14. Как последний Бельцоня...

— ... Вся­кие там Изиды и аб­си­ды, Ам­мо­ны и фа­ра­о­ны! Кому они нужны? А то еще был там Бель­цо­ни, или как его звали, — его за ноги вы­та­щи­ли из пи­ра­ми­ды, где он чуть не за­дох­ся от пыли и ле­ту­чих мышей. У нас все де­ви­цы го­во­рят, так ему и надо, и пусть бы ему было еще хуже, и жаль, что он со­всем там не уду­шил­ся!

<...>

— Но по­слу­шай, Роза, рас­су­ди сама! Ты толь­ко что пре­не­бре­жи­тель­но от­зы­ва­лась о моей про­фес­сии, о моем месте на­зна­че­ния…

— А ты разве со­би­ра­ешь­ся за­хо­ро­нить­ся в пи­ра­ми­дах? — пе­ре­би­ва­ет Роза, удив­лен­но вы­ги­бая свои тон­кие брови. — Ты мне ни­ко­гда не го­во­рил. Если со­би­ра­ешь­ся, надо было меня пре­ду­пре­дить. Я не могу знать твоих на­ме­ре­ний.

◊ ◊ ◊

B

ОТ гу­ля­ют они по род­но­му го­род­ку, "вто­ро­курс­ник" Эдвин и "де­вя­ти­класс­ни­ца" Роза, дру­жа­щие уже так давно, что сами уже от того уста­ли. А еще боль­ше уста­ли они от сво­е­го дву­смыс­лен­но­го ста­ту­са "же­ни­ха и неве­сты", на­вя­зан­но­го им волей по­кой­ных ро­ди­те­лей, и никто, ни один из них не же­ла­ет хотя бы на йоту из­ме­нить­ся сам, пойти на ком­про­мисс с парт­нё­ром — еще бы! ведь на кону вся их бу­ду­щая жизнь! и, воз­мож­но, оба они до­стой­ны луч­ше­го, боль­ше­го, а не этого скуч­но­го брака с "дру­гом дет­ства". Но хоть и вы­ска­зы­ва­ют они по­каз­ное без­раз­ли­чие к мне­нию дру­го­го, на самом деле мне­ни­ем этим они очень до­ро­жат, как и по­ло­же­но "же­ни­ху и неве­сте", да и про­сто дав­ним дру­зьям. Од­на­ко, гор­дость ме­ша­ет им при­знать­ся в этом от­кры­то. Боже мой, они ведь всего лишь "тинэй­дже­ры", не до­стиг­шие даже со­вер­шен­но­ле­тия, и их юно­ше­ский мак­си­ма­лизм и него­тов­ность к ком­про­мис­сам, лож­ная гор­дость и глу­пая предубеж­дён­ность про­сто за­шка­ли­ва­ют!

Роза с из­дев­кой срав­ни­ва­ет Эдви­на с неудач­ни­ком Бель­цо­ни, и Эдвин, ра­зу­ме­ет­ся, по­ни­ма­ет, что из­де­ва­ют­ся-то не над Бель­цо­ни, эта из­дев­ка об­ра­ще­на к нему, Эдви­ну, это его пред­став­ля­ют в ка­ри­ка­тур­ном виде "го­ре-егип­то­ло­га", чуть не за­дох­нув­ше­го­ся в пи­ра­ми­де от экс­кре­мен­тов ле­ту­чих мышей, и вы­тас­ки­ва­е­мо­го за ноги. "Ты же не со­би­ра­ешь­ся за­хо­ро­нить­ся в пи­ра­ми­де?!" — вос­кли­ца­ет Роза, и по­ни­мать это нужно так: Если ты бу­дешь таким же неудач­ни­ком, и по­ста­вишь себя в на­столь­ко же смеш­ное и жал­кое по­ло­же­ние, то мне такой жених не нужен, тогда я тебя и знать не желаю! И Эдвин, хоть и по­ни­ма­ет всю вздор­ность такой пре­тен­зии, с этой ми­ну­ты мень­ше всего на свете же­ла­ет вы­ста­вить себя перед Розой и про­чи­ми клой­стерг­эм­ца­ми в по­доб­ном глу­пом свете.

По­доб­ные сло­вес­ные пи­ки­ро­ва­ния бо­лез­нен­ны для них обоих; за дерз­ки­ми на­пад­ка­ми на дру­го­го уга­ды­ва­ет­ся огром­ная неуве­рен­ность в себе же, и из них двоих более силь­ная духом Роза, со взрос­лым здра­во­мыс­ли­ем раз­уз­нав всё о юри­ди­че­ских де­та­лях "раз­ры­ва по­молв­ки", ста­вит более роб­ко­го Эдви­на перед свер­шив­шим­ся фак­том — от­ныне они ста­нут "бра­том и сест­рой", а с их неже­лан­ным (в ос­нов­ном, Розе) бу­ду­щим бра­ком с этого дня по­кон­че­но. Эдви­ну оста­ёт­ся лишь при­нять это чужое ре­ше­ние. Эдвин ведь сла­бо­во­лен — на­столь­ко, что бо­ит­ся даже на­мек­нуть дя­дюш­ке Джеку о слу­чив­шем­ся, пред­по­чи­тая пе­ре­до­ве­рить эту за­да­чу Грюд­жи­усу.

