те ему мое пись­мо, а потом от­дай­те вло­жен­ный для него чек. От­ка­зы­ва­ясь от вся­ко­го права на его даль­ней­шие услу­ги, я не могу не ска­зать, что убеж­де­на в его доб­ро­со­вест­но­сти и в его уме; но убеж­де­на также, — еще твер­же преж­не­го, — что в дан­ном слу­чае об­сто­я­тель­ства ро­ко­вым об­ра­зом об­ма­ну­ли его".

На этом за­кан­чи­ва­лось пись­мо. Пре­жде чем пе­ре­дать сы­щи­ку Каффу чек, я спро­сил, не же­ла­ет ли он сде­лать ка­кое-ни­будь за­ме­ча­ние.

— В обя­зан­но­сти мои не вхо­дит, ми­стер Бет­те­редж, де­лать за­ме­ча­ния о деле, уже за­кон­чен­ном.

Я бро­сил ему чек через стол.

— А этой части пись­ма леди Ве­рин­дер вы ве­ри­те? — спро­сил я с него­до­ва­ни­ем.

Сыщик по­смот­рел на чек и уныло под­нял брови, от­да­вая долж­ное щед­ро­сти ми­ле­ди.

— Это такая щед­рая оцен­ка моего вре­ме­ни, — ска­зал он, — что я счи­таю себя обя­зан­ным от­пла­тить за нее кое-чем. Я вспом­ню цифру на этом чеке, ми­стер Бет­те­редж, когда на­сту­пит слу­чай для этого.

— Что вы хо­ти­те этим ска­зать? — спро­сил я.

— Леди Ве­рин­дер пока очень ис­кус­но ула­ди­ла дело, — ска­зал сыщик. — Но этот се­мей­ный скан­дал при­над­ле­жит к числу таких, ко­то­рые вдруг вспы­хи­ва­ют опять, когда вы менее всего ожи­да­е­те этого. У нас на руках опять будет дело о Лун­ном камне, пре­жде чем прой­дет несколь­ко ме­ся­цев.

Я от­ве­тил на его слова в сле­ду­ю­щих ясных вы­ра­же­ни­ях:

— Ми­стер Кафф, я счи­таю ваше по­след­нее за­ме­ча­ние оскорб­ле­ни­ем для ми­ле­ди и ее до­че­ри.

— Ми­стер Бет­те­редж, счи­тай­те это предо­сте­ре­же­ни­ем для себя, и вы бу­де­те ближе к цели.

Как ни был я раз­го­ря­чен и рас­сер­жен, ад­ская уве­рен­ность, с ко­то­рой он дал мне этот ответ, за­мкну­ла мне рот.

Я ото­шел к окну, чтобы успо­ко­ить­ся. Дождь пе­ре­стал, и кого же уви­дел я на дворе, как не ми­сте­ра Бегби, са­дов­ни­ка, ждав­ше­го, чтобы про­дол­жать спор о ши­пов­ни­ке с сы­щи­ком Каф­фом.

— Кла­няй­тесь от меня сы­щи­ку, — ска­зал ми­стер Бегби, как толь­ко уви­дел меня. — Если он за­хо­чет идти на стан­цию пеш­ком, я с удо­воль­стви­ем пойду с ним вме­сте.

— Как! — вскри­чал сыщик за моей спи­ной. — Вы еще не убе­ди­лись?

— Как бы не так! Ни­чуть не убе­дил­ся!

— В таком слу­чае я иду пеш­ком на стан­цию, — ска­зал сыщик.

— А я встре­чу вас у ка­лит­ки, — от­ве­тил ми­стер Бегби.

Я был в этот миг, как вам из­вест­но, силь­но рас­сер­жен, — но может ли гнев усто­ять после та­ко­го вме­ша­тель­ства? Сыщик Кафф за­ме­тил пе­ре­ме­ну во мне и по­ощ­рил ее весь­ма кста­ти одним слов­цом.

— Полно, полно! — ска­зал он. — Зачем не взгля­нуть на мою точку зре­ния так, как это де­ла­ет ми­ле­ди? По­че­му не ска­зать, что об­сто­я­тель­ства ро­ко­вым об­ра­зом об­ма­ну­ли меня?

Гля­деть на что-ни­будь оди­на­ко­во с ми­ле­ди было весь­ма при­ят­ным пре­иму­ще­ством, даже при той невы­го­де, что это пре­иму­ще­ство было мне пред­ло­же­но сы­щи­ком Каф­фом. Гнев мой тот­час остыл, и я при­шел в нор­маль­ное со­сто­я­ние. Я смот­рел на вся­кое дру­гое мне­ние о мисс Рэ­чель, кроме мне­ния ми­ле­ди и сво­е­го, с над­мен­ным пре­зре­ни­ем. Од­на­ко, чего я не мог сде­лать, это мол­чать о Лун­ном камне. Здра­вый смысл дол­жен был бы пре­ду­пре­дить меня, — я это знаю, — что это дело сле­до­ва­ло оста­вить в покое. Но вот по­ди­те ж!

Доб­ро­де­те­ли, от­ли­ча­ю­щие ны­неш­нее по­ко­ле­ние, не были из­вест­ны в мое время.

Сыщик Кафф попал в боль­ное место, и, хотя я пре­зи­рал его, боль­ное место все-та­ки бо­ле­ло. Кон­чи­лось тем, что я ко­вар­но вер­нул его к пись­му леди Ве­рин­дер.

— Меня это пись­мо со­вер­шен­но убе­ди­ло, — ска­зал я, — но все равно, про­дол­жай­те, как если бы вы могли меня пе­ре­убе­дить. Вы ду­ма­е­те, что сло­вам мисс Рэ­чель ве­рить нель­зя и что мы еще услы­шим о Лун­ном камне. До­ка­жи­те-ка это, ми­стер Кафф, — за­клю­чил я ве­се­ло. — До­ка­жи­те-ка это!

Вме­сто того чтобы оби­деть­ся, сыщик Кафф схва­тил мою руку и так креп­ко пожал ее, что паль­цам моим сде­ла­лось боль­но.

