18. Диккенс и Троллоп: История вражды

"В преды­ду­щей главе я упо­мя­нул, что я на­пи­сал по­весть "Смо­жешь ли ты про­стить её?", взяв сюжет не при­ня­то­го к по­ста­нов­ке спек­так­ля — он на­зы­вал­ся "Пре­крас­ная ко­кет­ка". Через год или два после того, как я за­вер­шил "По­след­ние хро­ни­ки Бар­че­сте­ра", зна­ко­мый ди­рек­тор те­ат­ра по­про­сил меня на­пи­сать ему пьесу, ка­ко­вую я и на­пи­сал, взяв за ос­но­ву сюжет этого романа. Я дал ко­ме­дии на­зва­ние "Он ли украл это?" Но мой друг ди­рек­тор не одоб­рил мою по­пыт­ку. Мои мысли в ту пору это за­ни­ма­ло мало, го­раз­до мень­ше, чем кри­ти­че­ские вы­па­ды в мой адрес ста­ро­го доб­ро­го Джор­джа Барт­ли, по­это­му при­чи­ну от­ка­за я не помню. Но я не со­мне­ва­юсь, что ди­рек­тор был прав. Я уве­рен, что он был со мной от­кро­ве­нен, го­во­ря, что он взял бы мою пьесу, если бы она ему под­хо­ди­ла."

Эн­то­ни Трол­лоп, "Ав­то­био­гра­фия"

"— Да! Будем бе­се­до­вать. Мы го­во­ри­ли о ми­сте­ре Ба­з­за­рде. Это тайна, и при­том тайна ми­сте­ра Ба­з­за­рда, а не моя. Но ваше милое при­сут­ствие за моим сто­лом рас­по­ла­га­ет меня к от­кро­вен­но­сти, и я готов — под ве­ли­чай­шим сек­ре­том — до­ве­рить вам эту тайну. Как бы вы ду­ма­ли, что ми­стер Ба­з­за­рд сде­лал?

— Боже мой! — вос­клик­ну­ла Роза, вспом­нив о Джас­пе­ре и ближе при­дви­га­ясь к ми­сте­ру Грюд­жи­усу. — На­де­юсь, ни­че­го ужас­но­го?

— Он на­пи­сал пьесу, — мрач­ным ше­по­том ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус. — Тра­ге­дию.

У Розы, по-ви­ди­мо­му, от­лег­ло от серд­ца.

— И никто, — про­дол­жал ми­стер Грюд­жи­ус тем же тоном, — ни один ре­жис­сер, ни под каким видом, не же­ла­ет ее ста­вить."

Чарльз Дик­кенс, "Тайна Эдви­на Друда"

◊ ◊ ◊


Anthony Trollope
Caricature by Leslie "Spy" Ward
В

 1855-м году пи­са­те­лю Чарль­зу Дик­кен­су было 43 года, и на его ли­те­ра­тур­ном счету уже были такие снис­кав­шие все­об­щую лю­бовь ро­ма­ны, как "За­пис­ки Пик­викк­ско­го клуба", "Оли­вер Твист", "Мар­тин Чез­зл­вит", "Домби и сын", "Хо­лод­ный дом" и еще пол­дю­жи­ны дру­гих, не менее зна­ме­ни­тых. Дик­кенс был при­знан­ным ма­сте­ром ро­ма­на, и со­пер­ни­чать с ним мог разве что Уи­льям Тек­ке­рей, за семь лет до того по­да­рив­ший миру бли­ста­тель­ную "Яр­мар­ку тще­сла­вия".

Пи­са­те­лю Эн­то­ни Трол­ло­пу в 1855-м году было сорок лет, и он толь­ко что за­кон­чил свой пер­вый боль­шой роман "The Warden" — "Смот­ри­тель". Позд­нее в ав­то­био­гра­фии Трол­лоп при­зна­вал­ся, что "Смот­ри­тель" был не слиш­ком хо­ро­шо при­нят чи­та­ю­щей пуб­ли­кой, а кри­ти­ки так и во­об­ще за­кле­ва­ли ав­то­ра — как за невнят­ный сюжет, так и за огром­ное ко­ли­че­ство грам­ма­ти­че­ских оши­бок, при­сут­ству­ю­щее в тек­сте. За пять лет до того, в 1850-м, Эн­то­ни про­бо­вал свои силы в дра­ма­тур­гии, но его пьеса "Пре­крас­ная ко­кет­ка" так и не уви­де­ла сцены.

Тео­дор Алоис Ви­льям Бакли в 1855-м году пи­са­те­лем во­об­ще не был. Ве­ли­ко­леп­ный зна­ток ла­ты­ни и гре­че­ско­го, он за­ра­ба­ты­вал на жизнь пе­ре­во­да­ми ан­тич­ных ав­то­ров, из­ред­ка пуб­ли­ко­вал ста­тьи и за­мет­ки в жур­на­лах, стра­дал при­стра­сти­ем к опи­уму и ал­ко­го­лю, и водил зна­ком­ство с по­ло­ви­ной Лон­до­на, в том числе и с Дик­кен­сом. Но имен­но Бакли ока­зал­ся за­чин­щи­ком ли­те­ра­тур­но­го скан­да­ла, на два­дцать лет по­ссо­рив­ше­го Дик­кен­са и Трол­ло­па, скан­да­ла, от­го­лос­ки ко­то­ро­го мы можем услы­шать, читая "Смот­ри­те­ля" или "Тайну Эдви­на Друда".

Для ав­гу­стов­ско­го, от 1851 года, но­ме­ра жур­на­ла "До­маш­нее чте­ние", ко­то­рый тогда из­да­вал и ре­дак­ти­ро­вал Дик­кенс, Бакли на­пи­сал неболь­шое че­ты­рех­стра­нич­ное эссе, ско­рее даже рас­сказ, сюжет ко­то­ро­го обыг­ры­вал одну зло­бо­днев­ную ис­то­рию того вре­ме­ни, ак­тив­но об­суж­дав­шу­ю­ся в сто­лич­ной прес­се в на­ча­ле пя­ти­де­ся­тых годов — так на­зы­ва­е­мое "дело Уай­сто­на". Пре­по­доб­ный Ро­берт Уай­стон, ка­но­ник Ро­че­стер­ско­го ка­фед­раль­но­го со­бо­ра и ди­рек­тор мест­ной школы для маль­чи­ков Кингс-скул, за несколь­ко лет до того объ­явил на­сто­я­щую войну не толь­ко на­сто­я­те­лю со­бо­ра и про­че­му клиру, но даже соб­ствен­но­му епи­ско­пу и как бы не всей ан­гли­кан­ской церк­ви разом. При­чи­ной та­ко­го де­мар­ша по­слу­жи­ла во­пи­ю­щее (по мне­нию ка­но­ни­ка Уай­сто­на) ко­ры­сто­лю­бие цер­ков­но­го ру­ко­вод­ства и явная неспра­вед­ли­вость, про­яв­лен­ная кли­ром по от­но­ше­нию к уче­ни­кам под­опеч­ной ми­сте­ру Уай­сто­ну школы: сумма сти­пен­дии уча­щим­ся, со­став­ляв­шая пять фун­тов в год, не пе­ре­смат­ри­ва­лась уже лет две­сти, в то время как по­вы­шать соб­ствен­ные окла­ды свя­тые отцы не за­бы­ва­ли, уве­ли­чив их за тот же срок вде­ся­те­ро — более чем до ты­ся­чи фун­тов. Не встре­тив по­ни­ма­ния своих тре­бо­ва­ний ин­дек­си­ро­вать сти­пен­дии со­глас­но ин­фля­ции хотя бы до ше­сти­де­ся­ти фун­тов в год, пре­по­доб­ный Уай­стон на соб­ствен­ные день­ги издал са­ти­ри­че­ский пам­флет, би­чу­ю­щий по­ро­ки церк­ви, за ка­ко­вой про­сту­пок был уво­лен с поста ди­рек­то­ра, но по­ки­дать школу от­ка­зал­ся, два­жды по­да­вал в суд на от­цов-на­сто­я­те­лей, был вос­ста­нов­лен в долж­но­сти, опуб­ли­ко­вал еще один пам­флет, и снова был уво­лен... в общем, ис­то­рия эта была шум­ная и ши­ро­ко из­вест­ная. Тут надо еще учесть, что пре­по­доб­ный Уай­стон был близ­ко зна­ком с Дик­кен­сом, и сим­па­тии пи­са­те­ля все­це­ло были на сто­роне мя­теж­но­го ка­но­ни­ка.

