30. О вещах "мелких, никчемных и жалких"

У меня на­ко­пи­лось несколь­ко со­об­ра­же­ний, опи­са­ние ко­то­рых не тянет на от­дель­ную ста­тью, но ко­то­рые, как мне пред­став­ля­ют­ся, не ли­ше­ны ин­те­ре­са и могут про­дви­нуть рас­сле­до­ва­ние в нуж­ную сто­ро­ну. По­это­му я решил со­брать эти "poor, mean, miserable things" здесь под еди­ным за­го­лов­ком.

1. Иден­ти­фи­ка­ция Ку­рил­ки, вто­рой под­ход.

Ранее я утвер­ждал, что хо­зяй­ку опи­ум­но­го при­то­на, вы­ве­ден­ную Дик­кен­сом в об­ра­зе Прин­цес­сы Ку­рил­ки, звали Ханна Джон­сон, и она была женою ки­тай­ца А Синга, тоже тор­гов­ца опи­умом, кре­щё­ное имя ко­то­ро­го было Джек. Следы этого ки­тай­ца мы на­хо­дим в ро­мане: во-пер­вых, на пер­вом эс­ки­зе ри­сун­ка об­лож­ки, во-вто­рых, в самом тек­сте, где Прин­цес­са Ку­рил­ка рас­ска­зы­ва­ет Джас­пе­ру, что никто не умеет так хо­ро­шо при­го­то­вить опиум, как она, "ну, воз­мож­но, ис­клю­чая ещё Дже­ка-ки­тай­ца с про­ти­во­по­лож­ной сто­ро­ны двора". В поль­зу тео­рии, что Прин­цес­са Ку­рил­ка была женой Дже­ка-ки­тай­ца и дер­жа­ла, как бы, фи­ли­ал его ку­риль­ни, я при­во­дил ещё и тот факт, что в ре­аль­ной жизни Джек-ки­та­ец вы­гнал свою жену из дома за пьян­ство (она снес­ла в трак­тир и об­ме­ня­ла на вы­пив­ку даже сва­деб­ный по­да­рок Джека, шел­ко­вую ки­тай­скую шаль) — а мы пом­ним, что в ро­мане Ку­рил­ка "шест­на­дцать лет пила, не про­сы­хая". По­это­му, я пред­по­ло­жил, что жена Дже­ка-ки­тай­ца про­сто по­се­ли­лась в подъ­ез­де на­про­тив и от­кры­ла там свою ку­риль­ню (раз уж она на­бра­лась уже опыта у сво­е­го быв­ше­го мужа).

Но, по­хо­же всё-та­ки, Ханна Джон­сон ни при чём в этой ис­то­рии. Ведь она не была вла­де­ли­цей при­то­на, по­сколь­ку этим за­ни­мал­ся её муж. Да и из дома он её вы­гнал силь­но позд­нее года смер­ти Дик­кен­са, т.к. в 1883-м (согласно переписи населения) они были ещё вме­сте. В 1860-х же годах на Вик­то­рия-стрит в рай­оне Ист-Эн­да было несколь­ко дру­гих жен­щин ан­глий­ско­го про­ис­хож­де­ния, ко­то­рые, дей­стви­тель­но, сами со­дер­жа­ли ку­риль­ни опи­ума. Барри Мил­ли­ган в своей ста­тье "Опи­ум­ные при­то­ны в вик­то­ри­ан­ском Лон­доне" при­во­дит их ра­бо­чие псев­до­ни­мы:

  • Mother Abdallah;
  • Mrs. Mohammed;
  • China Emma;
  • Calcutta Louisa;
  • Lascar Sally.

По­след­няя из них, т.наз. "Мат­рос­ская Салли", часто на­зы­ва­ет­ся про­об­ра­зом Прин­цес­сы Ку­рил­ки из-за того, что имен­но её ком­на­та с ши­ро­кой "фран­цуз­ской" кро­ва­тью, на ко­то­рой впо­вал­ку спали её кли­ен­ты, была опи­са­на Дик­кен­сом как "при­тон Ку­рил­ки". Салли, по рас­про­стра­нён­но­му мне­нию, изоб­ра­же­на и на гра­вю­ре Гу­ста­ва Доре, ко­то­рую часто на­зы­ва­ют ил­лю­стра­ци­ей к "Тайне Эдви­на Друда", хотя она та­ко­вой и не яв­ля­ет­ся. Мат­рос­ская Салли не под­хо­дит нам по несколь­ким при­чи­нам. Во-пер­вых, она была слиш­ком мо­ло­да — ин­спек­тор Филдс утвер­ждал, что Салли было всего 28 лет. Во-вто­рых, у Салли был соб­ствен­ный ре­бё­нок, на­хо­див­ший­ся при ней неот­луч­но, и с мла­ден­че­ства при­уче­ный к по­про­шай­ни­че­ству. И в-тре­тьих, Салли сама была за­яд­лой опио­ман­кой, со­вер­шен­но опу­стив­шей­ся, и про­ку­ри­вав­шей до пяти шил­лин­гов в день (это, при­мер­но, две дю­жи­ны тру­бо­чек по цене 4 пенса за каж­дую). То есть, это явно не наш типаж, зорко вы­сле­жи­ва­ю­щий Джас­пе­ра в Клой­стерг­эме.