— Кля­нусь небом, — тор­же­ствен­но вос­клик­нул этот стран­ный сыщик, — я зав­тра же пошел бы в услу­же­ние, ми­стер Бет­те­редж, если бы имел воз­мож­ность слу­жить вме­сте с вами! Ска­зать, что вы про­сто­душ­ны, как ре­бе­нок, сэр, зна­чи­ло бы сде­лать детям ком­пли­мент, ко­то­ро­го не за­слу­жи­ва­ют де­сять ма­лю­ток из де­ся­ти. Нет, нет! Мы боль­ше не будем спо­рить. Вы по­лу­чи­те ис­ти­ну от меня на более лег­ких усло­ви­ях. Я боль­ше ни слова не скажу ни о ми­ле­ди, ни о мисс Ве­рин­дер, я толь­ко пре­вра­щусь в про­ро­ка — впер­вые в моей жизни и ис­клю­чи­тель­но ради вас. Я уже пре­ду­пре­ждал вас, что вы еще не по­кон­чи­ли с Лун­ным кам­нем. Очень хо­ро­шо, те­перь я пред­ска­жу вам при рас­ста­ва­нии три со­бы­тия, ко­то­рые, как я по­ла­гаю, сами за­ста­вят вас об­ра­тить на них ваше вни­ма­ние, хо­ти­те вы этого или нет.

— Что ж, вы­кла­ды­вай­те их, — ска­зал я, ни­сколь­ко не сму­тив­шись и с преж­ней ве­се­ло­стью.

— Во-пер­вых, — начал сыщик, — в бу­ду­щий по­не­дель­ник вы услы­ши­те кое-что от Йол­лан­дов, когда поч­та­льон при­не­сет пись­мо Ро­зан­ны в Коббс-Голл.

Если б он ока­тил меня вед­ром хо­лод­ной воды, со­мне­ва­юсь, вы­зва­ло ли бы это во мне более непри­ят­ное ощу­ще­ние, чем то, какое про­из­ве­ли его слова.

За­ве­ре­ние мисс Рэ­чель своей неви­нов­но­сти де­ла­ло по­ве­де­ние Ро­зан­ны — шитье новой ру­баш­ки, по­пыт­ки спря­тать за­пач­кан­ную и все про­чее — со­вер­шен­но необъ­яс­ни­мым. Это не при­хо­ди­ло мне в го­ло­ву до тех пор, пока сыщик Кафф не на­пом­нил мне все в одно мгно­ве­ние!

— Во-вто­рых, — про­дол­жал сыщик, — вы опять услы­ши­те о трех ин­ду­сах. Вы услы­ши­те о них в здеш­них окрест­но­стях, если мисс оста­нет­ся здесь. Вы услы­ши­те о них в Лон­доне, если мисс Рэ­чель по­едет в Лон­дон.

По­те­ряв вся­кий ин­те­рес к трем фо­кус­ни­кам и со­вер­шен­но уве­рив­шись в неви­нов­но­сти моей ба­рыш­ни, я до­воль­но легко при­нял вто­рое пред­ска­за­ние.

— Вы пе­ре­чис­ли­ли из трех со­бы­тий, ко­то­рые долж­ны про­изой­ти, два, — ска­зал я, — ка­ко­во тре­тье?

— Тре­тье, и по­след­нее, за­клю­ча­ет­ся в том, что вы рано или позд­но услы­ши­те кое-что о лон­дон­ском ро­стов­щи­ке, про ко­то­ро­го я уже имел сме­лость два­жды упо­мя­нуть. Дайте мне вашу за­пис­ную книж­ку, и я за­пи­шу вам на вся­кий слу­чай его имя и адрес, чтоб не было ошиб­ки на этот счет, когда это слу­чит­ся.

Он четко на­пи­сал на чи­стом лист­ке: «Ми­стер Сеп­ти­мус Люкер, Мид­дл­сек­ская пло­щадь, Лэм­бет, Лон­дон».

— Вот, — ска­зал он, ука­зы­вая на адрес, — по­след­нее упо­ми­на­ние о Лун­ном камне, ко­то­рым по­бес­по­кою вас в на­сто­я­щее время. Бу­ду­щее по­ка­жет, прав я или нет. А пока, сэр, уношу с собой ис­крен­нюю при­вя­зан­ность к вам, ко­то­рая, мне ду­ма­ет­ся, де­ла­ет честь нам обоим. Если мы не встре­тим­ся до вы­хо­да моего в от­став­ку, на­де­юсь ви­деть вас в го­стях в моем до­ми­ке близ Лон­до­на, ко­то­рым думаю об­за­ве­стись. Обе­щаю вам, ми­стер Бет­те­редж, что в моем саду будут по­рос­шие тра­вой до­рож­ки. А что ка­са­ет­ся мах­ро­вой розы…

— Не вы­рас­тет у вас белая мах­ро­вая роза, если вы не при­вье­те ее к ши­пов­ни­ку! — крик­нул кто-то нам в окно.

Мы оба обер­ну­лись. Это был Бегби, у ко­то­ро­го недо­ста­ло тер­пе­ния до­жи­дать­ся у ка­лит­ки. Сыщик пожал мне руку и вы­бе­жал из дому, раз­го­ря­чив­шись еще боль­ше.

— Спро­си­те его о мах­ро­вой розе, когда он вер­нет­ся домой, и вы уви­ди­те, оста­вил ли я на нем хоть одно живое место! — крик­нул мне в окно, в свою оче­редь, зна­ме­ни­тый Кафф.


Глава 23


Я при­го­то­вил каб­ри­о­лет на тот слу­чай, если ми­стер Фр­эн­клин непре­мен­но за­хо­чет уехать от нас ве­чер­ним по­ез­дом. По­яв­ле­ние на лест­ни­це спер­ва ба­га­жа, а вслед за ним и са­мо­го ми­сте­ра Фр­эн­кли­на по­ка­за­ло мне до­воль­но ясно, что он пер­вый раз в жизни твер­до дер­жит­ся при­ня­то­го ре­ше­ния.

— Итак, вы непре­мен­но ре­ши­ли ехать, сэр, — ска­зал я, когда мы с ним встре­ти­лись в холле. — По­че­му бы не по­до­ждать день­ка два и по дать мисс Рэ­чель воз­мож­ность оду­мать­ся?