Пред­ставь­те себе парня два­дца­ти лет, ко­то­ро­му толь­ко что дала "отлуп" пи­га­ли­ца на три года его млад­ше. Ска­зать, что он пре­бы­ва­ет в де­прес­сии — это еще слиш­ком слабо. Его са­мо­ува­же­ние ко­леб­лет­ся где-то в рай­оне "су­гу­бо­го нуля", по­сколь­ку из раз­ря­да "же­ни­ха и вы­год­ной пар­тии" он махом пе­ре­ве­ден в раз­ряд "вто­ро­сорт­ной, по­поль­зо­ван­ной вещи", ко­то­рую можно вы­бро­сить, как на­чав­шую ли­нять пла­тя­ную щетку. Это не он "осво­бо­дил­ся" (как лич­ность), это его "бро­си­ли" (как пред­мет). Кто те­перь по­льстит­ся на та­ко­го парня? Толь­ко такая же "вто­ро­сорт­ная" Ленка Ланд­лесс, им­ми­грант­ка без гроша в кар­мане, а лушие пар­тии ему те­перь за­ка­за­ны. Так он в де­прес­сии своей счи­та­ет, а верно это или нет — бог весть.

По­это­му Эдвин так по­дав­лен на Рож­де­ствен­ском ужине у дя­дюш­ки Джас­пе­ра, по­это­му он более не за­нос­чив в от­но­ше­нии "Лен­ки­но­го брата" Невил­ла. В нём идёт бе­шен­ная пе­ре­оцен­ка себя, своей лич­но­сти, или лучше ска­зать — недо­оцен­ка (на­ве­ден­ная недо­оцен­кой со сто­ро­ны Розы). В таком со­сто­я­нии любой юноша крайне бо­лез­нен­но пе­ре­жи­ва­ет новые "уколы судь­бы", спо­соб­ные еще силь­нее опу­стить его са­мо­оцен­ку и сде­лать его жизнь со­всем уж бес­смыс­лен­ной и ник­чем­ной. Ему легче уме­реть, чем упасть еще ниже в своих и чужих гла­зах.

А па­рал­лель­но с этой тра­ги­че­ской ис­то­ри­ей сле­ду­ет дру­гая, лишь слег­ка с ней пе­ре­се­ка­ю­ща­я­ся: "доб­рый дя­дюш­ка" Джас­пер за­ду­мал убить сво­е­го пле­мян­ни­ка Эдви­на, и при­чи­на тому — страст­ная и без­на­деж­ная (по­че­му — мы раз­бе­рем позд­нее) лю­бовь Джас­пе­ра к неве­сте Эдви­на Розе. Мы, как Дру­ди­сты, не имеем права со­мне­вать­ся в на­ли­чии пре­ступ­но­го за­мыс­ла, по­сколь­ку сам Дик­кенс в за­мет­ках к ро­ма­ну недву­смыс­лен­но на­зы­ва­ет Джас­пе­ра "убий­цей", а его ноч­ные эс­ка­па­ды в ком­па­нии Дердл­са — "за­кла­ды­ва­ни­ем ос­но­вы для того, чтобы из­бе­жать на­ка­за­ния" (слово "алиби" тогда еще не вошло в ши­ро­кий оби­ход). В ходе этого "за­кла­ды­ва­ния ос­но­вы" Джас­пер го­то­вит бу­ду­щую "сцену пре­ступ­ле­ния", ко­то­рой я рас­по­ло­жен счи­тать по­ме­сти­тель­ный склеп се­мей­ства Сапси. Вся под­го­тов­ка, как я уже обос­но­вы­вал ранее, за­клю­ча­ет­ся в пред­ва­ри­тель­ном от­пи­ра­нии клю­чом, укра­ден­ным на ми­нут­ку из узел­ка спя­ще­го Дердл­са, замка скле­па, после чего дверь скле­па ока­зы­ва­ет­ся лишь при­тво­рен­ной, но не за­пер­той. Не будем пока фан­та­зи­ро­вать, как имен­но пред­по­ла­гал Джас­пер убить Эдви­на в скле­пе, за­ду­шить шар­фом или огреть кам­нем, на­ме­ре­вал­ся ли он при­сы­пать тело из­ве­стью, или нет — для того, что будет ска­за­но далее, это не важно.