Каль­кутт­ская Луиза была за­му­жем за ин­ду­сом, низ­ко­рос­лым смуг­лым типом с чер­ны­ми ка­ва­ле­рий­ски­ми усами, она умела го­во­рить на хинди и хин­дуста­ни, была блед­ной, вовсе не по­хо­жей лицом на ки­та­ян­ку жен­щи­ной. Как и мис­сис Джон­сон, он рань­ше пила на­равне с муж­чи­на­ми, но потом оста­ви­ла это за­ня­тие, пе­рей­дя на опиум, ко­то­рый, к слову, яв­ля­ет­ся хо­ро­шим ле­кар­ством от ал­ко­го­лиз­ма. В день она вы­ку­ри­ва­ла до двух грам­мов опи­ума, что мне пред­став­ля­ет­ся вполне уме­рен­ным. Так же, она счи­та­ла, что "опиум хо­ро­шо за­щи­ща­ет от хо­ле­ры", что пе­ре­кли­ка­ет­ся с уве­ре­ни­я­ми Прин­цес­сы Ку­рил­ки, что опиум — это ле­кар­ство. Дей­стви­тель­но, опиум, упо­треб­ля­е­мый внутрь, дей­ству­ет на ки­шеч­ник за­креп­ля­ю­ще.

"Ки­тай­ская Эмма" была мо­ло­да, сим­па­тич­на и имела му­жа-ки­тай­ца, тоже юного го­да­ми. Она при­слу­жи­ва­ла в одном из при­то­нов и со­би­ра­ла с кли­ен­тов день­ги, пока её муж-ки­та­ец го­то­вил ку­ри­тель­ные труб­ки. Сек­ре­том при­го­тов­ле­ния опи­ума она явно не вла­де­ла.

Найти что-ли­бо о мис­сис Му­хам­мед, кроме того, что она была тол­стая и вме­сте с про­чи­ми жен­щи­на­ми жила в доме на­про­тив окон Дже­ка-ки­тай­ца, мне не уда­лось. Но вот Ма­туш­ка Аб­дал­ла...

Как пишет Дж. Пар­кин­сон в книге "Места и люди: За­ри­сов­ки с на­ту­ры в 1869-м году", Ма­туш­ка Аб­дал­ла была "уро­жен­кой Лон­до­на, ко­то­рая от дли­тель­но­го со­сед­ства с ази­а­та­ми в зна­чи­тель­ной мере пе­ре­ня­ла их при­выч­ки и ча­стич­но даже язык. Это блед­ная мор­щи­ни­стая жен­щи­на лет со­ро­ка, ко­то­рая дер­жит­ся с неко­то­рым изя­ще­ством и при­ли­чи­ем; она споро при­го­тов­ля­ет тру­боч­ки своим кли­ен­там-муж­чи­нам и сама ино­гда вы­ку­ри­ва­ет од­ну-дру­гую с ними, когда они её уго­ща­ют."

Так же, как и Ку­рил­ка, она в раз­го­во­ре ча­стень­ко по­вто­ря­ла "bless ye", а неко­то­рые пас­са­жи, опи­сы­ва­ю­щие её, так и прямо взяты Дик­кен­сом из книги Пар­кин­со­на. На­при­мер, вот этот, где она рас­суж­да­ет о ка­че­стве опи­ума: "Все знают, что нигде нет та­ко­го хо­ро­ше­го опи­ума, как у ста­ро­го [ки­тай­ца] Яхи. Нет-нет, его ка­че­ство такое же, как и у по­куп­но­го [в ап­те­ке], но вы не смо­же­те ку­рить по­куп­ной, а Яхи знает сек­рет его при­го­тов­ле­ния, но ни­ко­му его не от­кры­ва­ет." Из книги Пар­кин­со­на взят и эпи­зод с бу­я­ном-ки­тай­цем, "ме­та­те­лем ножей для раз­вле­че­ния Бри­тан­ской пуб­ли­ки", ко­то­ро­го пы­та­лась ути­хо­ми­рить Ма­туш­ка Аб­дал­ла (с по­мо­щью дру­гих слу­чив­ших­ся рядом жен­щин). Пе­ре­кли­ка­ет­ся с про­зви­щем Ма­туш­ки Аб­дал­лы и утвер­жде­ние Ку­рил­ки, что "я всем моим го­стям доб­рая ма­туш­ка".

Рей Дюб­бе­ке на­по­ми­на­ет нам, что в ру­ко­пи­си Дик­кен­са со­дер­жа­тель­ни­ца при­то­на сна­ча­ла была на­зва­на Ма­туш­кой Ку­рил­кой, и лишь позд­нее при ре­дак­ту­ре пи­са­тель за­ме­нил "ма­туш­ку" на "прин­цес­су", опа­са­ясь, ви­ди­мо, слиш­ком пря­мых ал­лю­зий.

То есть, можно с боль­шой долей уве­рен­но­сти ска­зать, что "Прин­цес­са Ку­рил­ка" сри­со­ва­на с об­ра­за "Ма­туш­ки Аб­дал­лы", взя­то­го Дик­кен­сом из книги Дж. Пар­кин­со­на 1869-го года из­да­ния. Но, как было на­пи­са­но безы­мян­ным ре­пор­тё­ром в "Brooklin Daily Eagle" в 1867 году — "не спра­ши­вай­те меня, кем ей при­хо­дит­ся ми­стер Аб­дал­ла и где он сей­час, этого я вам ска­зать не могу."

2. Ва­ре­нье кон­чи­лось.