За­гра­нич­ный лоск, по-ви­ди­мо­му, со­вер­шен­но сошел с ми­сте­ра Фр­эн­кли­на в ми­ну­ту, когда при­шло время ска­зать «про­щай». Вме­сто от­ве­та он подал мне пись­мо, ко­то­рое ми­ле­ди на­пи­са­ла ему. Боль­шая часть пись­ма со­дер­жа­ла то, что уже было ска­за­но ею в пись­ме, по­лу­чен­ном много. Но в конце была при­пис­ка о мисс Рэ­чель, ко­то­рая объ­яс­нит на­ме­ре­ния ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, если по объ­яс­нит ни­че­го дру­го­го.

"Вы удив­ля­е­тесь, на­вер­ное, — пи­са­ла ми­ле­ди, — что я поз­во­ляю до­че­ри остав­лять меня в со­вер­шен­ном неве­де­нии. Про­пал алмаз ценою в два­дцать тысяч фун­тов, и я долж­на пред­по­ла­гать, что про­па­жа его не со­став­ля­ет ни­ка­кой тайны для Рэ­чель; что ка­кое-то непо­нят­ное обя­за­тель­ство мол­ча­ния на­ло­же­но на нее ка­ким-то че­ло­ве­ком или ка­ки­ми-то лю­дь­ми, со­вер­шен­но неиз­вест­ны­ми мне, имев­ши­ми в виду ка­кую-то цель, ко­то­рую я не могу даже уга­дать. Объ­яс­ни­мо ли, что я поз­во­ляю шу­тить со мною таким об­ра­зом? Вполне объ­яс­ни­мо при на­сто­я­щем со­сто­я­нии Рэ­чель. Она в таком нерв­ном воз­буж­де­нии, что на нее жалко смот­реть. Я не смею снова под­ни­мать во­прос о Лун­ном камне до тех пор, пока время не успо­ко­ит ее хоть немно­го. Вот по­че­му я, не ко­леб­лясь, от­пу­сти­ла сы­щи­ка. Тайна, сби­ва­ю­щая с толку нас, сби­ва­ет с толку и его. В этом деле по­сто­рон­ний не может нам по­мочь. Одно имя его сво­дит с ума Рэ­чель.

Мои планы на бу­ду­щее время об­ду­ма­ны на­столь­ко хо­ро­шо, на­сколь­ко это воз­мож­но. Я на­ме­ре­на от­вез­ти Рэ­чель в Лон­дон, — от­ча­сти для того, чтобы успо­ко­ить ее пе­ре­ме­ной места, от­ча­сти для того, чтобы по­про­бо­вать, что можно будет сде­лать, по­со­ве­то­вав­шись с луч­ши­ми вра­ча­ми. Умест­но ли мне про­сить вас встре­тить­ся с нами в Лон­доне? Лю­без­ный Фр­эн­клин, вы долж­ны со своей сто­ро­ны про­явить тер­пе­ние, по­доб­ное моему, и ждать, как буду ждать я, более удоб­но­го вре­ме­ни. Дра­го­цен­ная по­мощь, ко­то­рую вы ока­за­ли след­ствию, все еще ка­жет­ся непро­сти­тель­ной оби­дой для Рэ­чель в те­пе­реш­нем ее ду­шев­ном со­сто­я­нии. Дей­ствуя в этом деле всле­пую, вы толь­ко уве­ли­чи­ли ее му­че­ния, так как по­мо­га­ли от­кры­тию ее тайны. Я не могу из­ви­нить злобу, с какой она об­ви­ня­ет вас за пе­чаль­ные по­след­ствия, ко­то­рых ни вы, ни я не могли во­об­ра­зить или пред­ви­деть. С Рэ­чель го­во­рить нель­зя — ее можно толь­ко жа­леть. С огор­че­ни­ем долж­на ска­зать, что пока вам и Рэ­чель лучше разой­тись. Един­ствен­ный совет, ко­то­рый я могу пред­ло­жить вам, ото — дать ей время оду­мать­ся".

Я воз­вра­тил об­рат­но пись­мо, ис­крен­но жалея ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, по­то­му что знал, как он любит ба­рыш­ню, и видел, что слова ее ма­те­ри уяз­ви­ли его серд­це.

— Вы зна­е­те по­сло­ви­цу, сэр, — вот все, что я ему ска­зал. — Когда дело дой­дет до худ­ше­го, оно нач­нет из­ме­нять­ся к луч­ше­му. Дела у нас не могут на­хо­дить­ся в худ­шем со­сто­я­нии, ми­стер Фр­эн­клин, чем они на­хо­дят­ся сей­час.

Ми­стер Фр­эн­клин сло­жил пись­мо тетки, по-ви­ди­мо­му не очень уте­шен­ный за­ме­ча­ни­ем, ко­то­рое я осме­лил­ся сде­лать ему.

— Когда я при­е­хал сюда из Лон­до­на с этим ужас­ным ал­ма­зом, — ска­зал он, — я не думал, чтобы в Ан­глии была семья, счаст­ли­вее этой. По­смот­ри­те те­перь на эту семью! Она раз­бро­са­на, разъ­еди­не­на, самый воз­дух этого дома отрав­лен тай­на­ми и по­до­зре­ни­я­ми. Пом­ни­те вы то утро на Зы­бу­чих пес­ках, когда мы раз­го­ва­ри­ва­ли о моем дяде Герн­ка­с­тле и его по­дар­ке ко дню рож­де­ния? Лун­ный ка­мень по­слу­жил ору­ди­ем мще­ния пол­ков­ни­ка, Бет­те­редж, да так, как даже сам пол­ков­ник не мог во­об­ра­зить!

С этими сло­ва­ми он пожал мне руку и пошел к каб­ри­о­ле­ту.

Я про­во­дил его по лест­ни­це. При­скорб­но было ви­деть, что он остав­ля­ет таким об­ра­зом ста­рый дом, где про­вел самые счаст­ли­вые годы своей жизни.