Убий­ство долж­но было со­сто­ять­ся вско­ре после Рож­де­ствен­ской по­лу­но­чи, когда все доб­ро­по­ря­доч­ные ан­гли­чане встре­ча­ют празд­ник дома, и на ули­цах нет ни души. Без со­мне­ния, Джас­пер счи­тал, что и раз­гу­ляв­ша­я­ся непо­го­да сыг­ра­ет ему на руку — в такой ветер, сры­ва­ю­щий печ­ные трубы с домов, ло­ма­ю­щий сучья у де­ре­вьев и ва­ля­щий про­хо­жих на­земь, уж точно никто не от­пра­вит­ся бро­дить ночью. Но имен­но неза­пла­ни­ро­ван­ный ура­ган­ный ветер и сыг­рал с Джас­пе­ром (и Эдви­ном) злую шутку.

Вот Эдвин и Невилл, от­пра­вив­ши­е­ся по "доб­ро­му со­ве­ту" дя­дю­щки Джас­пе­ра по­смот­реть на реку во время бури, сдер­жан­но про­ща­ют­ся возле дома ка­но­ни­ка Кри­спарк­ла. Пока Невилл, на­зна­чен­ный Джас­пе­ром сыг­рать роль "козла от­пу­ще­ния", сту­чит­ся в дверь и ка­но­ник от­пи­ра­ет ему, Эдвин уже, при­дер­жи­вая шляпу, ша­га­ет нав­стре­чу ветру, спеша вер­нуть­ся в жи­ли­ще Джас­пе­ра к теплу очага и остат­кам празд­нич­но­го обеда. Он хочет рас­ска­зать дя­дюш­ке о услы­шан­ном на­ка­нуне стран­ном "про­ро­че­стве", что жизнь неко­е­го Нэда в страш­ной опас­но­сти, и не знает, что имен­но в эту ми­ну­ту "доб­рый дя­дюш­ка" го­то­вит его убий­ство. Путь Эдви­на про­ле­га­ет мимо скле­па мис­сис Сапси, и даже в тем­но­те ночи (да­ле­ко не все фо­на­ри в огра­де со­бо­ра раз­би­ты непо­го­дой) он вдруг за­ме­ча­ет, что дверь скле­па ши­ро­ко рас­пах­ну­та, и ка­ча­ет­ся на пет­лях от по­ры­вов ветра. Вспом­ним, она ведь была не за­пер­та, а толь­ко при­тво­ре­на, и ура­ган­ный ветер имел до­ста­точ­но силы, чтобы рас­пах­нуть её.

Пред­ставь­те себе — пол­ночь, клад­би­ще, бу­шу­ет буря, спра­ва гро­ма­да со­бо­ра, со всеми его гор­гу­лья­ми и по­кой­ни­ка­ми, слева от­во­рён­ные двери скле­па, слов­но от­ту­да толь­ко что вышел при­зрак "дамы в белом", а по­се­ре­дине всего этого два­дца­ти­лет­ний Эдвин, не опра­вив­ший­ся еще от де­прес­сии и пре­зи­ра­ю­щий себя за про­яв­лен­ное ма­ло­ду­шие. Бо­рясь со стра­хом, Эдвин за­гля­ды­ва­ет в склеп, там темно, Эдвин де­ла­ет шаг-дру­гой внутрь — и вдруг за его спи­ной новый силь­ней­ший порыв ветра со всего маху за­хло­пы­ва­ет дверь, от­че­го внут­ри замка со­ска­ки­ва­ет за­щел­ка! Эдвин вскри­ки­ва­ет, шарахается в сторону, на­ты­ка­ет­ся на край гроба и па­да­ет на землю, прямо в стро­и­тель­ный мусор и из­весть, ко­то­рую, как мы пом­ним, оста­ви­ли внут­ри по­мощ­ни­ки Дердл­са.

Придя в себя, Эдвин пы­та­ет­ся от­во­рить дверь, но из­нут­ри двери не преду­смот­ре­ны ни ручки, ни сква­жи­на для ключа — толь­ко голое ли­сто­вое же­ле­зо: у такой двери ручка лишь с одной, на­руж­ней сто­ро­ны, то есть, это дверь скле­па, и от­кры­ва­ет­ся она внутрь, тол­кать её бес­по­лез­но. Эдвин по­ни­ма­ет, что он попал в неле­пей­шее, глу­пей­шее, по­зор­ней­шее по­ло­же­ние — он, слов­но ка­кой-ни­будь го­ре-егип­то­лог Бель­цо­ни, сам за­му­ро­вал себя в скле­пе, среди пыли и мёрт­вых ко­стей и те­перь его оста­ёт­ся толь­ко "вы­тя­ги­вать за ноги". Мало того, про­ник­но­ве­ние в чужой склеп юри­ди­че­ски при­рав­ни­ва­ет­ся к про­ник­но­ве­нию в чужой дом, в чужую недви­жи­мую соб­ствен­ность, а это дело со­вер­шен­но под­суд­ное! На­чать сту­чать, звать на по­мощь, озна­ча­ет на­влечь на себя сразу и се­рьёз­ные непри­ят­но­сти, и же­сто­кие на­смеш­ки окру­жа­ю­щих: ис­то­рия от­став­лен­но­го же­ни­ха Друда, вдо­ба­вок, как по­след­ний дурак, за­пёр­ше­го­ся в чужом скле­пе без воз­мож­но­сти вы­хо­да, будет слу­жить темой для зу­бо­скаль­ства го­да­ми! Гор­дяч­ка Роза, опре­де­лен­но, не за­хо­чет знать его даже как брата, улич­ные маль­чиш­ки будут ки­дать­ся кам­ня­ми и драз­нить­ся, и даже бес­при­дан­ни­ца Ланд­лесс не по­же­ла­ет знать­ся с таким глуп­цом и кло­уном!