При пер­вой встре­че Тар­та­ра и ка­но­ни­ка Кри­спарк­ла ве­сё­лый лей­те­нант (чтобы про­бу­дить дет­ские вос­по­ми­на­ния сво­е­го школь­но­го при­я­те­ля) писк­ля­вым го­ло­соч­ком про­из­но­сит некую фразу из их сов­мест­но­го дет­ства:

— Что вам по­дать на зав­трак, сэр? Ва­ре­нье кон­чи­лось.

Венди Якоб­сон в "Ком­мен­та­ри­ях к Эдви­ну Друду" по­яс­ня­ет, что в ан­глий­ских шко­лах того вре­ме­ни было при­ня­то, чтобы млад­шие уче­ни­ки при­слу­жи­ва­ли стар­шим — это при­зва­но было вос­пи­ты­вать в них дис­ци­пли­ни­ро­ван­ность и по­слу­ша­ние. Мы можем по­нять это так, что уче­ник млад­ше­го клас­са Тар­тар был обя­зан по­да­вать стар­ше­класс­ни­ку Кри­спарк­лу зав­трак в по­стель, но так как по­след­ний любил по­спать, ва­ре­нье (jam) часто уже съе­да­лось дру­ги­ми лю­би­те­ля­ми слад­ко­го, и Сеп­ти­му­су до­ста­ва­лись толь­ко под­го­рев­шие грен­ки без джема. До­воль­но непри­гляд­ная кар­ти­на, не на­хо­ди­те? "Дем­бель" Кри­спаркл по­мы­ка­ет "са­ла­гой" Тар­та­ром, а тот через два­дцать лет утвер­жда­ет, что Кри­спаркл один сде­лал ему в школь­ные годы боль­ше добра, чем все дру­гие уче­ни­ки и учи­те­ля вме­сте взя­тые! На­столь­ко, что когда Кри­спаркл тонул в реке, его "слуга" Тар­тар по­счи­тал луч­шим уто­нуть с ним вме­сте, чем остать­ся без сво­е­го "ма­сте­ра".

На самом же деле, смысл фразы "Ва­ре­нье кон­чи­лось" со­вер­шен­но дру­гой! В ла­тин­ской грам­ма­ти­ке слово "iam" (со­звуч­ное с jam, ва­ре­нье) слу­жит для обо­зна­че­ния по­ня­тия "сей­час, сию ми­ну­ту", но толь­ко для про­шед­ше­го или бу­ду­ще­го вре­мён. В на­сто­я­щем же вре­ме­ни ис­поль­зу­ет­ся слово nunc. Мне­мо­ни­че­ская фраза "jam to-morrow and jam yesterday – but never jam today" (ва­ре­нье было вчера и будет зав­тра, но се­год­ня ва­ре­нье кон­чи­лось) слу­жит для за­по­ми­на­ния этого пра­ви­ла. И вот вме­сто Кри­спарк­ла, ка­приз­но тре­бу­ю­ще­го себе ва­ре­нье на зав­трак, мы по­лу­ча­ем того же Сеп­ти­му­са, но те­перь разъ­яс­ня­ю­ще­го сво­е­му млад­ше­му со­уче­ни­ку труд­ные места из ла­тин­ской грам­ма­ти­ки. Со­всем дру­гая, много луч­шая кар­ти­на, не так ли? По­лу­ча­ет­ся, что через два­дцать лет Тар­тар писк­ля­вым го­лос­ком про­ци­ти­ро­вал Сеп­ти­му­су его же соб­ствен­ные слова — чтобы тот вспом­нил са­мо­го себя ещё маль­чиш­кой!

3. Жал­кое, гад­кое, незна­чи­тель­ное!

В 23-й главе во время "до­про­са под опи­умом" Джас­пер, на­ско­ро про­смот­рев ви­де­ние о своём убий­ствен­ном "пу­те­ше­ствии", видит что-то новое, что рань­ше ему не гре­зи­лось. "По­смот­ри", го­во­рит он Ку­рил­ке, "По­смот­ри на это! По­смот­ри, какое оно ма­лень­кое, гад­кое, незна­чи­тель­ное!" Что же это может быть такое?

Чтобы опре­де­лить это, нам при­дёт­ся вос­ста­но­вить как пер­во­на­чаль­ный план пре­ступ­ле­ния, при­ду­ман­ный Джас­пе­ром, так и опре­де­лить, какие из­ме­не­ния внёс Джас­пер в этот свой план. В на­ча­ле 1842 года, более чем за шесть ме­ся­цев до на­ча­ла со­бы­тий пер­вой главы, Джас­пер при­ду­мы­ва­ет свой план убий­ства пле­мян­ни­ка. Убий­ство по несколь­ким при­чи­нам удоб­но про­из­ве­сти в ночь Со­чель­ни­ка, и ожи­да­ние на­ме­чен­ной даты сво­дит Джас­пе­ра с ума. Чтобы от­влечь­ся от на­вяз­чи­вых мыс­лей, он на­чи­на­ет ку­рить опиум, но и в опи­ум­ных ви­де­ни­ях он про­кру­чи­ва­ет перед мыс­лен­ным взо­ром за­пла­ни­ро­ван­ную сцену убий­ства. Слож­но ска­зать в точ­но­сти, что имен­но пла­ни­ро­вал Джас­пер, но на­чи­ная с чет­вёр­той главы книги его пер­во­на­чаль­ный план на­чи­на­ет пре­тер­пе­вать из­ме­не­ния. И надо тут от­ме­тить, что как раз в это время он пе­ре­ста­ёт ку­рить опиум в при­тоне (а имен­но от ка­че­ствен­но­го опи­ума у него были кра­соч­ные ви­де­ния) и пе­ре­хо­дит на "гряз­ный" опи­ум-сы­рец, куп­лен­ный, ско­рее всего, в ап­те­ке (ему бы вряд ли про­да­ли опиум из при­то­на, так как это "плохо для биз­не­са"). Этот опиум до­маш­не­го при­го­тов­ле­ния лишь сни­ма­ет нар­ко­ти­че­скую ломку, но на­сто­я­щих ви­де­ний не по­ка­зы­ва­ет — иначе, зачем тогда и в при­тон хо­дить, верно?