Пе­не­ло­па (чрез­вы­чай­но рас­стро­ен­ная всем, что слу­чи­лось в доме) при­ш­ла вся в сле­зах про­стить­ся с ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном. Он по­це­ло­вал ее. Я мах­нул рукой, как бы го­во­ря: «На доб­рое здо­ро­вье, сэр». Неко­то­рые из слу­жа­нок по­гля­ды­ва­ли на него из-за угла. Он был одним из тех муж­чин, ко­то­рые нра­вят­ся всем жен­щи­нам. В по­след­нюю ми­ну­ту я оста­но­вил каб­ри­о­лет и по­про­сил у ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, как ми­ло­сти, чтобы он уве­до­мил нас о себе пись­мом. Он, ка­жет­ся, не об­ра­тил вни­ма­ния на мои слова, — он осмат­ри­вал­ся во­круг, глядя то на один пред­мет, то на дру­гой, как бы про­ща­ясь со ста­рым домом и садом.

— Ска­жи­те нам, куда вы от­прав­ля­е­тесь, сэр? — спро­сил я, дер­жась за каб­ри­о­лет и ста­ра­ясь узнать его бу­ду­щие планы.

Ми­стер Фр­эн­клин вне­зап­но на­дви­нул шляпу на самые брови.

— Куда я от­прав­ля­юсь? — по­вто­рил он мои слова. — Я от­прав­ля­юсь к черту!

Пони вздрог­нул при этих сло­вах, как если б по­чув­ство­вал хри­сти­ан­ское от­вра­ще­ние к ним.

— Гос­подь с вами, сэр, от­прав­ляй­тесь туда, где вам по­счаст­ли­вит­ся! — вот все, что я успел ска­зать, пре­жде чем он скрыл­ся из глаз.

При­ят­ный, милый джентль­мен! При всех его недо­стат­ках и су­ма­сброд­ствах, милый и при­ят­ный джентль­мен! Ом оста­вил за собою пе­чаль­ную пу­сто­ту, когда уехал из дома ми­ле­ди.

Было до­воль­но скуч­но и мрач­но, когда на­ко­нец этот длин­ный суб­бот­ний лет­ний вечер при­бли­зил­ся к концу.

Я под­бад­ри­вал себя, не вы­пус­кая из рук тру­боч­ку и «Ро­бин­зо­на Крузо».

Жен­щи­ны, кроме Пе­не­ло­пы, про­во­ди­ли время в пе­ре­су­дах и тол­ках о са­мо­убий­стве Ро­зан­ны. Они упор­но дер­жа­лись мне­ния, будто бед­ная де­вуш­ка укра­ла Лун­ный ка­мень и ли­ши­ла себя жизни из стра­ха, боясь, что это узна­ют.

Дочь моя, ра­зу­ме­ет­ся, упор­но сто­я­ла на том, что утвер­жда­ла рань­ше.

Од­на­ко ее пред­по­ло­же­ние о при­чине са­мо­убий­ства Ро­зан­ны не при­во­ди­ло нас ни к ка­ко­му за­клю­че­нию на­счет ал­ма­за, так же как и уве­ре­ния в ее неви­нов­но­сти. Тай­ное пу­те­ше­ствие Ро­зан­ны во Фри­зин­голл и все ее по­ступ­ки оста­ва­лись со­вер­шен­но необъ­яс­ни­мы­ми. Бес­по­лез­но было ука­зы­вать на это Пе­не­ло­пе; воз­ра­же­ния про­из­во­ди­ли на нее так же мало впе­чат­ле­ния, как мало сле­дов остав­ля­ет про­лив­ной дождь на непро­мо­ка­е­мом плаще. Дело в том, что дочь моя уна­сле­до­ва­ла мое соб­ствен­ное пре­не­бре­же­ние к ум­ствен­ным до­во­дам, — и в этом от­но­ше­нии да­ле­ко опе­ре­ди­ла сво­е­го род­но­го отца.

На сле­ду­ю­щий день (в вос­кре­се­нье) ка­ре­та, оста­вав­ша­я­ся в доме ми­сте­ра Эбль­у­ай­та, вер­ну­лась к нам пу­стая. Кучер при­вез мне за­пис­ку от ми­ле­ди и пись­мен­ные при­ка­за­ния к гор­нич­ным ми­ле­ди и к Пе­не­ло­пе.

В своей за­пис­ке ми­ле­ди со­об­ща­ла, что ре­ши­лась от­вез­ти мисс Рэ­чель в свой лон­дон­ский дом в по­не­дель­ник. Пись­мен­ные при­ка­за­ния к обеим гор­нич­ным со­сто­я­ли в том, какие им пла­тья сле­до­ва­ло взять и в какой час встре­тить своих хо­зя­ек в Лон­доне. Мно­гие дру­гие слуги долж­ны были также ехать туда.

Ми­ле­ди, видя, что мисс Рэ­чель не же­ла­ет после всего слу­чив­ше­го­ся воз­вра­щать­ся домой, ре­ши­ла ехать в Лон­дон прямо из Фри­зин­гол­ла. Я же дол­жен был оста­вать­ся в де­ревне впредь до даль­ней­ших рас­по­ря­же­ний, при­смат­ри­вать и вне и внут­ри дома. Слу­гам, оста­вав­шим­ся со мною, при­ка­за­но было вы­да­вать вме­сто пищи де­неж­ное со­дер­жа­ние.

Все это на­по­ми­на­ло мне слова ми­сте­ра Фр­эн­кли­на о раз­бро­сан­ной и разъ­еди­нен­ной семье, и мысли мои, есте­ствен­но, об­ра­ти­лись к са­мо­му ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну. Чем более я думал о нем, тем более тре­во­жи­ли меня его бу­ду­щие по­ступ­ки. Кон­чи­лось тем, что я на­пи­сал с вос­крес­ной поч­той к ка­мер­ди­не­ру его отца, ми­сте­ру Джеф­ко (ко­то­ро­го знал пре­жде), прося дать мне знать, на что ре­шит­ся ми­стер Фр­эн­клин по при­ез­де в Лон­дон.

Вос­крес­ный вечер был еще скуч­нее суб­бот­не­го, если толь­ко это воз­мож­но.