Пока Эдвин сидит в скле­пе в на­деж­де до­ждать­ся света утра и рас­смот­реть, нет ли ка­ко­го-ни­будь спо­со­ба одо­леть непри­ступ­ную дверь, дя­дюш­ка Джас­пер, не вы­пус­кая из рук при­го­тов­лен­но­го для уду­ше­ния пле­мян­ни­ка шарфа, нетер­пе­ли­во ждёт его дома. Бу­шу­ет ура­ган, но неко­ле­бим свет крас­ной лампы в окне до­ми­ка Джас­пе­ра, как неко­ле­би­ма его ре­ши­мость уни­что­жить лю­би­мо­го и нена­вист­но­го пле­мян­ни­ка и со­пер­ни­ка. Так и не до­ждав­шись жерт­вы, убий­ца утром от­прав­ля­ет­ся его ис­кать — сна­ча­ла к дому ка­но­ни­ка, по­след­не­му пунк­ту на ноч­ном марш­ру­те Эдви­на. Страш­ное по­до­зре­ние по­се­ли­лось уже к этому мо­мен­ту в душе Джас­пе­ра — что Эдвин раз­га­дал его злые на­ме­ре­ния и по­бе­жал за по­ли­ци­ей. От ка­но­ни­ка Джас­пер узна­ёт, что Невилл по­ут­ру от­пра­вил­ся в пеший поход, и у Джас­пе­ра рож­да­ет­ся на­деж­да, что и Эдвин от­пра­вил­ся вме­сте с Ланд­лес­сом. Невил­ла до­го­ня­ют, и пер­вое, что спра­ши­ва­ет у него Джас­пер, это "где мой пле­мян­ник?" — в ка­ко­вом во­про­се с са­мо­го на­ча­ла слы­шит­ся са­кра­мен­таль­ное "Каин, где брат твой Авель?", и на что Невилл дерз­ко от­ве­ча­ет встреч­ным во­про­сом: "А по­че­му вы меня спра­ши­ва­е­те?" — почти "разве я сто­рож брату моему?"

Между тем, "брат Авель" яг­нен­ком сидит в чужом скле­пе и бо­ит­ся сту­чать. Не ис­клю­че­но, что и спит на гробу мис­сис Сапси, осла­бев после нерв­ной бес­сон­ной ночи. С каж­дым часом по­ло­же­ние его ста­но­вит­ся всё более глу­пым, а по­яв­ле­ние на людях и воз­вра­ще­ние в дом дя­дюш­ки всё более невоз­мож­ным. Тут нель­зя не от­ме­тить, что пер­во­на­чаль­ным ва­ри­ан­том фа­ми­лии для Эдви­на было "Джеймс Уэйк­филд" — имя, на­по­ми­на­ю­щее чи­та­те­лю (воз­мож­но, для Дик­кен­са слиш­ком явно на­по­ми­на­ю­щее) рас­сказ На­та­ни­э­ля Хав­тор­на "Уэйк­филд", в ко­то­ром по­вест­во­ва­лось о че­ло­ве­ке, два­дцать лет от­кла­ды­вав­шем на зав­тра воз­вра­ще­ние в род­ной дом, по при­чине того, что он не пред­став­лял, как объ­яс­нить своё всё более за­тя­ги­ва­ю­ще­е­ся от­сут­ствие. Ми­сте­ру Уэйк­фил­ду было проще слыть для всех умер­шим, чем объ­яс­нять­ся с женой.

Можно еще вспом­нить, что в тек­сте ро­ма­на неве­ста Эдви­на Роза на­зы­ва­ет­ся "fairy brige", то есть, "неве­ста эль­фов", а это пря­мая от­сыл­ка к бал­ла­де То­ба­са Бейли "Ветка омелы", по­пу­ляр­ной в те годы. В этой бал­ла­де неве­ста на соб­ствен­ной сва­дьбе, играя с же­ни­хом в прят­ки, схо­ро­ни­лась в боль­шом сун­ду­ке (склеп мис­сис Сапси?), крыш­ка ко­то­ро­го за­хлоп­ну­лась так, что неве­ста не смог­ла более от­крыть её. Её кости были об­на­ру­же­ны толь­ко через много лет.