Бакли на­звал своё тво­ре­ние "Ис­то­рия одной школы грам­ма­ти­ки" и, в до­воль­но бой­ком стиле, опи­сал в нём про­ти­во­сто­я­ние неко­е­го ди­рек­то­ра мо­на­стыр­ской школы ми­сте­ра Адоль­фу­са Твер­до­ло­ба (Hardhead) и ко­ры­сто­лю­би­вых иерар­хов мо­на­сты­ря Сан­та-Ко­ста-ди-Мон­га. Сюжет в общем по­вто­рял канву "дела Уай­сто­на", но по­да­вал всю ис­то­рию более как ку­рьёз в духе "Панча", а не как мо­раль­ную про­бле­му ли­це­мер­но­го от­но­ше­ния церк­ви к при­хо­жа­нам. Эссе на­чи­на­лось прямо на ти­туль­ной стра­ни­це вы­пус­ка жур­на­ла, и имя ре­дак­то­ра, Чарль­за Дик­кен­са, сто­я­щее свер­ху, легко можно было при­нять за имя ав­то­ра эссе, тем более, что под­пи­си под рас­ска­зом про­став­ле­но не было.

И имен­но в том же 1851-м году Эн­то­ни Трол­лоп (со­чи­нив­ший уже к тому вре­ме­ни пару по­ве­стей из ир­ланд­ской сель­ской жизни, не снис­кав­ших успе­ха у чи­та­те­лей и кри­ти­ки) при­шел к мысли в ос­но­ву сво­е­го но­во­го ро­ма­на по­ло­жить "дело Уай­сто­на". В своей "Ав­то­био­гра­фии" Трол­лоп утвер­ждал позд­нее, что к этой идее он при­шел под впе­чат­ле­ни­ем от по­се­ще­ния Ка­фед­раль­но­го со­бо­ра в Сол­с­бе­ри, но умал­чи­вал, была ли у него при этом с собой тет­рад­ка жур­на­ла "До­маш­нее чте­ние" с рас­ска­зом Бакли о ка­но­ни­ке Твер­до­ло­бе. Мне ка­жет­ся, что можно смело утвер­ждать, что была, по­сколь­ку имя для сво­е­го ро­ман­но­го ка­но­ни­ка Трол­лоп вы­брал, без со­мне­ния, ори­ен­ти­ру­ясь на имя героя Бакли: из пре­по­доб­но­го Адоль­фу­са Твер­до­ло­ба (Adolphus Hardhead) вышел пре­по­доб­ный Сеп­ти­мус Твер­динг (Septimus Harding).

Ме­стом дей­ствия сво­е­го ро­ма­на Эн­то­ни Трол­лоп на­зна­чил ста­рин­ный го­ро­док Бар­че­стер, в ко­то­ром легко уга­ды­вал­ся город Ро­че­стер (а не Сол­с­бе­ри, как можно было бы ожи­дать). И не муд­ре­но, ведь ка­но­ник Ро­берт Уай­стон, глав­ное дей­ству­ю­щее лицо "дела Уай­сто­на", про­ис­хо­дил имен­но из Ро­че­сте­ра: там на­хо­ди­лась и его школа Кингз-скул, и его место жи­тель­ства — тот самый дом на Минор Кэнон роу, в ко­то­ром через два­дцать лет Чарльз Дик­кенс по­се­лит сво­е­го уже ка­но­ни­ка, Сеп­ти­му­са Кри­спарк­ла.

Из ди­рек­то­ра мо­на­стыр­ской школы для маль­чи­ков пре­по­доб­ный Хар­динг пре­вра­тил­ся в смот­ри­те­ля Бар­че­стер­ской бо­га­дель­ни, места по­след­не­го жи­тель­ства для две­на­дца­ти пре­ста­ре­лых бед­ня­ков муж­ско­го пола. Ос­но­ван этот стар­че­ский приют был за много лет до того со­глас­но за­ве­ща­нию неко­е­го ми­ло­серд­но­го тор­гов­ца шер­стью ми­сте­ра Хи­ра­ма. К при­юту при­ла­гал­ся до­ста­точ­но об­шир­ный кусок паст­би­ща, до­хо­ды от сдачи ко­то­ро­го в арен­ду и долж­ны были, по ве­ле­нию ми­сте­ра Хи­ра­ма, обес­пе­чи­вать ста­ри­ков скром­ным по­со­би­ем в один шил­линг и че­ты­ре пенса в день — сумма, ко­то­рая, как и в "деле Уай­сто­на", не пе­ре­смат­ри­ва­лась сто­ле­ти­я­ми.

И даже это "бо­го­угод­ное за­ве­де­ние" на две­на­дцать пер­сон свя­зы­ва­ет роман более с Ро­че­сте­ром, чем с Сол­с­бе­ри — ведь имен­но в Ро­че­сте­ре на глав­ной го­род­ской улице стоит и по­ныне го­сти­ни­ца под на­зва­ни­ем "Шесть бед­ных пу­те­ше­ствен­ни­ков", в ко­то­рой, со­глас­но за­ве­ща­нию ми­сте­ра Уатта, тор­гов­ца и фи­лан­тро­па, умер­ше­го еще в 16-м веке, каж­дую ночь шесть бед­ня­ков могли найти крышу над го­ло­вой, а утром по­лу­чить зав­трак и че­ты­ре пенса на даль­ней­шую до­ро­гу. Чарльз Дик­кенс, кста­ти, уве­ко­ве­чил эту го­сти­ни­цу в по­ве­сти "Семь бед­ных пу­те­ше­ствен­ни­ков", до­ба­вив к шести по­сто­яль­цам седь­мо­го — са­мо­го себя, как рас­сказ­чи­ка.

За ми­нув­шие с конца шест­на­дца­то­го сто­ле­тия годы за­ве­щан­ный бо­га­дельне кусок паст­би­ща по­сте­пен­но стал окра­и­ной го­ро­да, был за­стро­ен кот­те­джа­ми, дома вы­год­но сда­ва­лись в арен­ду, от­че­го до­хо­ды рас­по­ря­ди­те­лей фонда Хи­ра­ма вы­рос­ли де­ся­ти­крат­но (так ка­но­ник Хар­динг по­лу­чал за свою си­не­ку­ру уже не сто фун­тов в год, как по­ла­га­лось бы по за­ве­ща­нию, а почти ты­ся­чу), но две­на­дцать бед­ных ста­ри­ков по-преж­не­му до­воль­ство­ва­лись лишь одним шил­лин­гом и че­ты­ре­мя пен­са­ми в день (плюс еще два пенса до­бав­лял им доб­ро­сер­деч­ный ка­но­ник из соб­ствен­но­го кар­ма­на). И пре­по­доб­ный Хар­динг не видел ни­че­го дур­но­го в том, чтобы по­лу­чать такие нема­лые день­ги за вполне но­ми­наль­ную ра­бо­ту, пока его вни­ма­ние на это не об­ра­ща­ет по­се­лив­ший­ся в Бар­че­сте­ре мо­ло­дой ре­фор­ма­тор (и, по­пут­но, жених его млад­шей до­че­ри) Джон Болд.