Мы кон­чи­ли этот день, как сотни тысяч дру­гих людей кон­ча­ют его ре­гу­ляр­но раз в неде­лю на этих ост­ро­вах, — ожи­да­ни­ем, когда на­ко­нец на­сту­пит время ло­жить­ся спать, и не до­ждав­шись, за­сну­ли на наших сту­льях.

Как про­шел по­не­дель­ник для осталь­ной при­слу­ги, не знаю. Мне он нанес по­ря­доч­ный удар. Пер­вое пред­ска­за­ние сы­щи­ка Каффа о том, что я услы­шу кое-что от Йол­лан­дов, сбы­лось в этот день.

Я ото­слал Пе­не­ло­пу и гор­нич­ную ми­ле­ди на же­лез­ную до­ро­гу с ве­ща­ми в Лон­дон и ша­тал­ся по саду, когда вдруг услы­шал свое имя. Обер­нув­шись, я очу­тил­ся лицом к лицу с до­че­рью ры­ба­ка. Хро­мо­нож­кой Люси. За ис­клю­че­ни­ем хро­мо­ты и ху­до­бы (по­след­нее, по моему мне­нию, страш­ный недо­ста­ток в жен­щине), эта де­вуш­ка имела нема­ло при­вле­ка­тель­ных ка­честв на муж­ской взгляд. Смуг­лое, умное лицо, при­ят­ный чи­стый голос, пре­крас­ные каш­та­но­вые во­ло­сы при­над­ле­жа­ли к ее до­сто­ин­ствам. А го­ря­чий ха­рак­тер был до­пол­не­ни­ем к ее недо­стат­кам.

— Ну, моя милая, — ска­зал я, — что вам от меня нужно?

— Где че­ло­век по имени Фр­эн­клин Блэк? — ска­за­ла де­вуш­ка, устре­мив на меня сви­ре­пый взгляд и опи­ра­ясь на свой ко­стыль.

— Непо­чти­тель­но го­во­рить так о джентль­ме­нах, — от­ве­тил я. — Если вы хо­ти­те спра­вить­ся о пле­мян­ни­ке ми­ле­ди, не угод­но ли вам на­звать его ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном Бл­эком?

Она сде­ла­ла шаг ко мне и взгля­ну­ла на меня так, слов­но со­би­ра­лась съесть меня жи­вьем.

— Ми­сте­ром Фр­эн­кли­ном Бл­эком! — по­вто­ри­ла она вслед за мной. — Его при­лич­нее было бы на­звать убий­цей Фр­эн­кли­ном Бл­эком.

Мой метод об­ра­ще­ния с по­кой­ной мис­сис Бет­те­редж помог мне и на этот раз. Когда жен­щи­на ста­ра­ет­ся вы­ве­сти вас из себя, по­ста­рай­тесь, с своей сто­ро­ны, вы­ве­сти ее из себя. Жен­щи­на во­об­ще при­го­тов­ле­на ко вся­ко­му от­по­ру, какой вы мо­же­те из­брать для са­мо­за­щи­ты, кроме этого.

Од­ним-един­ствен­ным сло­вом можно до­бить­ся этого не хуже, чем сот­ней слов, и одним сло­вом я до­бил­ся этого от Хро­мо­нож­ки Люси. Лю­без­но по­смот­рев ей в лицо, я ска­зал:

— Фи!

Де­вуш­ка тот­час вспых­ну­ла. Она твер­же стала на здо­ро­вую ногу и раза три сви­ре­по уда­ри­ла об землю своим ко­сты­лем.

— Он убий­ца! Он убий­ца! Он убий­ца! Он был при­чи­ною смер­ти Ро­зан­ны Спир­ман!

Она за­кри­ча­ла это самым прон­зи­тель­ным го­ло­сом. Два че­ло­ве­ка, ра­бо­тав­шие в саду подле нас, под­ня­ли глаза, уви­де­ли, что это Хро­мо­нож­ка Люси, и, зная, чего можно было ждать от нее, опять вер­ну­лись к сво­е­му делу.

— Он был при­чи­ною смер­ти Ро­зан­ны Спир­ман? — спро­сил я. — Что за­став­ля­ет вас го­во­рить так, Люси?

— Какое вам дело? Какое дело ка­ко­му бы то ни было муж­чине до этого? О, если бы толь­ко она ду­ма­ла о муж­чи­нах так, как думаю я о них, она была бы сей­час жива!

— Она все­гда хо­ро­шо ду­ма­ла обо мне, бед­няж­ка, — ска­зал я, — и я все­гда от­но­сил­ся к ней хо­ро­шо.

Я про­го­во­рил это на­сколь­ко мог успо­ко­и­тель­но. Ска­зать по прав­де, у меня духа не хва­ти­ло раз­дра­жать де­вуш­ку кол­ки­ми от­ве­та­ми. Рань­ше я при­ме­чал толь­ко ее дур­ной прав. Сей­час я при­ме­тил то несча­стье, ко­то­рое часто за­став­ля­ет быть дерз­ки­ми людей про­сто­го зва­ния. Мой ответ смяг­чил Хро­мо­нож­ку Люси. Она опу­сти­ла го­ло­ву на свой ко­стыль.

— Я лю­би­ла ее, — нежно ска­за­ла де­вуш­ка. — У нее была несчаст­ная жизнь, ми­стер Бет­те­редж; гнус­ные люди дурно по­сту­пи­ли с нею и при­чи­ни­ли ей вред, но это не ис­пор­ти­ло ее крот­ко­го ха­рак­те­ра. Она была ан­ге­лом. Она могла бы быть счаст­ли­ва со мною. У меня был план ехать в Лон­дон нам обеим, устро­ить­ся, как двум сест­рам, и за­ра­ба­ты­вать ши­тьем. Этот че­ло­век при­е­хал сюда и ис­пор­тил все. Он окол­до­вал ее. Не го­во­ри­те мне, что он но имел этого на­ме­ре­ния и не знал об этом. Он дол­жен был знать. Он дол­жен был по­жа­леть ее. «Я не могу жить без него, а он, Люси, даже не смот­рит на меня», — вот что она го­во­ри­ла. Же­сто­ко, же­сто­ко, же­сто­ко! Я го­во­ри­ла ей:

«Ни один муж­чи­на не стоит, чтобы о нем из­ны­вать». А она от­ве­ча­ла: «Есть муж­чи­ны, ради ко­то­рых стоит уме­реть, Люси, а он один из них». Я на­ко­пи­ла немно­го денег. Я до­го­во­ри­лась с моим отцом и ма­те­рью. Я хо­те­ла увез­ти ее от уни­же­ний, ко­то­рые она тер­пе­ла здесь. У нас была бы ма­лень­кая квар­тир­ка в Лон­доне, и мы жили бы как сест­ры. Она по­лу­чи­ла хо­ро­шее вос­пи­та­ние, сэр, как вам из­вест­но, и пи­са­ла хо­ро­шим по­чер­ком. Она умела про­вор­но шить. Я шью не так про­вор­но, как шила она, но я тоже могу шить. Мы жили бы пре­крас­но. И что же слу­чи­лось се­год­ня? При­хо­дит пись­мо от нее, и она пишет мне, что рас­ста­ет­ся с тя­же­лой жиз­нью. При­хо­дит пись­мо, где она про­ща­ет­ся со мною на­все­гда! Где он? — вскри­ча­ла де­вуш­ка, под­няв го­ло­ву и опять вспы­хи­вая гне­вом. — Где этот джентль­мен, о ко­то­ром я долж­на го­во­рить не иначе, как с по­чте­ни­ем? Неда­лек тот день, ми­стер Бет­те­редж, когда бед­ные в Ан­глии вос­ста­нут на бо­га­тых. Я молю бога, чтобы на­ча­ли с него! Я молю бога, чтобы на­ча­ли с него!

Думаю, что даже сам пас­тор (хотя при­зна­юсь, это ска­за­но слиш­ком силь­но) не мог бы об­ра­зу­мить де­вуш­ку в таком со­сто­я­нии, в каком на­хо­ди­лась она. Я от­ва­жил­ся лишь на то, чтобы вер­нуть ее к пред­ме­ту ее гнева, в на­деж­де услы­шать от нее что-ни­будь по­лез­ное.

— На что вам нужен ми­стер Фр­эн­клин Блэк? — спро­сил я.

— Мне нужно его ви­деть.

— Для чего?

— У меня есть к нему пись­мо.

— От Ро­зан­ны Спир­ман?

— Да.

— Вло­жен­ное в пись­мо к вам?

— Да.

Неуже­ли мрак на­чи­на­ет рас­се­и­вать­ся? Неуже­ли то, что я стре­мил­ся так страст­но узнать, само собою от­кры­ва­ет­ся? Я был вы­нуж­ден по­мед­лить с ми­ну­ту. Сыщик Кафф оста­вил после себя за­ра­зу. По неко­то­рым лично мне из­вест­ным при­зна­кам сыск­ная ли­хо­рад­ка снова на­ча­ла овла­де­вать мною.

— Вы не мо­же­те уви­деть ми­сте­ра Фр­эн­кли­на, — ска­зал я.

— Я долж­на его ви­деть и увижу.

— Он вчера уехал в Лон­дон.

Хро­мо­нож­ка Люси при­сталь­но по­смот­ре­ла мне в лицо и по­ня­ла, что я го­во­рю прав­ду. Не ска­зав более ни слова, она тот­час по­вер­ну­лась и пошла к Коббс-Гол­лу.

— По­стой­те! — вос­клик­нул я. — Зав­тра я жду из­ве­стий о ми­сте­ре Фр­эн­клине Блэке. Дайте мне пись­мо, и я пошлю его по почте.

Хро­мо­нож­ка Люси опер­лась на свой ко­стыль и взгля­ну­ла на меня через плечо.

— Я пе­ре­дам ему пись­мо толь­ко из рук в руки, иначе не смею.

— На­пи­сать ему об этом?

— На­пи­ши­те, что я его нена­ви­жу, — и вы ска­же­те прав­ду.

— Да, да, по как же на­счет пись­ма?..

— Если он хочет по­лу­чить это пись­мо, он дол­жен вер­нуть­ся сюда и взять его у меня.

С этими сло­ва­ми она за­ко­вы­ля­ла к Коббс-Гол­лу. Сыск­ная ли­хо­рад­ка ли­ши­ла меня вся­ко­го до­сто­ин­ства. Я по­спе­шил вслед за нею и при­ло­жил все уси­лия, чтоб за­ста­вить ее раз­го­во­рить­ся. На­прас­но! К несча­стью, я был муж­чи­ной, и Хро­мо­нож­ке Люси до­став­ля­ло удо­воль­ствие разо­ча­ро­вы­вать меня. В тот же день, по­позд­нее, я по­пы­тал сча­стья у ее ма­те­ри. Доб­рая мис­сис Йол­ланд могла толь­ко всплак­нуть и по­со­ве­то­ва­ла из­влечь ка­пель­ку уте­ше­ния из гол­ланд­ской бу­ты­лоч­ки. Я нашел ры­ба­ка на бе­ре­гу. Он ска­зал, что дело пу­та­ное, и про­дол­жал чи­нить сеть. Ни отец, ни мать не знали боль­ше меня са­мо­го. Оста­ва­лось ис­про­бо­вать по­след­нее сред­ство — на­пи­сать с утрен­ней поч­той ми­сте­ру Фр­эн­кли­ну Блэку.

Предо­став­ляю вам су­дить, с каким нетер­пе­ни­ем под­жи­дал я поч­та­льо­на во втор­ник утром. Он мне при­нес два пись­ма. Одно от Пе­не­ло­пы (у меня едва хва­ти­ло тер­пе­ния его про­честь), со­об­щав­шей мне, что ми­ле­ди и мисс Рэ­чель бла­го­по­луч­но пе­ре­се­ли­лись в Лон­дон. Дру­гое от ми­сте­ра Джеф­ко, с из­ве­сти­ем, что сын его гос­по­ди­на уже уехал из Ан­глии.