Итак, с са­мо­го на­ча­ла по­нят­но, что Джас­пер не мог сразу за­пла­ни­ро­вать склеп Сапси в ка­че­стве места пре­ступ­ле­ния. Эта мысль при­ш­ла к нему в го­ло­ву лишь в чет­вёр­той главе, когда он уви­дел воз­мож­ность за­вла­деть клю­чом от скле­па. Точно так же, пер­во­на­чаль­ный план не вклю­чал в себя и со­дей­ствие Неви­ла Ланд­лес­са, по­сколь­ку Джас­пер о нём ещё не знал. "Спря­мить путь" с по­мо­щью Неви­ла хор­мей­стер решил в главе де­ся­той. Не была за­пла­ни­ро­ва­на и "ноч­ная экс­пе­ди­ция" — она была вы­зва­на ре­ше­ни­ем пе­ре­не­сти место убий­ства в склеп Сапси, от ко­то­ро­го тре­бо­вал­ся ключ. Не пла­ни­ро­ва­лось и ис­поль­зо­ва­ние нега­ше­ной из­ве­сти: вспом­ним, что Джас­пер на­ткнул­ся на неё со­вер­шен­но слу­чай­но, и так же слу­чай­но узнал о её едких свой­ствах. Всё это — им­про­ви­за­ции, вы­зван­ные из­ме­не­ни­ем пер­во­на­чаль­но­го плана под вли­я­ни­ем новых об­сто­я­тельств. И так как Джас­пер в это время не по­се­щал при­то­на и курил дома низ­ко­ка­че­ствен­ный опиум, все эти нов­ше­ства не могли яв­лять­ся ему в ка­че­стве опи­ум­ных ви­де­ний.

При­дти к мысли о необ­хо­ди­мо­сти обез­об­ра­зить лицо трупа нега­ше­ной из­ве­стью с целью сде­лать невоз­мож­ным его опо­зна­ние, Джас­пер не мог рань­ше того мо­мен­та, как во­об­ще уви­дел из­весть. Но что же по­двиг­ло его на такое из­ме­не­ние плана? Стыч­ка с Де­пу­та­том в конце 12-й главы. Под­ме­нив ключ, Джас­пер вы­хо­дил из со­бо­ра на­ру­жу для того, чтобы убе­дить­ся, что ключ тот самый, для того, чтобы на пробу от­крыть и снова за­пе­реть замок скле­па. Но видел ли его при этом маль­чиш­ка Де­пу­тат? Него­дяй утвер­жда­ет, что толь­ко что по­до­шёл и ни за кем не сле­дил, но го­во­рит ли он прав­ду? Вы­яс­нить это невоз­мож­но! И Джас­пер ухо­дит домой в мрач­ной за­дум­чи­во­сти, так как вдруг по­ни­ма­ет, что несмот­ря на все его ухищ­ре­ния с клю­ча­ми, труп Эдви­на могут, всё же, и найти. Об­на­ру­же­ние трупа не вхо­дит в планы Джас­пе­ра — вспом­ним, что Эдвин дол­жен был чис­лить­ся уто­нув­шим в реке, для чего в реку, по­хо­же, пла­ни­ро­ва­лось бро­сить (и позд­нее найти) его до­ро­гое, сши­тое по за­ка­зу паль­то.

Имен­но после драки с Де­пу­та­том Джас­пер и при­хо­дит к мысли вос­поль­зо­вать­ся из­ве­стью, чтобы обез­об­ра­зить лицо трупа и за­труд­нить его опо­зна­ние, в слу­чае, если Де­пу­тат что-то видел, и тело таки об­на­ру­жат. Для той же цели Джас­пер пла­ни­ру­ет снять с тела все пред­ме­ты, по ко­то­рым пле­мян­ни­ка могут опо­знать: то есть, часы с гра­ви­ров­кой и при­мет­ную гал­стуч­ную бу­лав­ку. Джас­пер от­нюдь не со­би­ра­ет­ся сжечь тело це­ли­ком, по­ни­мая, что это невоз­мож­но. Он всего лишь хочет сде­лать тело негод­ным для опо­зна­ния. То есть, изъ­я­тие часов и бу­лав­ки — это тоже им­про­ви­за­ция Джас­пе­ра, вы­зван­ная из­ме­нив­ши­ми­ся об­сто­я­тель­ства­ми, а имен­но слу­чай­ной стыч­кой со слиш­ком лю­бо­пыт­ным Де­пу­та­том.