Дви­жи­мый юно­ше­ским мак­си­ма­лиз­мом, Джон Болд за­те­ва­ет су­деб­ный про­цесс про­тив сво­е­го бу­ду­ще­го тестя, при­чем при­вле­ка­ет к войне тя­же­лую ар­тил­ле­рию — пуб­ли­ку­ет в сто­лич­ной га­зе­те едкий фе­лье­тон, пол­ный дерз­ких на­па­док на по­пе­чи­те­лей бо­га­дель­ни, на­жи­ва­ю­щих­ся за счет ста­ри­ков. И тут мы можем уви­деть, как Трол­лоп в угоду сю­же­ту вы­во­ра­чи­ва­ет "дело Уай­сто­на" на­изнан­ку: если в жизни по­пран­ную спра­вед­ли­вость вос­ста­нав­ли­вал слу­жи­тель церк­ви, вос­ста­вая про­тив соб­ствен­но­го цер­ков­но­го на­чаль­ства (то есть, де­мон­стри­ро­вал явное сле­до­ва­ние Хри­сто­вым за­по­ве­дям), то в книге Трол­ло­па про­тив церк­ви и неспра­вед­ли­во­сти опол­ча­ет­ся ме­ща­нин Джон Болд, а кли­ри­ки и иерар­хи, об­ри­со­ван­ные в ро­мане с явной сим­па­ти­ей, вы­сту­па­ют ско­рее жерт­ва­ми его плохо про­ду­ман­ной граж­дан­ской ак­тив­но­сти. Си­ту­а­цию в книге спа­са­ет Эле­о­но­ра Хар­динг, млад­шая дочь ка­но­ни­ка, со­гла­сив­ша­я­ся стать женой Джона Болда в обмен на пре­кра­ще­ние им бо­е­вых дей­ствий. Су­деб­ная тяжба ан­ну­ли­ро­ва­на, но ка­но­ник Хар­динг, не чув­ствуя за собой более мо­раль­но­го права по­лу­чать ты­сяч­ное со­дер­жа­ние, от­ка­зы­ва­ет­ся от поста смот­ри­те­ля и, вы­брав для себя кро­хот­ный при­ход, уда­ля­ет­ся в про­вин­цию, слу­жить уже не в со­бо­ре, а чуть ли не в ча­совне — и этим тоже де­мон­стри­ру­ет сле­до­ва­ние за­по­ве­дям, но более Мар­ти­на Лю­те­ра, чем Хри­ста.

С его "ухо­дом в пу­сты­ню" две­на­дцать бед­ных ста­ри­ков оста­ют­ся, как и пре­жде, с шил­лин­гом и че­ты­ре­мя пен­са­ми в день (но уже без еже­днев­но­го двух­пен­со­ви­ка от ми­ло­стей ка­но­ни­ка) и горь­ко се­ту­ют на соб­ствен­ную алч­ность, за­ста­вив­шую их по­ве­рить обе­ща­ни­ям Джона Болда, про­ме­няв­ше­го борь­бу за спра­вед­ли­вость на брак с юной Эле­о­но­рой. И имен­но этот утра­чен­ный двух­пен­со­вик яс­ней­шим об­ра­зом де­мон­стри­ру­ет чи­та­те­лю по­зи­цию са­мо­го Трол­ло­па в "деле Уай­сто­на": по мне­нию пи­са­те­ля, спра­вед­ли­вость и бла­го­тво­ри­тель­ность долж­но оста­вить церк­ви, ме­ща­нам и граж­дан­ским ак­ти­ви­стам же лучше скон­цен­три­ро­вать­ся на делах мир­ских и се­мей­ных, а бед­ня­кам... тем сле­ду­ет до­воль­ство­вать­ся той ма­ло­стью, что им жа­лу­ют от щед­рот, в про­тив­ном слу­чае они по­те­ря­ют и по­след­нее.

Мо­же­те пред­ста­вить себе чув­ства пре­по­доб­но­го Ро­бер­та Уай­сто­на, про­чи­тав­ше­го (без со­мне­ния про­чи­тав­ше­го) роман Трол­ло­па, в ко­то­ром его гром­кий по­двиг во имя спра­вед­ли­во­сти к ближ­не­му и борь­ба с самим епи­ско­пом были про­ти­во­по­став­ле­ны ти­хо­му от­ка­зу ка­но­ни­ка Хар­дин­га всего лишь от пре­мии к зар­пла­те — по­ступ­ку, на ко­то­рый, ска­жем чест­но, в ре­аль­ной жизни сам про­то­тип ли­те­ра­тур­но­го героя не пошел; на­про­тив, Уай­стон твёр­до от­ка­зы­вал­ся уволь­нять­ся с ди­рек­тор­ско­го поста и "уда­лять­ся в пу­сты­ню", и даже за­те­ял два су­деб­ных раз­би­ра­тель­ства в целях вос­ста­нов­ле­ния на служ­бе. Да, хри­сти­ан­ское сми­ре­ние было чуждо ка­но­ни­ку Уай­сто­ну; кроме того он по­ла­гал, что пост ди­рек­то­ра школы даст ему боль­ше воз­мож­но­стей бо­роть­ся за спра­вед­ли­вость по от­но­ше­нию к уче­ни­кам (как уж он эту спра­вед­ли­вость по­ни­мал). Эн­то­ни Трол­лоп своей кни­гой почти урав­ни­вал слу­же­ние Богу со всего лишь от­ка­зом от слу­же­ния Мам­моне, да даже и это по­ка­зы­вал из­лиш­ним ис­клю­че­ни­ем; пре­по­доб­ный же Уай­стон, твёр­до стоя обе­и­ми но­га­ми на земле, делом до­ка­зы­вал свою хри­сти­ан­скую лю­бовь к ближ­не­му, бес­ком­про­мисс­но бро­сая вызов и Мам­моне, и ко­ры­сто­лю­би­вым слу­гам Гос­под­ним. Сло­вом, ро­че­стер­ский ка­но­ник не мог вос­при­нять роман "Смот­ри­тель" Эн­то­ни Трол­ло­па иначе, как ка­ри­ка­ту­ру на себя и своё "дело Уай­сто­на".

Но одной этой ка­ри­ка­ту­рой пи­са­тель Трол­лоп в ро­мане не огра­ни­чил­ся. Се­год­ня труд­но су­дить, чем еще, кроме про­фес­си­о­наль­ной за­ви­сти пи­са­те­ля-неудач­ни­ка к при­знан­ным мэт­рам ли­те­ра­ту­ры, ру­ко­вод­ство­вал­ся Трол­лоп, но на стра­ни­цах ро­ма­на он вывел еще две со­вер­шен­но не оправ­дан­ные сю­же­том па­ро­дии — на То­ма­са Кар­лай­ла и даже на са­мо­го Чарль­за Дик­кен­са. По­след­не­му было дано про­зви­ще Ми­стер По­пу­ляр­ный Сен­ти­мен­та­лист, и об­ри­со­ван он был эта­ким бой­ким щел­ко­пё­ром, ловко и к соб­ствен­ной вы­го­де иг­ра­ю­щим на чув­стви­тель­но­сти чи­та­те­лей, легко и без­дум­но стря­па­ю­щим сквер­но­го ка­че­ства ро­ма­ны, в ко­то­рых ре­аль­ная жизнь за­ме­не­на гро­тес­ком и пу­сты­ми вы­дум­ка­ми. Обида Трол­ло­па на го­но­ра­ры Дик­кен­са по­нят­на: при­быль са­мо­го пи­са­те­ля после пуб­ли­ка­ции ро­ма­на "Смот­ри­тель" со­ста­ви­ла немно­гим более де­вя­ти фун­тов, "бу­ма­го­ма­ра­ка" же Дик­кенс толь­ко за роман "Ни­ко­лас Никль­би" вы­ру­чил более де­ся­ти тысяч. Про­чие же пре­тен­зии Трол­ло­па на­по­ми­на­ли боль­ше жа­ло­бу на соб­ствен­ную без­вест­ность:

"В преж­ние вре­ме­на ве­ли­кие цели до­сти­га­лись ве­ли­ким тру­дом. Тя­же­лая за­да­ча борь­бы с по­ро­ка­ми по­буж­да­ла ре­фор­ма­то­ров брать­ся за дело, со­блю­дая при­ли­чия и кро­пот­ли­во под­би­рая ар­гу­мен­ты. На до­ка­за­тель­ства за­тра­чи­ва­лись годы, и фи­ло­соф­ские изыс­ка­ния со­став­ля­ли собой фо­ли­ан­ты, ко­то­рые пи­са­лись всю жизнь, но и чи­та­лись потом целую веч­ность. Се­год­ня мы по­лу­ча­ем всё то же быст­рее и легче: на­смеш­ки ока­зы­ва­ют­ся убе­ди­тель­нее ар­гу­мен­та, мни­мые стра­да­ния тро­га­ют более, чем ис­тин­ные скор­би, и пуб­ли­ка­ция ро­ма­нов еже­ме­сяч­ны­ми вы­пус­ка­ми про­слав­ля­ет ав­то­ра быст­рее, чем пе­ча­та­ние книг. Если мир дол­жен быть усо­вер­шен­ство­ван, то ра­бо­та будет про­ве­де­на по шил­лин­гу за вы­пуск.

