3. ТЬМА и СВЕТ в поэтике Диккенса. Часть II

Свет­лые порт­ре­ты у Дик­кен­са

M

Ы об­на­ру­жим несколь­ко стран­ный (на пер­вый взгляд) эф­фект: в «ТЭД» всего один свет­лый образ, да и то услов­ный – это Роза Бад (Бут­тон в пе­ре­во­дах).

В пер­вом слу­чае это, соб­ствен­но, порт­рет кисти Эдви­на: «Даже когда солн­це ярко сияет на небе, лучи его редко до­сти­га­ют рояля в углу, или тол­стых нот­ных тет­ра­дей на пю­пит­ре, или полки с кни­га­ми на стене, или порт­ре­та, что висит над ка­ми­ном; на этом порт­ре­те изоб­ра­же­на пре­хо­ро­шень­кая юная де­вуш­ка — школь­ни­ца по воз­рас­ту; ее рас­сы­пав­ши­е­ся по пле­чам свет­ло-каш­та­но­вые кудри пе­ре­вя­за­ны го­лу­бой лен­той, и ее кра­со­те еще боль­ше свое­об­ра­зия при­да­ет за­бав­ное вы­ра­же­ние ка­ко­го-то ре­бя­че­ско­го упрям­ства — как будто она сер­дит­ся на ко­го-то и сама по­ни­ма­ет, что не права, но ни­че­го знать не хочет. Порт­рет не имеет ни­ка­ких ху­до­же­ствен­ных до­сто­инств — это толь­ко на­бро­сок; но видно, что ху­дож­ник ста­рал­ся не без юмора, — а может быть, даже с долей зло­рад­ства — быть вер­ным ори­ги­на­лу». Услов­ность тут до­сти­га­ет­ся иро­ни­ей – и пи­са­те­ля и героя, порт­рет со­здав­ше­го. Но нелишне за­ме­тить, что сол­неч­ные лучи редко до­тя­ги­ва­ют­ся до свет­ло­го порт­ре­та в мрач­ной ком­на­те. Об этом позже.

Во вто­ром слу­чае это не столь­ко порт­рет, сколь­ко имен­но образ, пред­ста­ю­щий пере «мыс­лен­ным взо­ром» (как на­пи­сал бы ро­ман­тик) окру­жа­ю­щих: «Общее на­стро­е­ние уми­лен­ной жа­ло­сти, слов­но об­ла­ко оку­тав­шее си­рот­ку при пер­вом ее по­яв­ле­нии в Жен­ской Оби­те­ли, не рас­се­я­лось и позже. Оно толь­ко окра­ши­ва­лось в более свет­лые тона по мере того, как де­воч­ка под­рас­та­ла, хо­ро­ше­ла и ве­се­ле­ла. Оно бы­ва­ло то зо­ло­тым, то ро­зо­вым, то ла­зур­ным, но все­гда окру­жа­ло ее ка­ким-то осо­бен­ным, тро­га­тель­ным орео­лом». Услов­ность тут ис­клю­чи­тель­но в «от­тен­ках свет­ло­го» (прошу про­ще­ния, от­тен­ки у всех в зубах на­вяз­ли, но так и лезут): это груст­ный свет, при­чем грусть его при­хо­дит из про­шло­го. Этот образ сло­жен – об­ла­ко жа­ло­сти по­сте­пен­но свет­ле­ет, но все же оста­ет­ся об­ла­ком, орео­лом. Розу труд­но на­звать бес­спор­ным ис­точ­ни­ком света.

Прой­дем­ся по свет­лым порт­ре­там, для чи­сто­ты экс­пе­ри­мен­та сде­ла­ем вы­бор­ку из тех же про­из­ве­де­ний, где ис­ка­ли порт­ре­ты тем­но-мрач­ные.