Бри­тан­ские за­ко­ны ка­те­го­ри­че­ски за­пре­ща­ют об­ви­нять че­ло­ве­ка в убий­стве кого бы то ни было, в от­сут­ствие сви­де­те­лей убий­ства или на­ли­чия тела жерт­вы. Так что, Невил­лу, на самом деле, не гро­зит ни­че­го особо страш­но­го: даже за­клю­че­ние его под стра­жу есть уже пре­вы­ше­ние пол­но­мо­чий мэром Сапси. Но нервы Невил­лу Джас­пер по­треп­лет из­ряд­но. И не толь­ко Невил­лу, но и себе тоже. Имен­но от этого нерв­но­го на­пря­же­ния с ним и слу­чит­ся кол­лапс в мо­мент, когда Грюд­жи­ус ("по прось­бе Эдви­на", под­черк­нём эти слова Грюд­жи­уса особо) объ­явит Джас­пе­ру о рас­тор­же­нии по­молв­ки. В этот мо­мент, ли­ша­ю­щий дядю при­чи­ны для нена­ви­сти к пле­мян­ни­ку, Джас­пер снова вос­пы­ла­ет к нему род­ствен­ной лю­бо­вью: об­раз­но го­во­ря, "Савл пре­вра­тит­ся в Павла".

Пре­вра­тит­ся, но не пол­но­стью. Еще несколь­ко часов (до мо­мен­та об­на­ру­же­ния часов Эдви­на в водах за­пру­ды) Джас­пер будет стра­шить­ся мысли, что Эдвин как-то раз­га­дал его планы убий­ства и по­про­сту сбе­жал от опас­но­сти. И толь­ко по­яв­ле­ние "улик" воз­мож­но­го убий­ства Эдви­на кем-то дру­гим за­кон­чит его пре­об­ра­же­ние: те­перь он без­утеш­ный род­ствен­ник, по­ло­жив­ший себе найти и по­ка­рать убий­цу. Ведь пред­ста­вить, что сбе­жав­ший от опас­но­сти Эдвин сам вы­бро­сил часы в реку, по­про­сту невоз­мож­но. Зна­чит, про­изо­шло что-то ужас­ное: убий­ство в целях ограб­ле­ния, на­при­мер. Или убий­ство из рев­но­сти. Вот как раз и ка­но­ник рас­ска­зы­ва­ет, что наг­лец Невилл, ока­зы­ва­ет­ся, втайне во­жде­лел несчаст­ную неве­сту Эдви­на Розу.

Но всё это про­изой­дёт толь­ко через пару дней. Пока что, Эдвин, как по­след­ний идиот, сидит в тем­ном скле­пе, и может толь­ко ры­дать от жа­ло­сти к себе.

В ро­мане есть весь­ма необыч­ный пер­со­наж, от­ли­ча­ю­щий­ся (если от­бро­сить все де­ко­ра­тив­ные де­та­ли) ис­клю­чи­тель­но ост­рым слу­хом. Кроме того, он из­вест­ный "ли­бер­ти", не стес­ня­ю­щий­ся про­ти­во­ре­чить мне­нию окру­жа­ю­щих, не бо­ит­ся вида по­кой­ни­ков, а вдо­ба­вок к этому — он за­пой­ный ал­ко­го­лик, на­пи­ва­ю­щий­ся порой со­вер­шен­но до бес­па­мят­ства. Зовут его "Стони" (Сте­фан) Дердлс, и в него, слов­но в свя­то­го Сте­фа­на иеру­са­лим­цы, клой­стерг­эм­ские маль­чиш­ки обыч­но ки­да­ют камни. Зачем же в ро­мане столь ко­ло­рит­ный пер­со­наж? Имен­но затем, чтобы ост­рым своим слу­хом уло­вить в скле­пе глу­хие ры­да­ния, и не по­бо­ять­ся ночью од­но­му от­пе­реть дверь скле­па (ключи он все­гда носит с собой) и войти туда без фо­на­ря (фо­нарь он с собой не носит). И об­на­ру­жить там Эдви­на, бе­ло­го от из­вест­ко­вой пыли и на­сквозь про­дрог­ше­го за часы, про­ве­ден­ные в скле­пе.

Таким об­ра­зом, через сутки после "ис­чез­но­ве­ния" Эдви­на, в ночь с 25 на 26 де­каб­ря 1842 года ка­ме­но­тёс Дердлс, по обык­но­ве­нию пья­ный, выз­во­ля­ет Эдви­на из скле­па. Пер­вое, что он со сме­хом со­об­ща­ет Эдви­ну — это то, что весь город счи­та­ет его мёрт­вым, уби­тым, а дя­дюш­ка Джас­пер вне себя от горя про­че­сы­ва­ет с под­руч­ны­ми реч­ные за­во­ди в по­ис­ках тела пле­мян­ни­ка. Эдвин при­хо­дит в ужас: еще и это! Мало ему про­ник­но­ве­ния в соб­ствен­ность мэра и осквер­не­ния могил, мало ему неми­ну­е­мых на­сме­шек и пре­зре­ния всех зна­ко­мых, и осо­бен­но Розы, так те­перь еще пред­сто­ит объ­яс­нять­ся с дя­дюш­кой, по­счи­тав­шим его мёрт­вым! Роб­кая душа Эдви­на мгно­вен­но под­ска­зы­ва­ет ему выход — бег­ство! Лучше счи­тать­ся мёрт­вым, лучше ис­чез­нуть на­все­гда, чем позор и упрё­ки со всех сто­рон — так счи­та­ет Эдвин в ту ми­ну­ту.