Из таких ре­фор­ма­то­ров ми­стер По­пу­ляр­ный Сен­ти­мен­та­лист яв­ля­ет­ся наи­луч­шим. Неве­ро­ят­но, как часто прак­ти­ко­вал­ся он в этом зле: по­жа­луй, ему скоро уже не хва­тит сю­же­тов, и когда он, стре­мясь удо­воль­ство­вать ра­бо­чие клас­сы, разо­льёт всё своё горь­кое пиво по оди­на­ко­во­го раз­ме­ра бу­тыл­кам, ему про­сто будет нечем даль­ше за­нять­ся. Без­услов­но, ми­стер Сен­ти­мен­та­лист силён как пи­са­тель и, ве­ро­ят­но, силён в той же пре­вос­ход­ной сте­пе­ни, в какой его хо­ро­шие бед­ня­ки так хо­ро­ши; его до­стиг­шие до­стат­ка тру­дом бо­га­чи так же­сто­ко­серд­ны; и его по-на­сто­я­ще­му чест­ные люди так чрез­мер­но чест­ны. Охи-вздо­хи в наши дни в по­чё­те, если их пра­виль­но сер­ви­ро­вать. Бла­го­род­ные ари­сто­крат­ки нынче не в чести, пусть они и яв­ля­ют вся­че­ские доб­ро­де­те­ли, а вот об­раз­цо­вый кре­стья­нин или без­упреч­ный ре­мес­лен­ник могут бол­тать в сти­ли­сти­ке ге­ро­инь мис­сис Рэт­клифф, и все будут го­то­вы их слу­шать. Од­на­ко, мне ду­ма­ет­ся, пер­со­на­жи вто­ро­го плана более при­вле­ка­тель­ны для са­мо­го ми­сте­ра Сен­ти­мен­та­ли­ста. Если его герои и ге­ро­и­ни, я боюсь, слиш­ком хо­дуль­ны, то его вспо­мо­га­тель­ные пер­со­на­жи на­столь­ко жиз­нен­ны, что их как будто можно встре­тить на улице: они ходят и го­во­рят, как то де­ла­ют обыч­ные муж­чи­ны и жен­щи­ны, и живут среди нас своею гре­му­чей, живой жиз­нью — да, живут, и будут жить, пока, может быть, даже и на­зва­ния их про­фес­сий не за­бу­дут­ся, и Бак­кет и мис­сис Гамп не ста­нут для нас един­ствен­ны­ми обо­зна­че­ни­я­ми по­ли­цей­ско­го ин­спек­то­ра или при­хо­дя­щей мед­сест­ры."

И далее Трол­лоп па­ро­ди­ро­вал ма­не­ру пись­ма Дик­кен­са, по­ка­зы­вая как ми­стер По­пу­ляр­ный Сен­ти­мен­та­лист из ти­хо­го, лю­бя­ще­го му­зы­ку ста­рич­ка-ка­но­ни­ка лепит вто­ро­го Феджи­на — в стоп­тан­ных туф­лях без зад­ни­ков, с бо­ро­дав­кой на мя­си­стом носу, сгорб­лен­но­го, жад­но­го, но при том жи­ву­ще­го в по­каз­ной рос­ко­ши и пре­да­ю­ще­го­ся из­ли­ше­ствам за счет уми­ра­ю­щих с го­ло­да бед­ня­ков, на­сель­ни­ков бо­га­дель­ни. В этом гро­тес­ке Трол­лоп яв­ля­ет нам клас­си­че­ский приём де­ма­го­га: сна­ча­ла кри­ти­кан сам вы­ду­мы­ва­ет ка­кую-ни­будь мер­зость, потом при­пи­сы­ва­ет честь её тво­ре­ния оп­по­нен­ту, а потом сам же сты­дит его за свою соб­ствен­ную вы­дум­ку и на пуб­ли­ку ужа­са­ет­ся без­нрав­ствен­но­сти про­тив­ной сто­ро­ны. От­ве­тить на такие на­пад­ки чрез­вы­чай­но труд­но, так как любое про­яв­ле­ние спра­вед­ли­во­го него­до­ва­ния будет вос­при­ня­то как по­пыт­ка оправ­дать соб­ствен­ные оче­вид­ные грехи и как оче­ред­ное под­твер­жде­ние глу­би­ны мо­раль­но­го па­де­ния обо­лган­но­го врага.

По­это­му, Дик­кенс по­сту­пил мудро — он сде­лал вид, что с вы­со­ты сво­е­го ав­то­ри­те­та про­сто не за­ме­тил ни ло­бо­вой кри­ти­ки, ни дву­смыс­лен­ных ком­пли­мен­тов пи­са­тель­ско­му ма­стер­ству, ко­то­ры­ми Трол­лоп сдоб­рил свою па­ро­дию — так не за­ме­ча­ет брех­ли­вую со­ба­ку иду­щий тя­же­лой по­сту­пью слон. Но ведь слоны неда­ром сла­вят­ся своей фе­но­ме­наль­ной па­мя­тью; так и Дик­кенс — не от­ве­тив на выпад сразу, он не забыл его. Дик­кенс от­ве­тил вы­скоч­ке через пят­на­дцать лет, и от­ве­тил так, как и по­ла­га­ет­ся пи­са­те­лю — кни­гой.

За эти пят­на­дцать лет, с 1855-го по 1870-й годы, Трол­лоп, дей­стви­тель­но, про­бил­ся в пер­вые ряды пи­са­те­лей, опуб­ли­ко­вав де­ся­ток ро­ма­нов и два де­сят­ка тво­ре­ний по­мень­ше: его "Смот­ри­тель" рас­тя­нул­ся в целую "Бар­че­стер­скую хро­ни­ку", по­вест­ву­ю­щую о жизни бла­го­род­ных ари­сто­кра­ток и доб­ро­де­тель­ных свя­щен­ни­ков, и в этой нише Трол­лоп даже нашел сво­е­го бла­го­дар­но­го и лю­бя­ще­го чи­та­те­ля. Хотя его вто­рая по­пыт­ка со­чи­нить пьесу и оста­лась неуспеш­ной, по­сте­пен­но Трол­лоп на­ра­бо­тал пи­са­тель­ское ма­стер­ство, хотя до быст­ро­ты, лёг­ко­сти и точ­но­сти пера Дик­кен­са Трол­ло­пу было так же да­ле­ко, как и в на­ча­ле ка­рье­ры — ве­ли­кий пи­са­тель ведь тоже со­вер­шен­ство­вал­ся. И всё это время Дик­кенс, без со­мне­ния, сле­дил за вос­хож­де­ни­ем Трол­ло­па на пи­са­тель­ский Олимп, где уже де­ся­ти­ле­тия еди­но­лич­но царил сам Чарльз Дик­кенс. И вот когда до вер­ши­ны кон­ку­рен­ту оста­ва­лось рукой по­дать, тогда Дик­кенс и по­счи­тал, что на­ста­ла пора щелч­ком по носу сбро­сить за­знай­ку с олим­пий­ских высот туда, где ему и было по­ло­жен­ное место — к са­мо­му под­но­жию дик­кен­сов­ско­го трона.

Для своей новой (и ока­зав­шей­ся по­след­ней) книги Дик­кенс взял ис­то­рию того же са­мо­го мя­теж­но­го ка­но­ни­ка, ко­то­рую в "Смот­ри­те­ле" уже по­пы­тал­ся жи­во­пи­сать Трол­лоп, взял Ро­бер­та Уай­сто­на — благо лич­ное зна­ком­ство с пусть и по­ста­рев­шим, но всё еще таким же энер­гич­ным пре­по­доб­ным из Ро­че­сте­ра поз­во­ля­ло Дик­кен­су со­здать го­раз­до более живой и за­по­ми­на­ю­щий­ся образ, неже­ли блед­ный пер­со­наж Трол­ло­па ка­но­ник Сеп­ти­мус Хар­динг. Чтобы Эн­то­ни Трол­лоп сразу же за­ме­тил выпад, Дик­кенс взял для сво­е­го ка­но­ни­ка то же самое трол­ло­пов­ское ред­чай­шее (и чрез­мер­но, на мой взгляд, ис­кус­ствен­ное) имя – Сеп­ти­мус, а "го­во­ря­щая" фа­ми­лия Кри­спаркл при­зва­на была сви­де­тель­ство­вать на­ли­чие в новом герое под­лин­ной "Бо­жьей искры". И если Трол­лоп на­звал сво­е­го героя Сеп­ти­му­сом, "седь­мым", со­вер­шен­но се­рьёз­но, то Дик­кенс в своей книге с иро­ни­ей "объ­яс­нил" выбор та­ко­го ред­ко­го имени смер­тью во мла­ден­че­стве ше­сте­рых его стар­ших бра­тьев. По­и­стине, можно по­ду­мать, что у мис­сис Кри­спаркл за­кон­чи­лись все имена для но­во­рож­ден­ных!