«Жизнь и при­клю­че­ния Мар­ти­на Чез­л­ви­та»:

Сест­ры Пекс­ниф: «И вот уже бли­зил­ся день, когда свет­лое ви­де­ние, так вне­зап­но явив­ше­е­ся пан­си­о­ну М. То­д­жерс и оза­рив­шее сол­неч­ным си­я­ни­ем мрач­ную душу Джин­кин­са, го­то­ви­лось ис­чез­нуть, когда его долж­ны были за­пих­нуть в ди­ли­жанс, слов­но бу­маж­ный свер­ток, или кор­зи­ну с рыбой, или бо­чо­нок уст­риц, или ка­ко­го-ни­будь тол­стя­ка, или еще ка­кую-ни­будь скуч­ную прозу жизни, и увез­ти да­ле­ко-да­ле­ко от Лон­до­на!»

Руфь: «Когда Руфь встре­ти­ла их в тре­уголь­ной го­сти­ной, на ее руках уже не было муки, зато лицо сияло лас­ко­вы­ми улыб­ка­ми, и при­вет све­тил­ся в каж­дой такой улыб­ке и свер­кал в ясных гла­зах. Кста­ти ска­зать, до чего же они были ясные! Сто­и­ло за­гля­нуть ей в глаза на мгно­ве­ние, когда вы брали ее за руку, и вы ви­де­ли в каж­дом из них свой ми­ни­а­тюр­ный порт­рет, пре­вос­ход­ный порт­рет, изоб­ра­жа­ю­щий вас таким бес­по­кой­ным, свер­ка­ю­щим, живым, бле­стя­щим ма­лень­ким че­ло­веч­ком…»

«Но что для этого мо­ще­но­го двора было ра­до­стью, когда по его пли­там пор­ха­ло такое гра­ци­оз­ное ма­лень­кое су­ще­ство, что оно, слов­но улыб­ка, оза­ря­ло на мгно­ве­ние скуч­ные ста­рые дома и ис­топ­тан­ные ка­мен­ные плиты и после его ухода они ста­но­ви­лись еще скуч­нее, тем­нее, су­ро­вее преж­не­го…»

«…и свет­лое солн­це с тех самых пор, как зашло вчера, не ви­ды­ва­ло лица свет­лее, чем у Тома или чем у Руфи»

Чаффи: «Ста­рик весь дро­жал от овла­дев­ше­го им силь­но­го вол­не­ния. Но с этим све­том, го­рев­шим в его гла­зах, с про­стер­той впе­ред рукой и с во­ло­са­ми, встав­ши­ми дыбом, он слов­но вырос, на него слов­но сни­зо­шло вдох­но­ве­ние...»

«Жизнь Дэ­ви­да Коп­пер­фил­да, рас­ска­зан­ная им самим»

Мис­сис Коп­пер­филд: «Когда моя мать, за­пы­хав­шись, опус­ка­ет­ся в крес­ло, я слежу, как она на­ви­ва­ет на паль­цы свои свет­лые ло­ко­ны и вы­прям­ля­ет­ся, и никто не знает лучше меня, что ей при­ят­но быть такой ми­ло­вид­ной и она гор­дит­ся своей кра­со­той».

Хэм: «Вот он слов­но стоит пе­ре­до мной. Я вижу его доб­ро­душ­ное, об­рос­шее бо­ро­дой лицо, све­тя­ще­е­ся такой лю­бо­вью и гор­до­стью, что и опи­сать невоз­мож­но. Чест­ные глаза свер­ка­ют, слов­но в глу­бине их вспы­хи­ва­ет ого­нек».

Эмили: «Сей­час мне ка­жет­ся, что я ни­ко­гда не видел та­ко­го свер­ка­ю­ще­го ап­рель­ско­го дня, что ни­ко­гда не видел такой свет­лой ма­лень­кой фи­гур­ки, как та, что скло­ня­лась над ра­бо­той у входа в ста­рый бар­кас, что ни­ко­гда не было та­ко­го неба, та­ко­го моря, таких чу­дес­ных ко­раб­лей, уплы­ва­ю­щих в зо­ло­тую даль».