Он умо­ля­ет Дердл­са ни­ко­му ни о чем не го­во­рить, он суёт пья­но­му и хи­хи­ка­ю­ще­му Дердл­су в руки все свои день­ги, от­да­ёт ему даже часы и гал­стуч­ную бу­лав­ку — толь­ко пусть мол­чит! Эдвин пре­бы­ва­ет в па­ни­ке и не со­об­ра­жа­ет здра­во. В смя­тен­ных чув­ствах Эдвин пеш­ком через ночь бежит в Лон­дон; трид­цать пять миль — дол­гое, но воз­мож­ное пу­те­ше­ствие. Там Эдвин (это уже вечер 26-го де­каб­ря) спе­шит к един­ствен­но­му че­ло­ве­ку, ко­то­ро­му может до­ве­рить­ся, к Хи­ра­му Грюд­жи­усу, и робко дёр­га­ет за ручку ко­ло­коль­чи­ка у две­рей кон­то­ры юри­ста. Грюд­жи­ус с фо­на­рем вы­хо­дит от­во­рить — имен­но эта сцена и за­пе­чат­ле­на на об­лож­ке ро­ма­на: уг­ло­ва­тый по­жи­лой че­ло­век с ха­рак­тер­ной при­чес­кой "в виде шапки" (един­ствен­но чего этой фи­гу­ре не хва­та­ет, чтобы опре­де­лен­но "быть Грюд­жи­усом" — это белых нос­ков, вы­гля­ды­ва­ю­щих на три чет­вер­ти дюйма из-под брюк, но ведь мы не ду­ма­ем, что у Грюд­жи­уса была толь­ко одна пара нос­ков, и непре­мен­но белых?!) вы­хо­дит от­во­рить зво­нив­ше­му, и на лице у че­ло­ве­ка с фо­на­рем не от­ра­жа­ет­ся смер­тель­ный ужас, как это при­ня­то при­пи­сы­вать Джас­пе­ру, уви­дев­ше­му при­зрак в скле­пе (да и Джас­пер в склеп за за­бы­тым коль­цом вряд ли по­бе­жал бы тайно, ночью, но с ярко го­ря­щим фо­на­рем). Че­ло­век с фо­на­рем не от­ша­ты­ва­ет­ся от при­зра­ка, он, на­о­бо­рот, вни­ма­тель­но и бли­зо­ру­ко вгля­ды­ва­ет­ся в лицо ноч­но­го ви­зи­те­ра, под­ни­мая фо­нарь по­вы­ше, чтобы по­све­тить тому в лицо. За­ме­тим еще, что сцена Эдвин-Дердлс у скле­па про­ис­хо­ди­ла в пол­ной тем­но­те, и изоб­ра­зить её ху­дож­ни­ку было бы за­труд­ни­тель­но.

Итак, Эдвин сквозь ры­да­ния рас­ска­зы­ва­ет доб­ро­му юри­сту всю ис­то­рию сво­е­го па­де­ния, умо­ляя со­хра­нить её в стро­жай­шей тайне, осо­бен­но от Розы. Грюд­жи­ус вы­нуж­ден обе­щать, хотя из­ве­стие о раз­ры­ве по­молв­ки оше­лом­ля­ет его. Но та­ко­во ре­ше­ние Розы, оно за­кон­но, и Грюд­жи­ус не счи­та­ет себя впра­ве воз­ра­жать, хотя внут­ренне и сер­дит­ся на Джас­пе­ра, ко­то­рый не угля­дел и не предот­вра­тил такой по­во­рот, бу­дучи, в от­ли­чии от Грюд­жи­уса, много ближе к месту со­бы­тий.

— В таком слу­чае, — го­во­рит Грюд­жи­ус, — прошу вас, вер­ни­те мне коль­цо!

Эдвин за­пус­ка­ет паль­цы в жи­лет­ный кар­ман — и об­на­ру­жи­ва­ет там одну лишь пу­сто­ту: в до­вер­ше­ние ко всему, он еще и коль­цо по­те­рял! Раз­до­са­до­ван­ный Грюд­жи­ус не на­хо­дит в себе сил от­чи­ты­вать бед­ня­гу.