Пре­ем­ствен­ность имён ка­но­ни­ков у Бакли, Трол­ло­па и Дик­кен­са оче­вид­на: Adolphus Hardhead — Septimus Harding — Septimus Crisparkle.

Таким об­ра­зом Дик­кенс ма­стер­ски даёт ответ на трол­ло­пов­скую сен­тен­цию на­счет хо­дуль­но­сти дик­кен­сов­ских глав­ных ге­ро­ев: он берёт глав­но­го героя ро­ма­на у са­мо­го Трол­ло­па и мно­го­крат­но улуч­ша­ет его, ожив­ляя пер­со­наж со всей силой сво­е­го гения. Да, глав­ный герой ро­ма­на "Тайна Эдви­на Друда" — это ка­но­ник Кри­спаркл, имен­но его по­двиг, его про­ти­во­сто­я­ние и На­сто­я­те­лю, и глав­но­му фи­лан­тро­пу Сла­сти­г­ро­ху, его борь­ба за душу и честь Невил­ла Ланд­лес­са и фор­ми­ру­ют глав­ный, мо­ра­ли­зу­ю­щий сюжет ро­ма­на. А как же Джас­пер, спро­сит чи­та­тель, разве не он глав­ный герой книги? Да, и Джас­пер тоже глав­ный герой, точ­нее — его по­ло­ви­на, по­сколь­ку Кри­спаркл и Джас­пер, как Дже­кил и Хайд, как Инь и Янь, в сумме и со­став­ля­ют ос­нов­но­го пер­со­на­жа книги, а все осталь­ные дей­ству­ю­щие лица яв­ля­ют­ся лишь фоном для них, ге­ро­я­ми вто­ро­го плана (разо­брать этот во­прос по­дроб­нее я пла­ни­рую в сле­ду­ю­щем эссе).

Па­ро­дия обыч­но при­ни­жа­ет, опош­ля­ет ори­ги­нал, вы­сме­и­ва­ет его, тем самым де­са­кра­ли­зуя. Но под­лин­ный ма­стер может до­стичь даже боль­ше­го эф­фек­та, не при­ни­жая, а улуч­шая объ­ект па­ро­дии — по­ка­зы­вая, каким он мог бы стать, если бы того поз­во­лил та­лант ав­то­ра; тогда ори­ги­нал сам ста­но­вит­ся па­ро­ди­ей на себя, пред­ста­ёт перед чи­та­те­лем (и па­ро­ди­ру­е­мым ав­то­ром) в ис­тин­ном и весь­ма непри­гляд­ном свете. Па­ро­дия Дик­кен­са как раз та­ко­го, осо­бо­го сорта.

Срав­ни­те эти два от­рыв­ка: пер­вый — из "Смот­ри­те­ля" Трол­ло­па...

"Пре­по­доб­ный Сеп­ти­мус Хар­динг был при­ход­ским свя­щен­ни­ком и уже как несколь­ко лет слу­жил в Ка­фед­раль­ном со­бо­ре го­ро­да... ска­жем, Бар­че­сте­ра. Если бы мы на­зва­ли Уэллс, или Сол­с­бе­ри, Эк­се­тер, Хе­ре­форд или Гло­стер, то можно было бы за­по­до­зрить, что мы имеем в виду ко­го-ни­будь пер­со­наль­но; и так как эта ис­то­рия будет по­вест­во­вать о цер­ков­ных са­нов­ни­ках го­ро­да, то мы долж­ны по­за­бо­тить­ся, чтобы ни­ка­кая опре­де­лен­ная пер­со­на не была за­де­та по­до­зре­ни­ем. Да­вай­те пред­по­ло­жим, что Бар­че­стер — это тихий го­ро­док в За­пад­ной Ан­глии, более при­ме­ча­тель­ный кра­со­той сво­е­го со­бо­ра и древ­но­стью па­мят­ни­ков, чем любым ком­мер­че­ским про­цве­та­ни­ем; что на за­пад­ном конце го­ро­да воз­вы­ша­ет­ся собор, и ари­сто­кра­ти­ей бар­че­сте­ра яв­ля­ют­ся епи­скоп, на­сто­я­тель и ка­но­ни­ки, а так же их ува­жа­е­мые жены и до­че­ри."

... и вто­рой — из "тайны Эдви­на Друда":

"По неко­то­рым при­чи­нам, ко­то­рые ста­нут ясны из даль­ней­ше­го, мне при­дет­ся дать этому го­род­ку со ста­рин­ным со­бо­ром вы­мыш­лен­ное на­зва­ние. Пусть это будет хотя бы Клой­стерг­эм. Го­ро­док этот очень древ­ний, и, воз­мож­но, уже дру­и­ды знали его под ка­ким-то, ныне за­бы­тым, име­нем; рим­ляне дали ему дру­гое, саксы тре­тье, нор­манд­цы чет­вер­тое; так что одним на­зва­ни­ем боль­ше или мень­ше не со­ста­вит раз­ни­цы для его пыль­ных ле­то­пи­сей.

Да, ста­рин­ный го­ро­док этот Клой­стерг­эм, и со­всем непод­хо­дя­щее место для тех, кого вле­чет к себе шум­ный свет. Тихий го­ро­док, слов­но бы нежи­вой, весь про­пи­тан­ный за­па­хом сы­ро­сти и пле­се­ни, ис­хо­дя­щим от скле­пов в под­зе­ме­льях под со­бо­ром; да и по всему го­ро­ду то тут, то там вид­не­ют­ся следы древ­них мо­на­стыр­ских могил; так что клой­стерг­эм­ские ре­бя­тиш­ки раз­во­дят са­ди­ки на остан­ках аб­ба­тов и аб­ба­тис и лепят пи­рож­ки из праха мо­на­хов и мо­на­хинь, а па­харь на ближ­нем поле ока­зы­ва­ет го­су­дар­ствен­ным каз­на­че­ям, епи­ско­пам и ар­хи­епи­ско­пам те же знаки вни­ма­ния, какие лю­до­ед в дет­ской сказ­ке на­ме­ре­вал­ся ока­зать сво­е­му незва­но­му гостю — а имен­но: «Смо­лоть на муку его кости и хлеба себе на­печь»."

Не ка­жет­ся ли вам, что это один и тот же текст, толь­ко пер­вый ва­ри­ант на­пи­сан уче­ни­ком, а вто­рой — учи­те­лем, ма­сте­ром, что пер­вый на­пи­сан ре­мес­лен­ни­ком, а вто­рой — по­этом, и пре­от­лич­ным? Что в блес­ке вто­ро­го ва­ри­ан­та пер­вый блек­нет и об­ра­ща­ет­ся в па­ро­дию на са­мо­го себя?

Еще один при­мер: сна­ча­ла Эн­то­ни Трол­лоп...

"Чай по­да­вал­ся самый луч­ший, кофе был очень чер­ным, масло очень жир­ным; там были и сухие тосты, и тосты с мас­лом, кексы и блины; го­ря­чий хлеб и остыв­ший, белый хлеб и чер­ный, до­маш­ний хлеб и хлеб из пе­кар­ни, хлеб пше­нич­ный и хлеб ов­ся­ной, и если су­ще­ству­ют ка­кие-то хлеба, от­лич­ные от пе­ре­чис­лен­ных, то и они при­сут­ство­ва­ли тоже; там были яйца в сал­фет­ках и хру­стя­щие лом­ти­ки бе­ко­на под се­реб­рян­ной крыш­кой; и там были ма­лень­кие рыбки в ма­лень­кой ко­роб­ке, и за­пе­чен­ные почки, по­до­гре­ва­е­мые на пару от пол­но­го го­ря­чей воды блюда, ко­то­рое, кста­ти ска­зать, раз­ме­ща­лось воз­мож­но ближе к та­рел­ке на­ше­го до­стой­но­го ар­хи­ди­а­ко­на. Сверх этого на бе­ло­снеж­ной сал­фет­ке. воз­ло­жен­ной на сер­вант, по­ко­и­лась огром­ная вет­чи­на и огром­ная вы­рез­ка; по­след­нюю по­да­ва­ли на обе­ден­ный стол на­ка­нуне ве­че­ром."