Мис­сис Чил­лип: «Чил­лип часто при­гла­шал меня к себе (он был вдов, несколь­ко лет назад он по­те­рял жену, ма­лень­кую бе­ло­ку­рую жен­щи­ну, ко­то­рая в моих вос­по­ми­на­ни­ях все­гда свя­зы­ва­ет­ся с пред­став­ле­ни­ем о свет­ло-ры­жей ко­шеч­ке)»

Агнес: «Ее свет­лое, без­мя­теж­ное ли­чи­ко за­си­я­ло от ра­до­сти, когда она пошла ему нав­стре­чу и вер­ну­лась, держа ею за руку. Он сер­деч­но при­вет­ство­вал меня и ска­зал, что, несо­мнен­но, мне будет хо­ро­шо у док­то­ра Строн­га, крот­чай­ше­го че­ло­ве­ка в мире».

«…где Агнес – там добро, мир и прав­да, а мяг­кий свет, лью­щий­ся в цвет­ное окно, ко­то­рое я видел в церк­ви много лет назад, все­гда оза­ря­ет ее и оза­ря­ет меня, когда я рядом с нею, – оза­ря­ет все, что ее окру­жа­ет».

«Ма­лень­кую вол­шеб­ную фи­гур­ку она оза­ри­ла соб­ствен­ным своим чи­стым све­том, бла­го­да­ря чему Дора ста­но­ви­лась еще более це­ло­муд­рен­ной, еще более дра­го­цен­ной для меня».

«Но ее се­рьез­ность и сер­деч­ность, ее уми­ро­тво­ря­ю­щая кра­со­та из­лу­ча­ли бла­го­да­ря этому еще более мяг­кий свет».

«Оста­ет­ся толь­ко одно лицо – по­доб­но небес­но­му свету, ко­то­рый поз­во­ля­ет мне ви­деть все. Оно сияет над всеми, оно выше всех. И оно не ис­че­за­ет.

Я по­вер­ты­ваю го­ло­ву и вижу его – стро­гое и пре­крас­ное. Оно рядом со мной. Лампа моя тух­нет – я ра­бо­тал до глу­бо­кой ночи. Но та, без ко­то­рой я – ничто, не по­ки­да­ет меня.

О Агнес! Моя душа! О, если бы я мог ви­деть твое лицо рядом с собой и тогда, когда я приду к концу жизни! И в тот миг, когда пред­ме­ты по­туск­не­ют пе­ре­до мной, как туск­не­ют сей­час тени моих вос­по­ми­на­ний, о, если бы ты все еще была рядом со мною, к небе­сам воз­дев руку!»

Стир­форт: «Он за­гля­нул и в ком­на­ту ми­сте­ра Вар­ки­са, и с его при­хо­дом во­рвал­ся туда яркий свет и све­жий воз­дух, слов­но жи­ви­тель­ный си­я­ю­щий день. Все, что он делал, он делал без шума, без уси­лий, слов­но нена­ро­ком, с ка­кой-то необъ­яс­ни­мой лег­ко­стью; ка­за­лось, что нель­зя сде­лать иначе, нель­зя сде­лать лучше, все было так есте­ствен­но, так изящ­но, так пре­лест­но, что даже сей­час вос­по­ми­на­ние об этом меня пле­ня­ет».

«Но когда вошел Стир­форт и про­тя­нул мне руку, тень, ле­жав­шая на нем, ис­чез­ла, и за­си­ял свет, и мне стало очень стыд­но, что я со­мне­вал­ся в том, кого так ис­кренне люблю».

Дора: «Она – дитя света, ве­се­лья и ра­до­сти. Я го­то­ва при­знать, что, будь это воз­мож­но, это было бы очень хо­ро­шо, но…»

«…быть может, так и не за­си­я­ет тот день, когда моя де­воч­ка-же­на, оза­рен­ная сол­неч­ным све­том, снова будет бе­гать со своим ста­рым дру­гом Джи­пом».

«Крош­ка Дор­рит»

Вни­ма­ние – свет­лых порт­ре­тов нет во­об­ще, от слова «со­всем».

«По­весть о двух го­ро­дах»:

Люси: «…когда в невин­ном со­зда­нии, иг­ра­ю­щем у ваших ног, вы уви­ди­те от­ра­же­ние соб­ствен­ной свет­лой кра­со­ты, вспо­ми­най­те ино­гда, что есть на свете че­ло­век, ко­то­рый с ра­до­стью отдал бы жизнь, чтобы спа­сти до­ро­гое вам су­ще­ство».