Во всём же осталь­ном, убий­ство про­хо­дит по пред­ва­ри­тель­но­му плану, ко­то­рый Джас­пер неод­но­крат­но про­кру­чи­вал в опи­ум­ных ви­де­ни­ях. В на­зна­чен­ный день Джас­пер дарит пле­мян­ни­ку новый шарф, затем под на­ду­ман­ным пред­ло­гом от­прав­ля­ет его позд­но ночью из дома, не забыв уку­тать горло лю­би­мо­го пле­мян­ни­ка этим самым шар­фом, потом под­сте­ре­га­ет его в тем­но­те у клад­би­ща и душит своим же по­дар­ком. Джас­пер сни­ма­ет с трупа паль­то и бро­са­ет его в реку, рас­счи­ты­вая скоро его найти. Всё это, вклю­чая и мёрт­вое тело у своих ног, он уже много раз видел в опи­ум­ных снах, и ни­че­го но­во­го для Джас­пе­ра в этих кар­ти­нах нет.

Но план же пре­тер­пел из­ме­не­ния! Джас­пе­ру же при­ш­лось до­пол­ни­тель­но снять с трупа часы и гал­стуч­ную бу­лав­ку, а так же на­сы­пать Эдви­ну нега­ше­ной из­ве­сти на лицо. Вот этого он в преж­них своих ви­де­ни­ях точно ни разу не видел! Вот и по­лу­ча­ет­ся, что этим новым эле­мен­том ви­де­ний, этим "жал­ким, гад­ким, незна­чи­тель­ным", могут быть толь­ко часы и бу­лав­ка — то есть, всё, что оста­лось Джас­пе­ру от по­гиб­ше­го че­ло­ве­ка, вся вы­го­да хор­мей­сте­ра, всё его "по­лу­чен­ное на­след­ство". Ведь ни­ка­ких денег после пле­мян­ни­ка Джас­пер не уна­сле­до­вал.

Бук­валь­но, про­сто ви­дишь, как вер­нув­шись в свою ком­на­ту после убий­ства, Джас­пер рас­смат­ри­ва­ет эти его по­ме­ща­ю­щи­е­ся в одной ла­до­ни "тро­феи". И вот из-за этого я убил че­ло­ве­ка, из-за этого вот "жал­ко­го, гад­ко­го и незна­чи­тель­но­го" добра?! Да, это ре­аль­ность. Всё кон­че­но.

4. Отель "Епи­скоп­ский посох"

По при­ез­ду в Клой­стерг­эм ми­стер Дэ­че­ри не сразу по­се­ля­ет­ся в ком­на­тах у мис­сис Топ — сна­ча­ла он, как ска­за­но у Дик­кен­са, на пару дней сни­ма­ет номер в го­сти­ни­це "Епи­скоп­ский посох" (the Crozier). Затем, здра­во рас­су­див, что ему де­шев­ле будет на месяц снять квар­ти­ру по­бли­же к по­до­зре­ва­е­мо­му (и уже ка­ким-то об­ра­зом зная, где имен­но про­жи­ва­ет Джас­пер), он подыс­ки­ва­ет себе более под­хо­дя­щее жильё. И было бы ин­те­рес­но узнать, какой имен­но ре­аль­ный отель в Ро­че­сте­ре Дик­кенс вы­брал про­об­ра­зом ро­ман­ной го­сти­ни­цы "Епи­скоп­ский посох".

Учи­ты­вая пря­мую связь между сло­ва­ми "Crozier" (Епи­скоп­ский посох) и "Mitre" (Епи­скоп­ская шапка), можно с пол­ным на то ос­но­ва­ни­ем пред­по­ло­жить, что про­об­ра­зом ро­ман­ной го­сти­ни­цы по­слу­жил "Mitre Inn and Clarence Hotel" в Чат­эме, при­го­ро­де Ро­че­сте­ра. Этот отель (к со­жа­ле­нию, сне­сен­ный в 1934 году) был хо­ро­шо из­ве­стен Дик­кен­су — его ро­ди­те­ли дру­жи­ли с хо­зя­и­ном отеля ми­сте­ром Джо­ном Три­бом, а сам Чарльз Дик­кенс, ещё маль­чи­ком, часто раз­вле­кал го­стей на ве­че­рин­ках, рас­пе­вая там мат­рос­ские песни, при­чём ро­ди­те­ли ста­ви­ли Чарли на стол, как на сцену, чтобы го­стям было его по­луч­ше видно. Джон Триб, ку­пив­ший этот отель в 1828-м году, был, кроме всего про­че­го, еще и кон­стеб­лем суда ма­ги­стра­та го­ро­да Чат­э­ма.

Отель "Митра" зна­ме­нит ещё и тем, что в нём, пу­те­ше­ствуя по делам служ­бы, про­вёл одну ночь ад­ми­рал Нель­сон. Предо­став­лен­ная ему ком­на­та позд­нее по­лу­чи­ла ме­мо­ри­аль­ную таб­лич­ку и но­си­ла на­зва­ние "каюты Нель­со­на". Вто­рую часть сво­е­го на­зва­ния го­сти­ни­ца по­лу­чи­ла по имени гер­цо­га Кла­рен­са, сына ко­ро­ля Ге­ор­га III, ко­то­рый тоже од­на­ж­ды но­че­вал в Чат­эме. Рас­ска­зы­ва­ют, что гер­цог был при­ят­но удив­лён кра­со­той сада, при­над­ле­жа­ще­го го­сти­ни­це, ко­то­рый он на­звал "усла­дой для глаз вся­ко­го пу­те­ше­ству­ю­ще­го".