... а затем Чарльз Дик­кенс:

"Это был уди­ви­тель­ный буфет, до­стой­ный Клой­стерг­э­ма и Дома млад­ше­го ка­но­ни­ка. Со стены над ним взи­рал на вас порт­рет Ген­де­ля в за­ви­том па­ри­ке, с мно­го­зна­чи­тель­ной улыб­кой на устах и с вдох­но­вен­ным взо­ром, как бы го­во­рив­ши­ми, что уж ему-то хо­ро­шо из­вест­но со­дер­жи­мое этого бу­фе­та и он су­ме­ет все за­клю­чен­ные в нем гар­мо­нии со­че­тать в одну ве­ли­ко­леп­ную фугу. Это был не ка­кой-ни­будь за­уряд­ный буфет с про­стец­ки­ми створ­ка­ми на пет­лях, ко­то­рые, рас­пах­нув­шись, от­кры­ва­ют все сразу, без вся­кой по­сте­пен­но­сти. Нет, в этом за­ме­ча­тель­ном бу­фе­те за­мо­чек на­хо­дил­ся на самой се­ре­дине — там, где смы­ка­лись по го­ри­зон­та­ли две раз­движ­ные двер­цы. Для того чтобы про­ник­нуть в верх­нее от­де­ле­ние, надо было верх­нюю двер­цу сдви­нуть вниз (об­ле­кая, таким об­ра­зом, ниж­нее от­де­ле­ние в двой­ную тайну), и тогда вашим гла­зам пред­ста­ва­ли глу­бо­кие полки и на них гор­шоч­ки с пи­ку­ля­ми, банки с ва­ре­ньем, же­стя­ные ко­ро­боч­ки, ящич­ки с пря­но­стя­ми и белые с синим эк­зо­ти­че­ско­го вида со­су­ды — аро­мат­ные вме­сти­ли­ща им­би­ря и ма­ри­но­ван­ных та­ма­рин­дов. На жи­во­те у каж­до­го из этих бла­го­душ­ных оби­та­те­лей бу­фе­та было на­пи­са­но его имя. Пи­ку­ли, все в яр­ко-ко­рич­не­вых за­стег­ну­тых до­вер­ху дву­борт­ных сюр­ту­ках, а в ниж­ней своей части об­ле­чен­ные в более скром­ные, жел­то­ва­тые или тем­но-се­рые тона, оса­ни­сто от­ре­ко­мен­до­вы­ва­лись пе­чат­ны­ми бук­ва­ми как «Грец­кий орех», «Кор­ни­шо­ны», «Ка­пу­ста», «Го­лов­ки лука», «Цвет­ная ка­пу­ста», «Смесь» и про­чие члены этой знат­ной фа­ми­лии. Ва­ре­нье, более жен­ствен­ное по при­ро­де, о чем сви­де­тель­ство­ва­ли укра­шав­шие его па­пи­льот­ки, кал­ли­гра­фи­че­ским жен­ским по­чер­ком, как бы неж­ным го­лос­ком, со­об­ща­ло свои раз­но­об­раз­ные имена: «Ма­ли­на», «Кры­жов­ник», «Аб­ри­ко­сы», «Сливы», «Терен», «Яб­ло­ки» и «Пер­си­ки». Если за­дер­нуть за­на­вес за этими оча­ро­ва­тель­ни­ца­ми и сдви­нуть вверх ниж­нюю двер­цу, об­на­ру­жи­ва­лись апель­си­ны, в со­про­вож­де­нии со­лид­ных раз­ме­ров ла­ки­ро­ван­ной са­хар­ни­цы, дол­жен­ству­ю­щей смяг­чить их кис­ло­ту, если бы они ока­за­лись незре­лы­ми. Далее сле­до­ва­ла при­двор­ная свита этих цар­ствен­ных особ — до­маш­нее пе­че­нье, со­лид­ный ло­моть кекса с изю­мом и строй­ные, удли­нен­ной формы, биск­ви­ты, так на­зы­ва­е­мые «дам­ские паль­чи­ки», кои над­ле­жа­ло це­ло­вать, пред­ва­ри­тель­но оку­нув их в слад­кое вино. В самом низу, под мас­сив­ным свин­цо­вым сво­дом, хра­ни­лись вина и раз­лич­ные на­стой­ки; от­сю­да ис­хо­дил вкрад­чи­вый ше­по­ток: «Апель­си­но­вая», «Ли­мон­ная», «Мин­даль­ная», «Тмин­ная». В за­клю­че­ние надо ска­зать, что этот ред­кост­ный буфет — всем бу­фе­там буфет, ко­роль среди бу­фе­тов — имел еще одну при­ме­ча­тель­ную осо­бен­ность: год за годом реяли во­круг него гу­дя­щие от­го­лос­ки ор­га­на и со­бор­ных ко­ло­ко­лов; он был про­ни­зан ими; и эти му­зы­каль­ные пчелы су­ме­ли, долж­но быть, из­влечь сво­е­го рода ду­хов­ный мед из всего, что в нем хра­ни­лось; ибо давно уже было за­ме­че­но, что если ко­му-ни­будь слу­ча­лось ныр­нуть в этот буфет (по­гру­жая в него го­ло­ву, плечи и локти, как того тре­бо­ва­ла глу­би­на полок), то вы­ны­ри­вал он на свет божий все­гда с необык­но­вен­но слад­ким лицом, слов­но с ним со­вер­ши­лось некое са­хар­ное пре­об­ра­же­ние."

Не прав­да ли, пер­вое на­по­ми­на­ет более ра­зу­чи­ва­е­мую на пи­а­ни­но гамму, в то время как вто­рое — ту самую упо­мя­ну­тую выше "ве­ли­ко­леп­ную фугу", до­стой­ную гения Бет­хо­ве­на или Ген­де­ля? Что ми­стер По­пу­ляр­ный Сен­ти­мен­та­лист, дей­стви­тель­но, силён как пи­са­тель, силён в той же пре­вос­ход­ной сте­пе­ни, в ко­то­рой Эн­то­ни Трол­лоп вто­ри­чен и ску­чен? Что у Чарль­за Дик­кен­са в ми­зин­це та­лан­та боль­ше, чем во всём Трол­ло­пе, вме­сте с его бо­ро­дой и всею раз­лив­шей­ся жел­чью?

Как вы там из­во­ли­ли на­пи­сать, ми­стер Трол­лоп? "Его пер­со­на­жи вто­ро­го плана жиз­нен­ны на­столь­ко, что их, ка­жет­ся, можно встре­тить на улице"? А что вы ска­же­те, если в каж­до­го героя вто­ро­го плана будет до­бав­ле­но немно­жеч­ко от вас, Эн­то­ни Трол­ло­па лично? Узна­е­те ли вы себя, на­при­мер, в ми­сте­ре Топе, "глав­ном жез­ло­но­сце и стар­шем смот­ри­те­ле со­бо­ра, при­вык­шем важ­ни­чать перед ту­ри­ста­ми, ко­то­ры­ми он по долгу служ­бы ру­ко­во­дит при осмот­ре церк­ви"? Но ми­стер Топ-Трол­лоп, это же так оче­вид­но!

"[В ро­мане "Смот­ри­тель"] мой стиль языка был хорош, хотя из-за самой непро­сти­тель­ной моей бес­печ­но­сти ан­глий­ская грам­ма­ти­ка весь­ма часто была неудо­вле­тво­ри­тель­на."

Эн­то­ни Трол­лоп, "Ав­то­био­гра­фия"

"— Да, ваше пре­по­до­бие. [Джас­пер] стал вдруг не в себе…

— Надо го­во­рить «ему стало не по себе», Топ. А «стал не в себе» это не по-ан­глий­ски, это неудоб­но — перед на­сто­я­те­лем, — вме­ши­ва­ет­ся более мо­ло­дой из двоих гра­чей тоном упре­ка, как бы желая ска­зать: «Можно де­лать грам­ма­ти­че­ские ошиб­ки в раз­го­во­ре с ми­ря­на­ми или с млад­шим ду­хо­вен­ством, но не с на­сто­я­те­лем».