«Когда они вы­хо­ди­ли из церк­ви, лица у всех све­ти­лись улыб­ка­ми, кой у кого бле­сте­ли слезы на гла­зах, а на руке у но­во­брач­ной ярко свер­кал брил­ли­ан­то­вый пер­стень, толь­ко что из­вле­чен­ный из тем­ной глу­би­ны од­но­го из об­шир­ных кар­ма­нов ми­сте­ра Лорри. Они вер­ну­лись домой и сели зав­тра­кать, и все было очень хо­ро­шо, и, на­ко­нец, на­сту­пи­ла ми­ну­та про­ща­нья; все вышли на крыль­цо, и в этот ра­дост­ный сол­неч­ный день зо­ло­тые ло­ко­ны до­че­ри снова сме­ша­лись с се­ды­ми во­ло­са­ми отца…»

Кар­тон: «В тот вечер о нем го­во­ри­ли в го­ро­де, что ни­ко­гда еще ни один че­ло­век не всхо­дил на эша­фот с таким про­свет­лен­ным липом. А мно­гие при­бав­ля­ли, что в его лице было даже что-то вдох­но­вен­ное, про­вид­че­ское».

Здесь мы видим более слож­ную кар­ти­ну, чем с мрач­но-тем­ны­ми порт­ре­та­ми. Впро­чем, и на ос­но­ве этой кар­ти­ны можно сде­лать вы­во­ды.

  1. Свет­лые об­ра­зы у Дик­кен­са не сим­мет­рич­ны тем­ным. Оче­вид­но, что нет таких свет­лых ге­ро­ев, ко­то­рые на­пря­мую про­ти­во­сто­я­ли бы тем­ным.
  2. Све­том пре­иму­ще­ствен­но, в боль­шин­стве, на­де­ля­ют­ся жен­щи­ны.
  3. Доб­рые, чест­ные и бла­го­де­тель­ные герои да­ле­ко не все­гда ха­рак­те­ри­зу­ют­ся свет­лы­ми то­на­ми.

Ну и по­след­ний вывод из рода оче­вид­ных: сам свет у Дик­кен­са имеет раз­ную «при­ро­ду».

Если мы об­ра­тим­ся к «Дэ­ви­ду Коп­пер­фил­ду», где таких об­ра­зов боль­ше, чем в дру­гих про­из­ве­де­ни­ях, мы уви­дим, что есть свет внеш­ний, об­ле­ка­ю­щий, оку­ты­ва­ю­щий (Эмили, Дора), и есть свет внут­рен­ний (Хэм, Агнес), ко­то­рый не толь­ко ис­хо­дит из души пер­со­на­жа, но даже оза­ря­ет окру­жа­ю­щих. В пер­вом слу­чае это чье-то впе­чат­ле­ние, от­но­ше­ние, во вто­ром – внут­рен­няя сила са­мо­го пер­со­на­жа.

Но вот па­ра­докс – Стир­форт! Да, от Стир­фор­та ис­хо­дит свет, толь­ко этот свет, если так можно вы­ра­зить­ся, «тре­тьей при­ро­ды». Это, с одной сто­ро­ны, «блеск» - Стир­форт про­из­во­дит впе­чат­ле­ние, он ис­крит­ся и лу­чит­ся. Од­на­ко, на опре­де­лен­ный манер, этот герой неви­нен. Он не ощу­ща­ет своей внут­рен­ней ко­вар­ной сущ­но­сти, он «не видит зла». Это стран­ная невин­ность же­сто­ко­сти, ко­то­рая при­да­ет его внеш­не­му блес­ку внут­рен­нюю ис­крен­ность.

Ко­неч­но, мы не пред­по­ла­га­ем найти в Розе нечто по­хо­жее, мы толь­ко можем кон­ста­ти­ро­вать: свет­лый облик у Дик­кен­са не тож­де­ствен добру как та­ко­во­му, но в опре­де­лен­ной сте­пе­ни кор­ре­ли­ру­ет с неза­мут­нен­но­стью взгля­да на жизнь. Доб­рая и са­мо­от­вер­жен­ная Эми Дор­рит, дитя Мар­шал­си, не свет­ла внешне – ее душа с рож­де­ния за­тро­ну­та су­мра­ком тюрь­мы и ран­ним оди­но­че­ством.