При­е­хав в сто­ли­цу, ми­стер Фр­эн­клин, как ока­зы­ва­ет­ся, от­пра­вил­ся прямо к отцу. Он явил­ся не со­всем кста­ти. Ми­стер Бл­эк-стар­ший с го­ло­вой ушел в свои де­пу­тат­ские дела в ниж­ней па­ла­те и за­бав­лял­ся дома в этот вечер лю­би­мой пар­ла­мент­ской игрой — со­став­ле­ни­ем за­пи­сок, ко­то­рые они име­ну­ют «част­ным бил­лем». Сам ми­стер Джеф­ко про­во­дил ми­сте­ра Фр­эн­кли­на в ка­би­нет отца.

— Лю­без­ный Фр­эн­клин, что за­ста­ви­ло тебя так неожи­дан­но ко мне явить­ся?

Не слу­чи­лось ли чего дур­но­го?

— Да. Слу­чи­лось дур­ное с Рэ­чель, и я чрез­вы­чай­но огор­чен.

— С при­скор­би­ем слышу это. Но у меня нет сей­час вре­ме­ни вы­слу­ши­вать тебя.

— А когда вы смо­же­те меня вы­слу­шать?

— Милый мой маль­чик, не стану тебя об­ма­ны­вать. Я смогу вы­слу­шать тебя но окон­ча­нии этой сес­сии, ни на ми­ну­ту рань­ше. Спо­кой­ной ночи!

— Бла­го­да­рю вас, сэр, спо­кой­ной ночи!

Таков был раз­го­вор в ка­би­не­те, пе­ре­дан­ный мне ми­сте­ром Джеф­ко. Раз­го­вор вне ка­би­не­та был еще ко­ро­че.

— Джеф­ко, по­смот­ри­те, когда от­хо­дит зав­траш­ний поезд, при­уро­чен­ный к па­ро­хо­ду на кон­ти­нент?

— В шесть часов утра, ми­стер Фр­эн­клин.

— Ве­ли­те раз­бу­дить меня в пять.

— Едете за гра­ни­цу, сэр?

— Еду, Джеф­ко, куда же­лез­ные до­ро­ги уве­зут меня.

— При­ка­же­те до­ло­жить ва­ше­му ба­тюш­ке, сэр?

— Да, до­ло­жи­те ему по окон­ча­нии сес­сии.

На сле­ду­ю­щее утро ми­стер Фр­эн­клин от­пра­вил­ся за гра­ни­цу. В какое имен­но место ехал он, никто, — не ис­клю­чая и его са­мо­го, — от­га­дать не мог. Может быть, мы по­лу­чим от него пер­вое из­ве­стие из Ев­ро­пы, Азии, Аф­ри­ки или Аме­ри­ки. По мне­нию ми­сте­ра Джеф­ко, он мог на­хо­дить­ся в любой из че­ты­рех стран света.

Весть об отъ­ез­де ми­сте­ра Фр­эн­кли­на в суб­бо­ту утром и весть о при­бы­тии ми­ле­ди в Лон­дон с мисс Рэ­чель в по­не­дель­ник, дошли до меня, как вам из­вест­но, во втор­ник. На­сту­пи­ла среда и не при­нес­ла ни­че­го но­во­го. Чет­верг пре­под­нес вто­рую пачку но­во­стей от Пе­не­ло­пы.

Дочь моя со­об­ща­ла, что для ее ба­рыш­ни при­гла­си­ли ка­ко­го-то зна­ме­ни­то­го лон­дон­ско­го док­то­ра и что он по­лу­чил гинею за то, что по­со­ве­то­вал раз­вле­кать ее. Цве­точ­ные вы­став­ки, оперы, балы, — мно­же­ство ве­се­лья пред­сто­я­ло в бу­ду­щем; и мисс Рэ­чель, к удив­ле­нию ее ма­те­ри, с жаром по­гру­зи­лась во все это. Ми­стер Год­ф­ри на­ве­ды­вал­ся; по всей ви­ди­мо­сти, он по-преж­не­му уха­жи­вал за ку­зи­ной, несмот­ря на прием, ока­зан­ный ему, когда он по­про­бо­вал сча­стья в день ее рож­де­ния. К ве­ли­чай­ше­му со­жа­ле­нию Пе­не­ло­пы, на этот раз его при­ня­ли очень лю­без­но, и он тут же впи­сал имя мисс Рэ­чель в член­ский спи­сок ко­ми­те­та дам­ской бла­го­тво­ри­тель­но­сти.

Гос­по­жа моя, по сло­вам Пе­не­ло­пы, была не в духе и имела две про­дол­жи­тель­ные бе­се­ды со своим стряп­чим. Даль­ше сле­до­ва­ли кое-ка­кие рас­суж­де­ния от­но­си­тель­но одной бед­ной род­ствен­ни­цы, неко­ей мисс Клак, — той самой, о ко­то­рой я упо­ми­нал при опи­са­нии обеда в день рож­де­ния, что она си­де­ла возле ми­сте­ра Год­ф­ри и об­на­ру­жи­ла боль­шое при­стра­стие к шам­пан­ско­му. Пе­не­ло­па вы­ра­жа­ла удив­ле­ние, что мисс Клак все еще не дала о себе знать. На­вер­ное, она скоро при­вя­жет­ся к ми­ле­ди по обык­но­ве­нию… — и так далее, в том же роде, как это при­ня­то у жен­щин — вы­сме­и­вать друг друга и на сло­вах и пись­мен­но. Об этом не сто­и­ло бы упо­ми­нать, если бы не одно об­сто­я­тель­ство. Я слы­шал, что, рас­став­шись со мною, вы пе­рей­де­те к мисс Клак. Если это так, ока­жи­те мне ми­лость, не верь­те ни еди­но­му ее слову, когда она ста­нет го­во­рить о вашем ни­жай­шем слуге.

В пят­ни­цу не слу­чи­лось ни­че­го, кроме того, что у одной из собак сде­лал­ся нарыв за ухом. Я дал ей на­стой­ку из трав и по­са­дил на диету.

Из­ви­ни­те, что упо­ми­наю об этом. Как-то невзна­чай вы­рва­лось. По­жа­луй­ста, про­пу­сти­те это. Я быст­ро при­бли­жа­юсь к концу моих по­греш­но­стей про­тив ва­ше­го со­вре­мен­но­го изыс­кан­но­го вкуса. При­том со­ба­ка эта была пре­доб­рое жи­вот­ное и за­слу­жи­ва­ла хо­ро­ше­го ле­че­ния; право, за­слу­жи­ва­ла.