Ми­стер Топ, [...] встре­ча­ет ад­ре­со­ван­ную ему по­прав­ку вы­со­ко­мер­ным мол­ча­ни­ем."

Может, ми­сте­ру То­пу-Трол­ло­пу про­сто нече­го воз­ра­зить? Дей­стви­тель­но, стыд­ная си­ту­а­ция, когда пер­со­наж тво­е­го же ро­ма­на, ка­но­ник Сеп­ти­мус, упре­ка­ет тебя, ав­то­ра, в недо­ста­точ­ном вла­де­нии род­ным язы­ком! И ведь какая тон­кая на­смеш­ка со сто­ро­ны Дик­кен­са! Её не пой­мёт ни один че­ло­век кроме того, кому она и пред­на­зна­ча­ет­ся — кроме Эн­то­ни Трол­ло­па!

А узна­ет ли себя Эн­то­ни Трол­лоп в Эн­то­ни (Тони-Сто­уни) Дердл­се?

— Когда вы по­до­шли, сэр, я раз­мыш­лял по­сре­ди своих тво­ре­ний, как по…пу…пу­де­ляр­ный автор. Вот тут ваш соб­ствен­ный зять, — Дердлс де­ла­ет ши­ро­кий жест, как бы пред­став­ляя Джас­пе­ру об­не­сен­ный огра­дой сар­ко­фаг, белый и хо­лод­ный в лун­ном свете. — Мис­сис Сапси, — про­дол­жа­ет он с же­стом в сто­ро­ну скле­па этой пре­дан­ной су­пру­ги. — По­кой­ный на­сто­я­тель, — ука­зуя на раз­би­тую ко­лон­ну над пра­хом этого пре­по­доб­но­го джентль­ме­на. — Без­вре­мен­но усоп­ший на­ло­го­вый ин­спек­тор, — про­сти­рая руку к вазе со сви­са­ю­щим с нее по­ло­тен­цем, во­дру­жен­ной на пье­де­стал, силь­но на­по­ми­на­ю­щий кусок мыла. — Неза­бвен­ной па­мя­ти кон­ди­тер­ские то­ва­ры и сдоб­ные из­де­лия, — пред­став­ляя сво­е­му со­бе­сед­ни­ку серую мо­гиль­ную плиту. — Все в це­ло­сти и со­хран­но­сти, сэр, и все Дердл­со­ва ра­бо­та. Ну а раз­ная там шу­ше­ра, у кого вме­сто над­гро­бья толь­ко земля да ко­лю­чий ку­стар­ник, про тех и по­ми­нать не стоит. Жал­кий сброд, и скоро будут за­бы­ты.

Эн­то­ни Дердлс, ми­стер Пу­де­ляр­ный Автор, тво­ря­щий ис­клю­чи­тель­но про "доб­ро­де­тель­ную ари­сто­кра­тию", и пре­зи­ра­ю­щий "кре­стьян и ре­мес­лен­ни­ков", этот жал­кий сброд, у ко­то­ро­го и по­ря­доч­но­го над­гро­бия-то не име­ет­ся. Нет ли тут ка­ри­ка­ту­ры на дру­го­го "пу­де­ляр­но­го ав­то­ра", ко­то­ро­го после каж­до­го но­во­го ро­ма­на тоже за­бра­сы­ва­ет кам­ня­ми га­зет­ная кри­ти­ка?

Или — и это самый оче­вид­ный при­мер! — за­ме­тит ли Эн­то­ни Трол­лоп явные па­рал­ле­ли между со­бы­ти­я­ми соб­ствен­ной жизни и "ли­те­ра­тур­ной ка­рье­рой" клер­ка из Степл-Ин­на ми­сте­ра Ба­з­за­рда? Юный Трол­лоп, как из­вест­но, про­ис­хо­дил из семьи ра­зо­рив­ше­го­ся лон­дон­ско­го стряп­че­го, ре­шив­ше­го по­пра­вить свои фи­нан­сы в де­ревне, став арен­да­то­ром так на­зы­ва­е­мой об­раз­цо­вой фермы. Но и на сель­ско­хо­зяй­ствен­ной ниве Трол­ло­па-стар­ше­го пре­сле­до­ва­ли неуда­чи, семья жила впро­го­лодь, и юный Эн­то­ни вы­нуж­ден был за­ра­ба­ты­вать на жизнь, тру­дясь клер­ком в поч­то­вой кон­то­ре. Как ска­за­но в Ви­ки­пе­дии, "на этой без­ра­дост­ной и угне­та­ю­щей твор­че­скую лич­ность служ­бе он про­вел семь лет." Не на­по­ми­на­ет ли нам эта фраза о Ба­з­за­рде?

— А как слу­чи­лось, что вы стали его хо­зя­и­ном? — спро­си­ла Роза.

— За­кон­ный во­прос, — ска­зал ми­стер Грюд­жи­ус. — Да! По­бе­се­ду­ем, моя до­ро­гая. Дело в том, что у ми­сте­ра Ба­з­за­рда есть отец, фер­мер в Нор­фол­ке, и если бы он хоть на миг за­по­до­зрил, что его сын на­пи­сал пьесу, он немед­лен­но на­бро­сил­ся бы на него с ви­ла­ми, цепом и про­чи­ми сель­ско­хо­зяй­ствен­ны­ми ору­ди­я­ми, при­год­ны­ми для на­па­де­ния. По­это­му, когда ми­стер Ба­з­за­рд вно­сил за отца аренд­ную плату (я со­би­раю аренд­ную плату в этом по­ме­стье), он от­крыл мне свою тайну и до­ба­вил, что на­ме­рен сле­до­вать ве­ле­ни­ям сво­е­го гения и об­речь себя на го­лод­ную смерть, а он не со­здан для этого. [...] Я хотел ска­зать, что он очень остро чув­ству­ет свое уни­же­ние.

Сле­ду­ю­щая фраза при­над­ле­жит Трол­ло­пу, но могла бы быть взята и из днев­ни­ка Ба­з­за­рда:

Сам образ моей жизни был неудо­вле­тво­ри­те­лен. Я нена­ви­дел офис. Я нена­ви­дел свою ра­бо­ту. Более всего я нена­ви­дел свою празд­ность. Я часто го­во­рил себе с той поры, как окон­чил школу, что толь­ко един­ствен­ная ка­рье­ра в жизни до­ступ­на мне — это стать пи­са­те­лем, а един­ствен­ный спо­соб со­чи­ни­тель­ства, при­вле­кав­ший меня, был — со­чи­нять ро­ма­ны.

Что ж, с тех пор, как умер "Стр­эт­форд­ский Бард", со­чи­ни­тель­ство в Ан­глии — это вер­ный спо­соб и обес­пе­чить себя ма­те­ри­аль­но, и на­веч­но остать­ся в бла­го­дар­ной па­мя­ти по­том­ков. Клерк Ба­з­за­рд, "тем­но­во­ло­сый че­ло­век лет трид­ца­ти, [...] мрач­ная лич­ность с нече­са­ной ше­ве­лю­рой", желая про­сла­вить­ся, со­чи­нил (уж на­вер­ня­ка в при­сут­ствен­ные часы) пьесу под на­зва­ни­ем "Тер­нии забот" (The Thorn of Anx­i­ety) — пьесу, ко­то­рую ни один ре­жис­сер, ни под каким видом не по­же­лал по­ста­вить на сцене. Клерк Трол­лоп, ко­то­ро­му в 1842-м году был тоже около трид­ца­ти лет, во время дли­тель­ных слу­жеб­ных ко­ман­ди­ро­вок со­чи­нил свой пер­вый роман — "Мак­дер­мо­ты из Бел­ли­к­ло­ра­на" — роман, ко­то­рый, по сло­вам Са­зер­лен­да, "стал пол­ным про­ва­лом у чи­та­ю­щей пуб­ли­ки." Чтобы сде­лать своё намек еще более от­чет­ли­вым, Дик­кенс обыг­рал в на­зва­нии ба­з­за­рдов­ской пьесы за­гла­вие од­но­го из позд­них ро­ма­нов Трол­ло­па "Док­тор Тер­ний" (Doctor Thorne).