Да, коль­цо лежит в за­пер­том скле­пе на куче стро­и­тель­но­го му­со­ра, оно вы­ва­ли­лось из кар­ма­на Эдви­на, когда тот во­ро­чал­ся, пы­та­ясь за­снуть на жест­кой крыш­ке гроба мис­сис Сапси. Ко­ро­боч­ка ис­тле­ет, съе­ден­ная из­ве­стью, но само коль­цо не по­стра­да­ет, и его най­дёт Дердлс, когда будет укреп­лять на стене скле­па доску с эпи­та­фи­ей по­кой­ной жене мэра. Воз­мож­но, Дердлс при­не­сет коль­цо мэру, воз­мож­но — по­пы­та­ет­ся про­пить его, воз­мож­но — по­ка­жет его Дэ­че­ри, но как-ни­будь коль­цо снова по­явит­ся в сю­же­те, на­ве­дя мысли Дэ­че­ри на склеп мис­сис Сапси.

Пока же, утром 27-го де­каб­ря Грюд­жи­ус от­прав­ля­ет­ся в Клой­стерг­эм. Там он сна­ча­ла встре­ча­ет­ся с Розой, и та со своей уже сто­ро­ны со­об­ща­ет ему о раз­ры­ве по­молв­ки, рас­ска­зы­ва­ет об ис­чез­но­ве­нии Друда и об аре­сте Невил­ла, а так же тре­бу­ет осво­бо­дить её от необ­хо­ди­мо­сти за­ни­мать­ся му­зы­кой с ми­сте­ром Джас­пе­ром. Грюд­жи­ус толь­ко молча ки­ва­ет, свя­зан­ный дан­ным Эдви­ну сло­вом. Рядом слу­ча­ет­ся и мисс Ланд­лесс, она "от­вер­га­ет вся­кие по­до­зре­ния и непо­ко­ле­би­мо уве­ре­на в неви­нов­но­сти брата". Но она опре­де­лен­но не со­об­ща­ет Грюд­жи­усу о своей уве­рен­но­сти во влюб­лен­но­сти Джас­пе­ра в Розу — это не тема раз­го­во­ра между по­сто­рон­ни­ми.

Грюд­жи­ус при­хо­дит к Джас­пе­ру и офи­ци­аль­но объ­яв­ля­ет тому о раз­ры­ве по­молв­ки, упо­тре­бив при том вы­ра­же­ние "ваш пле­мян­ник по­ру­чил мне сде­лать это". Из­ве­стие это по­вер­га­ет Джас­пе­ра без чувств к ногам Грюд­жи­уса, и тот вос­при­ни­ма­ет это с хо­лод­но­стью: Грюд­жи­ус сер­дит на Джас­пе­ра — ведь тот не убе­рег брак, за­ве­щан­ный свя­щен­ной волей ро­ди­те­лей. С нера­зум­ной мо­ло­де­жи какой и спрос , а вот с опе­ку­на, плохо вы­пол­нив­ше­го свой опе­кун­ский долг спрос (по мень­шей мере, мо­раль­ный) огром­ный. Од­на­ко, Грюд­жи­ус не ухо­дит, остав­ляя Джас­пе­ра ва­лять­ся на полу, а вы­зы­ва­ет хо­зяй­ку, мис­сис Топ, при­ве­сти по­стра­дав­ше­го в чув­ство; оста­ёт­ся он и далее, не желая остав­лять боль­но­го од­но­го. Хотя от сов­мест­ной тра­пезы от­ка­зы­ва­ет­ся на­о­трез. За едой Джас­пер рас­суж­да­ет, что Эдвин, "ока­зав­шись вдруг в роли от­верг­ну­то­го же­ни­ха — ведь все в го­ро­де знали о его по­молв­ке — и бо­лез­нен­но вос­при­ни­мая необ­хо­ди­мость всем это объ­яс­нять, за­хо­тел укло­нить­ся от этой тя­гост­ной обя­зан­но­сти — и об­ра­тил­ся в бег­ство?"

— Это воз­мож­но, — раз­дум­чи­во от­ве­ча­ет Грюд­жи­ус, зная уже, что при­мер­но так всё и про­изо­шло.

— Это бы­ва­ло. — про­дол­жа­ет Джас­пер. — Я читал о таких слу­ча­ях, когда люди, за­ме­шан­ные в ка­ком-ни­будь зло­бо­днев­ном про­ис­ше­ствии, толь­ко чтобы из­ба­вить­ся от празд­ных и на­зой­ли­вых рас­спро­сов, пред­по­чи­та­ли скрыть­ся и долго не по­да­ва­ли о себе ве­стей.

— Да, такие слу­чаи, ка­жет­ся, бы­ва­ли, — го­во­рит Грюд­жи­ус, по­сколь­ку такое опи­са­ние и есть прав­да о при­чине ис­чез­но­ве­ния Друда.

Но на­ут­ро, уже после отъ­ез­да ми­сте­ра Грюд­жи­уса назад в Лон­дон, ка­но­ник Кри­спаркл на­хо­дит на брёв­нах за­пру­ды часы Эдви­на Друда, а на дне реки — его гал­стуч­ную за­кол­ку. Как же они там ока­за­лись?