По­че­му же ми­стер Дэ­че­ри оста­но­вил­ся имен­но в этом отеле? Очень про­сто — "Митра" была ко­неч­ной стан­ци­ей ди­ли­жан­са из Лон­до­на, куда пас­са­жи­ры ка­ре­ты, но­сив­шей ро­ман­тич­ное на­име­но­ва­ние "Го­лу­бо­гла­зой Девы", при­бы­ва­ли после уто­ми­тель­но­го пя­ти­ча­со­во­го пу­те­ше­ствия из сто­ли­цы. Од­на­ко, после от­кры­тия же­лез­но­до­рож­ной стан­ции Пад­док-Вуд, на­прав­ле­ние пас­са­жир­ских по­то­ков из­ме­ни­лось, пу­те­ше­ству­ю­щие стали поль­зо­вать­ся более быст­рым и де­ше­вым транс­пор­том, при­бы­вая ди­ли­жан­сом уже не в Чатэм, а в Ро­че­стер-Клой­стерг­эм, и из-за этого го­сти­ни­ца "Митра" по­те­ря­ла былую по­пу­ляр­ность и всту­пи­ла в дол­гий пе­ри­од упад­ка. Вспом­ним, что ми­стер Дэ­че­ри ока­зал­ся един­ствен­ным её жиль­цом в ав­гу­сте 1843-го, да и он про­вёл в го­сти­ни­це лишь един­ствен­ную ночь.

Чтобы хоть как-то за­ма­нить в трак­тир при го­сти­ни­це (если не в саму го­сти­ни­цу) по­се­ти­те­лей, ми­стер Джон Триб со­ору­дил в одной из зад­них ком­нат от­лич­ный ке­гель­бан, и даже ос­но­вал при го­сти­ни­це "Об­ще­ство лю­би­те­лей игры в кегли". Это ока­за­лось пра­виль­ным ре­ше­ни­ем. Те­перь каж­дый вечер трак­тир ока­зы­вал­ся пе­ре­пол­нен, и дела пошли на­столь­ко хо­ро­шо, что к концу 19-го века зда­ние го­сти­ни­цы было ре­кон­стру­и­ро­ва­но, трак­тир по­лу­чил ка­мен­ный фасад, га­зо­вое осве­ще­ние и про­чие удоб­ства. Од­на­ко, после смер­ти ми­сте­ра Труби "Об­ще­ство лю­би­те­лей игры в кегли" пе­ре­бра­лось в дру­гое, более удоб­ное и про­стор­ное по­ме­ще­ние на Пал­мер­стон-Ро­ад, и отель "Митра" не пе­ре­жил этого удара, с тру­дом до­тя­нув до 1934 года, когда и был за­крыт окон­ча­тель­но.

Глав­ная улица Чат­э­ма, на ко­то­рой стоял отель "Митра" была про­дол­же­ни­ем Глав­ной улицы Ро­че­сте­ра-Клой­стерг­э­ма, и шла па­рал­лель­но бе­ре­гу реки по эта­кой по­ло­гой си­ну­со­и­де, от­че­го она про­смат­ри­ва­лась в оба конца не более, чем на чет­верть мили. Чтобы по­пасть из отеля к до­ми­ку Джас­пе­ра возле со­бо­ра, ми­сте­ру Дэ­че­ри нужно было про­сто идти вдоль по Глав­ной улице, ни­ку­да не сво­ра­чи­вая, при­мер­но милю с чет­вер­тью — и, без со­мне­ния, та­ки­ми и были ука­за­ния офи­ци­ан­та, объ­яс­няв­ше­го ми­сте­ру Дэ­че­ри до­ро­гу. Од­на­ко, ми­стер Дэ­че­ри — че­ло­век, без­услов­но, в Клой­стерг­эме новый — вме­сто того, чтобы пол­но­стью по­ло­жить­ся на объ­яс­не­ния офи­ци­ан­та, при­нял­ся, как мы пом­ним, ори­ен­ти­ро­вать­ся на башню Клой­стерг­эм­ско­го со­бо­ра, от­че­го взял силь­но левее, сбил­ся с до­ро­ги и, как ска­за­но в ро­мане, "за­плу­тав среди пу­сты­рей и раз­ва­лин" (и здесь ста­но­вит­ся по­нят­но, что Дик­кенс имел в виду "пу­стырь Ви­но­град­ни­ков" и раз­ва­ли­ны ста­рой го­род­ской стены), зашёл к со­бо­ру со сто­ро­ны до­ми­ка ка­но­ни­ка Кри­спарк­ла.

Ло­гич­но, что имен­но здесь, непо­да­лё­ку от ноч­леж­ки "Двух­пен­со­вых но­ме­ров" ми­стер Дэ­че­ри и встре­тил Де­пу­та­та, гу­ля­ю­ще­го, од­на­ко, в неуроч­ное время — а было, вспом­ним, ещё утро. В ро­мане ска­за­но, что встре­ча про­изо­шла "на краю клад­би­ща", но од­но­вре­мен­но "по дру­гую сто­ро­ну со­бо­ра" от улицы, на ко­то­рой живут Топы. Южнее со­бо­ра в ту пору не было, од­на­ко, ни­ка­ких дей­ству­ю­щих клад­бищ, а толь­ко лу­жай­ки с ред­ки­ми мо­гиль­ны­ми кам­ня­ми, остав­ши­ми­ся ещё с тех вре­мён, когда в Клой­стерг­эме-Ро­че­сте­ре был жен­ский мо­на­стырь. На такой лу­жай­ке, дей­стви­тель­но, вполне могла быть при­вя­за­на по­па­стись овца, ко­то­рую и из­брал своей ми­ше­нью со­рва­нец Де­пу­тат.