Не оста­вим без вни­ма­ния и «про­блеск света» как осо­бое от­кро­ве­ние: Чаффи из «Мар­ти­на Чез­л­ви­та» и, ко­неч­но, Кар­тон из «По­ве­сти о двух го­ро­дах». Внут­рен­ний, «про­ро­че­ский» свет как при­кос­но­ве­ние к выс­шей ис­тине и как очи­ще­ние – та­ко­го света Роза пока не удо­сто­и­лась, и труд­но ска­зать, удо­сто­ил­ся бы его кто-то из ге­ро­ев «ТЭД».

В любом слу­чае свет и тьма че­ло­ве­че­ских об­ра­зов в твор­че­стве Дик­кен­са слож­ны по своей связи с пси­хо­ло­гиз­мом, мно­го­об­раз­ны и ди­на­мич­ны, од­на­ко не слу­чай­ны. И, да, они со­гла­су­ют­ся с сю­же­том, толь­ко со­гла­су­ют­ся имен­но через свою ди­на­ми­ку.

Тьма и свет могут воз­ни­кать, ухо­дить из души и воз­вра­щать­ся в нее. И это еще раз под­твер­жда­ет пер­во­на­чаль­ную мысль ис­сле­до­ва­ния: сюжет у Дик­кен­са все­гда глу­бо­ко эти­чен и пси­хо­ло­ги­че­ски на­сы­щен. И все­гда – ин­стру­мент, но не цель.

Что же тогда цель?

Ра­зу­ме­ет­ся, не пол­ное бла­го­ден­ствие ге­ро­ев. В «По­ве­сти о двух го­ро­дах» глав­ным ге­ро­ем ста­но­вит­ся Кар­тон, ко­то­рый жерт­ву­ет жиз­нью ради сча­стья лю­би­мой с его со­пер­ни­ком. Имен­но тогда он и об­ре­та­ет свет.

В «Крош­ке Дор­рит» герой те­ря­ет внеш­ние при­зна­ки бла­го­по­лу­чия, чтобы опу­стить­ся на самое дно, и уже там по­нять ис­тин­ный смысл че­ло­ве­че­ско­го су­ще­ство­ва­ния. Тогда мрак рас­се­и­ва­ет­ся.

Опу­стить­ся «на дно» нужно и ми­сте­ру Домби, чтобы на­учить­ся любви, про­зреть и стать под­лин­но «взрос­лым».

Очи­ще­ние, пре­одо­ле­ние, до­сти­же­ние зре­лых чувств и ре­аль­ных от­но­ше­ний вза­мен фан­та­зий. Мно­го­об­раз­ный спектр ис­пы­та­ний, ла­би­ринт оши­бок на пути к под­лин­но че­ло­ве­че­ско­му – вот вкрат­це те смыс­лы, ради ко­то­рых Дик­кенс и стро­ит со­бы­тий­ные кон­струк­ции, за­ча­стую дей­стви­тель­но услож­нен­ные, за­пу­тан­ные и гро­мозд­кие. Вот по­че­му он Дик­кенс, а не кто-то дру­гой.

От­ча­сти это даст нам ответ на во­прос – по­че­му в «ТЭД» нет без­услов­но свет­ло­го об­ра­за. Не ис­клю­че­но, что этого света там никто и не за­слу­жил, и не за­слу­жит.

Не ис­клю­че­но также, что имен­но по­это­му сол­неч­ный луч не до­тя­ги­ва­ет­ся (или редко до­тя­ги­ва­ет­ся) в су­мрач­ном жи­ли­ще Джас­пе­ра до порт­ре­та Розы.

Прав­да, если мы будем рас­суж­дать, кому же не хва­та­ет света, мы рис­ку­ем опять за­блу­дить­ся в трех сос­нах. Ведь мы еще не го­во­ри­ли о свет­лых и тем­ных по­ме­ще­ни­ях. Или шире – о свет­лых и тем­ных про­стран­ствах у Дик­кен­са. А они есть.