Утрен­няя почта при­нес­ла мне сюр­приз в виде лон­дон­ской га­зе­ты, при­слан­ной на мое имя. По­черк, ко­то­рым на­пи­сан был адрес, оза­да­чил меня. Я его сли­чил с за­пи­сан­ны­ми в моей книж­ке име­нем и ад­ре­сом лон­дон­ско­го ро­стов­щи­ка — и тот­час узнал по­черк сы­щи­ка Каффа.

Про­смот­рев га­зе­ту с лю­бо­пыт­ством, я за­ме­тил, что одно из по­ли­цей­ских до­не­се­ний об­ве­де­но чер­ни­ла­ми. Вот оно, к вашим услу­гам. Про­чти­те его, как про­чел я, и вы спра­вед­ли­во оце­ни­те веж­ли­вое вни­ма­ние сы­щи­ка, при­слав­ше­го мне эту по­след­нюю но­вость.

«Лэм­бет. — Неза­дол­го до за­кры­тия за­се­да­ния ми­стер Сеп­ти­мус Люкер, из­вест­ный тор­го­вец ста­рин­ны­ми дра­го­цен­ны­ми кам­ня­ми, рез­ны­ми из­де­ли­я­ми и пр., и пр., об­ра­тил­ся за со­ве­том к за­се­да­ю­щим су­дьям. Про­си­тель объ­яс­нил, что его бес­по­ко­и­ло в те­че­ние всего дня по­ве­де­ние трех стран­ству­ю­щих ин­ду­сов, сло­ня­ю­щих­ся по улице возле его дома. Про­гнан­ные по­ли­ци­ей, они опять вер­ну­лись и пы­та­лись несколь­ко раз про­ник­нуть в дом, якобы за ми­ло­сты­ней. Когда их ото­гна­ли от па­рад­ной двери, они по­яви­лись у чер­но­го хода. Кроме вполне есте­ствен­ной до­са­ды на этих по­про­ша­ек, ми­стер Люкер вы­ра­зил опа­се­ние, не за­мыш­ля­ют ли они кражу. В его кол­лек­ции много един­ствен­ных в своем роде вещей, и ан­тич­ных, и во­сточ­ных, огром­ной сто­и­мо­сти. Толь­ко на­ка­нуне он был при­нуж­ден от­ка­зать ра­бот­ни­ку, ис­кус­но­му в резь­бе (ин­дус­ско­му уро­жен­цу), как мы по­ня­ли, по по­до­зре­нию в по­ку­ше­нии на во­ров­ство, и он не был уве­рен, что этот ра­бот­ник и улич­ные фо­кус­ни­ки, на ко­то­рых он жа­ло­вал­ся, не дей­ство­ва­ли со­об­ща. Может быть, целью их было со­брать толпу, про­из­ве­сти на улице су­ма­то­ху и в этой су­ма­то­хе по­лу­чить до­ступ к дому. В ответ на во­прос судьи ми­стер Люкер со­знал­ся, что, не имея фак­тов, он не может пред­ста­вить до­ка­за­тельств, что за­мыш­ля­ет­ся по­пыт­ка во­ров­ства. Жа­ло­вать­ся он может толь­ко на то, что ин­ду­сы на­до­еда­ли ему и ме­ша­ли. Судья за­ме­тил, что если эта непри­ят­ность по­вто­рит­ся еще раз, про­си­тель может вы­звать ин­ду­сов в суд, где с ними по­сту­пят по за­ко­ну. Что ка­са­ет­ся дра­го­цен­но­стей, на­хо­дя­щих­ся у ми­сте­ра Лю­ке­ра, он дол­жен сам при­нять над­ле­жа­щие меры для их охра­ны. Быть может, сле­до­ва­ло бы дать знать по­ли­ции и при­нять все предо­сто­рож­но­сти, какие может преду­смот­реть опыт­ность по­ли­цей­ских чи­нов­ни­ков. Про­си­тель по­бла­го­да­рил судью и уда­лил­ся».

Го­во­рят, один из древ­них муд­ре­цов со­ве­то­вал своим ближ­ним (забыл по ка­ко­му слу­чаю) «за­гля­нуть в конец». Глядя на конец моих стра­ниц и вспо­ми­ная, как я бес­по­ко­ил­ся несколь­ко дней тому назад, справ­люсь или нет со своим рас­ска­зом, я вижу, что мое пол­ное опи­са­ние фак­тов дошло до за­клю­че­ния очень при­лич­но. Мы пе­ре­хо­дим в деле о Лун­ном камне от од­но­го чуда к дру­го­му и кон­ча­ем самым боль­шим чудом — ис­пол­не­ни­ем трех пред­ска­за­ний сы­щи­ка Каффа мень­ше чем через неде­лю с того дня, как они были сде­ла­ны.

Услы­шав в по­не­дель­ник об Йол­лан­дах, я те­перь услы­шал об ин­ду­сах и ро­стов­щи­ке, и вспом­ни­те — сама мисс Рэ­чель была в это время в Лон­доне. Вы ви­ди­те, я вы­став­ляю все в самом худ­шем свете, даже когда это про­ти­во­ре­чит моим соб­ствен­ным воз­зре­ни­ям. Если вы бро­си­те меня и пе­рей­де­те на сто­ро­ну сы­щи­ка, ру­ко­вод­ству­ясь всеми этими ули­ка­ми; если един­ствен­ное ра­зум­ное объ­яс­не­ние, какое мо­же­те вы подыс­кать, за­клю­ча­ет­ся в том, что мисс Рэ­чель и ми­стер Люкер всту­пи­ли в сно­ше­ния и Лун­ный ка­мень на­хо­дит­ся в за­ло­ге у ро­стов­щи­ка, — при­зна­юсь, я не смогу вас осу­дить. В тем­но­те довел я вас до этого места. В тем­но­те при­нуж­ден вас оста­вить, с ни­жай­шим моим по­чте­ни­ем.


Часть вторая