5. Клой­стерг­эм­ская по­ли­ция.

По­ли­ция Клой­стерг­э­ма ин­те­рес­на тем, что прак­ти­че­ски пол­но­стью от­сут­ству­ет в ро­мане. Во всём до­шед­шем до нас тек­сте по­ли­ция упо­ми­на­ет­ся лишь один (!) раз: кон­стеб­ли го­ня­ют бро­дяг в главе де­вят­на­дца­той. По­ли­цей­ские в кас­ках и с ду­бин­ка­ми в руках, по­пав­шие на эскиз ри­сун­ка об­лож­ки ро­ма­на, в окон­ча­тель­ной ре­дак­ции были за­ме­не­ны со­вер­шен­но пар­ти­ку­ляр­но­го вида джентль­ме­на­ми, под­ни­ма­ю­щи­ми­ся ку­да-то по вин­то­вой лест­ни­це. По­ли­ция никак не участ­ву­ет в по­им­ке Неви­ла Ланд­лес­са сразу после ночи убий­ства; несчаст­ный юноша сна­ча­ла от­бы­ва­ет до­маш­ний арест в квар­ти­ре ка­но­ни­ка Кри­спарк­ла, затем ка­но­ник же кон­во­и­ру­ет его к на­чаль­ни­ку Клой­стерг­эм­ской по­ли­ции, мэру Сапси, после чего Неви­ла аре­сто­вы­ва­ют вто­рич­но, но куда его по­ме­ща­ют для от­сид­ки — о том опять умал­чи­ва­ет­ся. Неви­ла от­пус­ка­ют, снова аре­сто­вы­ва­ют и снова от­пус­ка­ют, но по­ли­ция в этом явным об­ра­зом как бы и не участ­ву­ет. От­че­го же такие стран­но­сти?

Ока­зы­ва­ет­ся, имен­но в 1842-м году ро­че­стер­ская по­ли­ция пе­ре­жи­ва­ла да­ле­ко не луч­шие вре­ме­на и, дей­стви­тель­но, су­ще­ство­ва­ла едва ли не толь­ко на бу­ма­ге. Ос­но­ва­ны по­ли­цей­ские силы Ро­че­сте­ра были, как и по всей Ан­глии, в 1837-м году, и со­став­ля­ли из себя вну­ши­тель­ную силу. Из­на­чаль­но в Ро­че­сте­ре было 22 кон­стеб­ля под ру­ко­вод­ством двух ин­спек­то­ров и од­но­го су­перин­тен­дан­та, ми­сте­ра То­ма­са Корка, и они раз­ме­ща­лись в от­дель­ном зда­нии на улице Ка­стл-хилл, прямо у под­но­жия Ро­че­стер­ско­го замка и — вни­ма­ние! — не более чем в трёх­стах ярдах от того "до­ми­ка над во­ро­та­ми", в ко­то­ром про­жи­вал пре­ступ­ник и убий­ца Джон Джас­пер. Место же убий­ства, т.е. тот кусок клад­би­ща, на ко­то­ром стоял склеп Сапси, на­хо­ди­лось ещё ближе к по­ли­цей­ско­му участ­ку — до него можно было бук­валь­но до­бро­сить кам­нем! Окна по­ли­цей­ско­го участ­ка вы­хо­ди­ли точно на за­пла­ни­ро­ван­ное Дик­кен­сом место пре­ступ­ле­ния! Ни один зло­умыш­лен­ник, даже такой ци­нич­ный и са­мо­уве­рен­ный, как хор­мей­стер Джон Джас­пер, про­сто не риск­нул бы со­вер­шать что-ли­бо предо­су­ди­тель­ное на­столь­ко под носом у по­ли­ции!

Но осе­нью 1842 года раз­ра­зил­ся скан­дал — су­перин­тен­дант Томас Корк был пой­ман за руку при по­пыт­ке по­лу­чить взят­ку от ры­ноч­но­го тор­гов­ца ко­жа­ми. Во время рас­сле­до­ва­ния вы­яс­ни­лось, что су­перин­тен­дант Корк (кста­ти, эта фа­ми­лия пе­ре­во­дит­ся как "проб­ка"), бу­дучи за­пой­ным ал­ко­го­ли­ком, про­пил весь бюд­жет Ро­че­стер­ской по­ли­ции под­чи­стую, после чего и по­пы­тал­ся воз­ме­стить по­те­рю с по­мо­щью взя­ток. Новый мэр Ро­че­сте­ра (про­об­раз ми­сте­ра Сапси?) по­пы­тал­ся ре­фор­ми­ро­вать по­ли­цию го­ро­да, уво­лив про­штра­фив­ше­го­ся су­перин­тен­дан­та и чуть не по­ло­ви­ну всех кон­стеб­лей. После 21 но­яб­ря 1842 года по­ря­док в Ро­че­сте­ре охра­ня­ли всего лишь три по­ли­цей­ских днём и де­сять в ноч­ное время, а но­во­му су­перин­тен­дан­ту, ми­сте­ру Джону Таффу, было за­пре­ще­но по­ки­дать уча­сток в слу­жеб­ные часы. Ночью же уча­сток во­об­ще за­пи­рал­ся.