Пья­ни­ца Дердлс, про­спав­шись, в точ­ном со­от­вет­ствии с Дик­кен­сов­ской сен­тен­ци­ей "Если я спря­чу часы, бу­дучи пья­ным, то трез­вым не вспом­ню, где я их спря­тал", за­бы­ва­ет обо всём, слу­чив­шем­ся с ним ночью. Он не пом­нит, что выз­во­лил Друда из скле­па, он не пом­нит, что по­лу­чил от юноши часы и бу­лав­ку как плату за мол­ча­ние, он толь­ко видит, что у него в руках от­ку­да-то ока­за­лись цен­ные пред­ме­ты счи­та­ю­ще­го­ся уби­тым джентль­ме­на, и что если эти вещи у Дердл­са най­дут — не ми­но­вать ему ка­тор­ги, а то и петли за убий­ство.

По­это­му сле­ду­ю­щей же ночью Дердлс спе­шит к са­мо­му глу­бо­ко­му месту реки, месту под за­пру­дой, по слу­чаю лишь на пару сотен шагов опе­ре­жая ше­ству­ю­ще­го в глу­бо­кой за­дум­чи­во­сти той же до­ро­гой ка­но­ни­ка. Дердлс не успе­ва­ет раз­мах­нуть­ся, чтобы вы­бро­сить улики в воду, как за­ме­ча­ет по­яв­ле­ние ка­но­ни­ка и, чер­тых­нув­шись, вы­нуж­ден скры­вать­ся в ку­стах. Но через пять минут ка­но­ник ухо­дит, и Дердлс бро­са­ет часы в воду, не за­ме­тив в тем­но­те, что они не уто­ну­ли, а за­це­пи­лись це­поч­кой за брев­на.

Итак, вот что про­изо­шло в Клой­стерг­эме, вот в чем за­клю­ча­ет­ся по­зор­ная "тайна Эдви­на Друда" — он сбе­жал, чтобы не быть опо­зо­рен­ным, и, как но­вей­ший Уэйк­филд, не ре­ша­ет­ся вер­нуть­ся, с каж­дым днём делая свое воз­вра­ще­ние всё более невоз­мож­ным. Он не мёртв, и не жив, он завис между этими двумя со­сто­я­ни­я­ми, как встав­шая на ребро мо­нет­ка.

То есть, всё из­ло­жен­ное — хо­ро­шая за­вяз­ка для Bildungsroman'а, лю­би­мо­го жанра Дик­кен­са, ро­ма­на, в ко­то­ром герои, пре­тер­пе­вая невзго­ды, взрос­ле­ют, ум­не­ют, из­жи­ва­ют соб­ствен­ные недо­стат­ки, и потом все за­кан­чи­ва­ет­ся хэп­пи-эн­дом, то есть, сва­дьбой. Лег­ко­мыс­лен­ный Эдвин был немнож­ко гор­де­цом, был вы­со­ко­ме­рен с пе­ре­се­лен­цем Невил­лом, на­зы­вал неве­сту на людях смеш­ным про­зви­щем, счи­тал себя боль­шим ин­же­не­ром, спо­соб­ным "рас­ше­ве­лить Еги­пет" — но это был его един­ствен­ный недо­ста­ток (ну, не счи­тая еще ро­бо­сти). Те­перь одним ду­но­ве­ни­ем ветра, за­хлоп­нув­ше­го некста­ти дверь, он бо­ро­шен на самое дно, он стал никем, он по­те­рял имя, по­ло­же­ние в об­ще­стве, место ин­же­не­ра, он во­об­ще счи­та­ет­ся мёрт­вым. То са­мо­уни­чи­жи­тель­ное уси­лие, ко­то­рое те­перь тре­бу­ет­ся ему, чтобы снова явить­ся в мир живых, из­ле­чит его и от ро­бо­сти, и от глу­по­го са­мо­лю­бо­ва­ния.

А что же Роза? Её недо­стат­ком яв­ля­ет­ся вет­рен­ность и за­ви­си­мость от мне­ния по­друг. Во вто­рой по­ло­вине ро­ма­на жиз­нен­ные об­сто­я­тель­ства за­ста­ви­ли бы пе­ре­ме­нить­ся и её. Как имен­но — тут нужен та­лант Дик­кен­са, чтобы су­меть на немно­гих стра­ни­цах обос­но­вать такие пе­ре­ме­ны.

Но един­ствен­ная ли это "тайна Эдви­на Друда"? Нет, есть еще одна, неиз­вест­ная ему са­мо­му, но уже год как из­вест­ная Джону Джас­пе­ру (имен­но в мо­мент об­на­ру­же­ния этой тайны кри­чал и выл Джас­пер в Клой­стерг­эм­ском со­бо­ре). Имен­но эта тайна яв­ля­ет­ся при­чи­ной пла­ни­ру­е­мо­го убий­ства — да, из любви Джас­пе­ра к Розе, но от­нюдь не из-за рев­но­сти к Эдви­ну.

Об этом — в сле­ду­ю­щей части моего рас­сле­до­ва­ния.