То есть, мы видим, что Дик­кенс писал свой роман для ши­ро­кой пуб­ли­ки, но плюс еще для од­но­го че­ло­ве­ка: для кол­ле­ги по ре­ме­с­лу Эн­то­ни Трол­ло­па, писал с целью пре­по­дать ему урок. И Трол­лоп, по­хо­же, этот урок рас­по­знал и хо­ро­шо вы­учил, хотя учеба ему и не по­нра­ви­лась. При­ве­дем в за­клю­че­ние боль­шой от­ры­вок из "Ав­то­био­гра­фии" Трол­ло­па 1883 года, от­ры­вок, в ко­то­ром он спол­на отыг­ры­ва­ет­ся на по­кой­ном пи­са­те­ле:

Не может быть ни­ка­ких со­мне­ний, что самый по­пу­ляр­ный пи­са­тель моего вре­ме­ни — да, ве­ро­ят­но, самый по­пу­ляр­ный ан­глий­ский пи­са­тель во­об­ще — был Чарльз Дик­кенс. Се­год­ня он уже почти шесть лет как мертв, а книги его так же хо­ро­шо про­да­ют­ся, как и при его жизни. Его ро­ма­ны опре­де­лен­но можно найти в каж­дом доме; его имя зна­ко­мо во всех стра­нах, поль­зу­ю­щих­ся ан­глий­ским язы­ком; его пер­со­на­жи, такие как мис­сис Гамп, Ми­ко­бер, Пекс­ниф и мно­гие дру­гие по­пу­ляр­ны на­столь­ко, что их имена вошли в ан­глий­ский язык и стали сло­ва­ми; горе стра­ны после его смер­ти и по­че­сти, от­дан­ные ему на по­хо­ро­нах — всё это сви­де­тель­ству­ет о его по­пу­ляр­но­сти. После его по­след­ней книги ни­ка­кая дру­гая не была так чи­та­е­ма, как его био­гра­фия, на­пи­сан­ная Джо­ном Фо­ре­стом. Такие до­ка­за­тель­ства по­пу­ляр­но­сти не могут не вли­ять на мно­гое, если не на всё, в кри­ти­ке его ро­ма­нов. Ос­нов­ной за­да­чей ро­ма­ни­ста яв­ля­ет­ся по­та­ка­ние вку­сам чи­та­те­ля, и Дик­кенс справ­лял­ся с этой за­да­чей лучше, чем любой дру­гой. Можно было бы, ко­неч­но, воз­ра­зить, что хотя его книги и были при­ят­ны, они были вред­ны, что тен­ден­ции их были амо­раль­ны и они учили по­ро­ку, но, ра­зу­ме­ет­ся, такая пре­тен­зия ни­ко­гда не будет вы­ска­за­на по от­но­ше­нию к Дик­кен­су. Он не учил хо­ро­ше­му. Из всего ска­зан­но­го воз­ни­ка­ет во­прос, дол­жен ли кри­тик с таким ко­ли­че­ством до­ка­за­тельств про­тив пи­са­те­ля, под­стра­и­вать соб­ствен­ное мне­ние под общее мне­ние ши­ро­кой массы чи­та­те­лей? Я почти уве­рен, что было бы оши­боч­но по­ме­щать Дик­кен­са после Тек­ке­рея и Джордж Эл­лиот, зная, что столь ве­ли­кое боль­шин­ство по­ста­ви­ло бы его выше всех про­чих ав­то­ров.

Но моя соб­ствен­ная ин­ди­ви­ду­аль­ная идио­син­кра­зия за­пре­ща­ет мне это де­лать. Я при­знаю, что мис­сис Гамп, Ми­ко­бер, Пекс­ниф и дру­гие стали об­ще­упо­тре­би­тель­ны­ми сло­ва­ми; но в моём суж­де­нии они не люди, как и любой из пер­со­на­жей, со­здан­ных Дик­кен­сом. Осо­бен­ность и чудо вла­сти этого че­ло­ве­ка было в том, что он вкла­ды­вал в свои со­зда­ния столь­ко шарма, что че­ло­ве­че­ская при­ро­да была им уже не нужна. Его на­смеш­ки над ними, по-мо­е­му, много ниже юмора Тек­ке­рея, но зато они были по­нят­ны всем, а юмор Тек­ке­рея был непо­ня­тен мно­гим. В со­зда­ни­ях Дик­кен­са нет па­фо­са, одна толь­ко неесте­ствен­ность и ме­ло­дра­ма­тич­ность, но зато в таком ко­ли­че­стве, что она тро­нет лю­бо­го. В его Смай­ке нет ре­аль­ной жизни. Его стра­да­ния, его глу­пость, его пре­дан­ность Ни­ко­ла­су, его лю­бовь к Кейт — всё это пре­уве­ли­че­но и несов­ме­сти­мо друг с дру­гом. Но тем не менее чи­та­тель про­ли­ва­ет слезу. Для Смай­ка слёзы най­дут­ся у каж­до­го чи­та­те­ля. Ро­ма­ны Дик­кен­са по­хо­жи на пьесы Бу­чи­ко, ко­то­рый ри­су­ет сю­жет­ные линии так жирно, что их не за­ме­тит толь­ко сле­пой. Он тоже в свои луч­шие годы жил в своих пер­со­на­жах; а когда по­те­рял силу де­лать это, и они пе­ре­ста­ли оча­ро­вы­вать. Мы за­пом­ним мис­сис Гэмп и Пик­ви­ка, пусть они и не жили ни­ко­гда, а вот Боф­фи­ны или Ви­не­ринг­сы, боюсь, не за­дер­жат­ся в нашей па­мя­ти.

О стиле Дик­кен­са тоже нель­зя ото­звать­ся с по­хва­лой. Его стиль вялый, без­гра­мот­ный, до­мо­ро­щен­ный — и то же самое, кста­ти, можно ска­зать и о Кар­лай­ле. Для чи­та­те­лей, ува­жа­ю­щих язык, он дол­жен быть по­это­му непри­я­тен. Но кри­ти­ки тут вы­нуж­де­ны чув­ство­вать сла­бость своей по­зи­ции, по­сколь­ку невоз­мож­но не при­знать — и они с чест­но­стью это де­ла­ют — что стиль и язык и Дик­кен­са, и Кар­лай­ла были вполне при­ем­ле­мы для ши­ро­кой массы оте­че­ствен­ных чи­та­те­лей. Оба этих пи­са­те­ля были хо­ро­ши для чи­та­те­лей, но они оба на­нес­ли бес­ко­неч­ный вред, по­ро­див толпы под­ра­жа­те­лей. Ни один на­чи­на­ю­щий пи­са­тель не дол­жен пы­тать­ся ими­ти­ро­вать стиль Дик­кен­са, а если уж ему так тре­бу­ет­ся об­ра­зец, то пусть он лучше возь­мёт Тек­ке­рея.

Тут, как мы видим, Трол­лоп пол­но­стью под­твер­жда­ет араб­скую по­сло­ви­цу "Мёрт­во­го льва может лягуть даже осёл". Ис­то­рия всё рас­ста­ви­ла на долж­ные места: Чарльз Дик­кенс зна­ме­нит и любим и по­ныне, а тво­ре­ния Эн­то­ни Трол­ло­па це­ни­мы, в ос­нов­ном, толь­ко в уз­ко­м кругу так на­зы­ва­е­мых "Трол­ло­пи­стов". Ни один из его пер­со­на­жей так и не стал в ан­глий­ском языке име­нем на­ри­ца­тель­ным.

И лишь один во­прос ин­те­ре­су­ет меня те­перь: узнал ли Эн­то­ни Трол­лоп сво­е­го по­ло­жи­тель­но­го пер­со­на­жа ми­сте­ра Сеп­ти­му­са Хар­дин­га пе­ре­ли­цо­ван­ным не толь­ко в доб­ро­го и ге­ро­и­че­ско­го ка­но­ни­ка Кри­спарк­ла, но и в опио­ма­на и убий­цу Джона Джас­пе­ра? По­жа­луй, раз­бе­рем этот во­прос воз­мож­но по­дроб­нее в сле­ду­ю­щей главе на­ше­го рас­сле­до­ва­ния.