Всплеск пре­ступ­но­сти (пре­жде всего, во­ров­ства и пья­ных де­бо­шей) не за­мед­лил по­сле­до­вать. Так что, если в ро­ман­ном Клой­стерг­эме дела об­сто­я­ли так же, как и в ре­аль­ном Ро­че­сте­ре, то имен­но под Рож­де­ство 1842 года Джас­пер прак­ти­че­ски ничем не рис­ко­вал, со­вер­шая убий­ство бук­валь­но в паре де­сят­ков мет­ров от по­ли­цей­ско­го участ­ка.

Кста­ти, на фо­то­гра­фии окрест­но­стей со­бо­ра, сня­той с вы­со­ты пти­чье­го по­лё­та, мы можем уви­деть, где имен­но рас­по­ла­гал­ся по­ли­цей­ский уча­сток в Ро­че­сте­ре — это боль­шое зда­ние в левом верх­нем углу фо­то­гра­фии.

6. Псев­до­ним ми­сте­ра Дэ­че­ри

Как я (и мно­гие ис­сле­до­ва­те­ли до меня) уже от­ме­чал неод­но­крат­но, все фа­ми­лии пер­со­на­жей в ро­мане яв­ля­ют­ся "ха­рак­те­ро­ни­ма­ми", то есть, это "го­во­ря­щие фа­ми­лии", от­ме­ча­ю­щие ос­нов­ную ха­рак­те­ри­сти­ку пер­со­на­жа: вор­чун Ба­з­за­рд (buzz — вор­чать), доб­рый хри­сти­а­нин Кри­спаркл (Christ + Sparkle = искра Божья), ве­ду­щая двой­ную жизнь Твин­кл­тон (Twins — близ­не­цы), и так далее. Но одна фа­ми­лия вы­па­да­ет из этого ряда: это фа­ми­лия сы­щи­ка-лю­би­те­ля Дика (Ричар­да) Дэ­че­ри.

И имен­но эта фа­ми­лия явл­ет­ся в ро­мане явным псев­до­ни­мом! Вспом­ним, что в раз­го­во­ре с офи­ци­ан­том го­сти­ни­цы ми­стер Дэ­че­ри не на­зы­ва­ет себя сам, а про­сит офи­ци­ан­та снять с ве­шал­ки шляпу и про­чи­тать фа­ми­лию, вы­ве­ден­ную там на под­клад­ке. "Дэ­че­ри" — чи­та­ет офи­ци­ант. "Пра­виль­но," — го­во­рит ста­рый баф­фер. — "Так меня и зовут. Дик Дэ­че­ри." К чему такие слож­но­сти? По­че­му бы ми­сте­ру Дэ­че­ри про­сто не на­звать свою фа­ми­лию, если уж он хочет пред­ста­вить­ся (кста­ти, зачем во­об­ще пред­став­лять­ся офи­ци­ан­ту?)

Воз­ни­ка­ет по­до­зре­ние, что фа­ми­лия Дэ­че­ри — вы­ду­ман­ная, это псев­до­ним, и наш бе­ло­во­ло­сый гос­по­дин про­сто за­па­мя­то­вал, какой же имен­но псев­до­ним он себе вы­брал, и под какой имен­но фа­ми­ли­ей он за­ре­ги­стри­ро­вал­ся в этой го­сти­ни­це (в те вре­ме­на у про­ез­жа­ю­щих ещё не спра­ши­ва­ли ни­ка­ких до­ку­мен­тов). Если так, то вряд ли ми­стер Дэ­че­ри взял себе "го­во­ря­щую фа­ми­лию" — ведь он же хотел за­мас­ки­ро­вать­ся, а не за­явить о своих доб­ро­де­те­лях от­кры­то. Фа­ми­лии пер­со­на­жам ро­ма­на даёт автор, Чарльз Дик­кенс, но, в слу­чае с ми­сте­ром Дэ­че­ри, пер­со­наж сам вы­ду­мы­вал себе фа­ми­лию. И по­сту­пил он, на­вер­ня­ка, так же, как в ту пору по­сту­па­ли ти­пич­ные ан­гли­чане, бе­ру­щие себе псев­до­ним — он со­здал ана­грам­му из сво­е­го ис­тин­но­го имени.

Ис­тин­ная фа­ми­лия ми­сте­ра Дэ­че­ри оста­ёт­ся нам неиз­вест­ной, но вот его хри­сти­ан­ское имя Ричард — он на­зы­ва­ет его сам. В рус­ском на­пи­са­нии из имени "Ричард" до­воль­но про­сто ана­грам­ми­ру­ет­ся фа­ми­лия "Да­ча­ри", нужно толь­ко удво­ить глас­ную. В ан­глий­ском языке то же самое де­ла­ет­ся чуть слож­нее — тре­бу­ет­ся толь­ко взять на­пи­са­ние имени "Ричард", ха­рак­тер­ное для во­сем­на­дца­то­го века (в ко­то­ром ми­стер Дэ­че­ри и ро­дил­ся). Это имя тогда пи­са­лось иначе: Rytchard. Ана­грам­ма (с удво­е­ни­ем глас­ной) для этого имени даёт нам Datchary. Од­на­ко, это рас­про­стра­нён­ная фа­ми­лия, по­это­му Дик­кенс, не желая об­ви­не­ний в воз­мож­ной диф­фа­ма­ции, чуть из­ме­ня­ет её, за­ме­няя глас­ную. Так на свет рож­да­ет­ся уни­каль­ная фа­ми­лия Datchery, не встре­ча­ю­ща­я­ся более нигде, кроме стра­ниц ро­ма­на.