Толь­ко вот за­да­ча наша – не об­на­ру­жить их, а уяс­нить их место в си­сте­ме смыс­лов. На­роч­но нигде не пишу о сим­во­лах, при этом под­ра­зу­ме­вая, что сим­во­ли­ка-то у Дик­кен­са есть, толь­ко она шире и слож­нее, чем его ав­тор­ская ин­тен­ция. Здесь при­ш­лось бы ана­ли­зи­ро­вать сразу несколь­ко сим­во­ли­че­ских си­стем, вли­яв­ших на ан­глий­скую ли­те­ра­ту­ру того вре­ме­ни.

По­это­му по­до­ждем су­дить о сим­во­ли­ке.

Спер­ва об­ра­тим­ся к диа­ло­гу, ко­то­рый про­ис­хо­дит в том самом су­мрач­ном жи­ли­ще Джас­пе­ра.

Ин­тер­ме­дия, она же - ин­тер­лю­дия

Вот этот диа­лог:

— Дай бог ей здрав­ство­вать сто лет, и еще сто, и еще годик на при­да­чу! Ура-ура-ура! А те­перь, Джек, по­го­во­рим немно­го о Киске. Ага! Тут две пары щип­цов — мне одну, тебе дру­гую. — Крак! — Ну, Джек, так ка­ко­вы ее успе­хи?

— В му­зы­ке? Более или менее удо­вле­тво­ри­тель­ны.

— До чего же ты осто­ро­жен в вы­ра­же­ни­ях, Джек! Но я-то и без тебя знаю! Ле­нит­ся, да? Невни­ма­тель­на?

— Она все может вы­учить, когда хочет.

— Когда хочет! В том-то и дело! А когда не хочет?

— Крак! — Это щипцы в руках ми­сте­ра Джас­пе­ра.

— А как она те­перь вы­гля­дит, Джек?

Снова взгляд ми­сте­ра Джас­пе­ра, об­ра­щен­ный к Эдви­ну, ка­ким-то об­ра­зом при­хва­ты­ва­ет по пути и порт­рет над ка­ми­ном.

— Точь-в-точь как на твоем ри­сун­ке.

— Да, этим про­из­ве­де­ни­ем я гор­жусь, — са­мо­до­воль­но го­во­рит юноша; при­щу­рив один глаз и держа щипцы перед собой, он раз­гля­ды­ва­ет порт­рет с видом зна­то­ка. — Для на­брос­ка по па­мя­ти очень недур­но. Впро­чем, не уди­ви­тель­но, что я уло­вил вы­ра­же­ние — мне так часто слу­ча­лось ви­деть его у Киски!

— Крак! — Это Эдвин Друд.

— Крак! — Это ми­стер Джас­пер.

— Соб­ствен­но го­во­ря, — обид­чи­во го­во­рит Эдвин после крат­ко­го мол­ча­ния, по­свя­щен­но­го вы­ко­вы­ри­ва­нию оре­хов из скор­лу­пы, — соб­ствен­но го­во­ря, я его вижу вся­кий раз, как по­се­щаю Киску. И если его нет на Ки­с­ки­ном лице в на­ча­ле на­ше­го сви­да­ния, так уж оно непре­мен­но есть к концу.

— Крак! Крак! Крак! — Это ми­стер Джас­пер, за­дум­чи­во.

— Крак! — Это Эдвин Друд, сер­ди­то. Снова пауза.

— Что же ты мол­чишь, Джек?

— А ты, Нэд?

— Нет, в самом деле! Ведь в конце кон­цов это… это… Ми­стер Джас­пер во­про­си­тель­но под­ни­ма­ет свои тем­ные брови.

— Разве это спра­вед­ли­во, что в таком деле я лишен вы­бо­ра? Вот что я тебе скажу, Джек. Если бы я мог вы­би­рать, я бы из всех де­ву­шек на свете вы­брал толь­ко Киску.

— Но тебе не нужно вы­би­рать.

— То-то и плохо. Чего ради моему по­кой­но­му отцу и по­кой­но­му отцу Киски взду­ма­лось об­ру­чить нас чуть не в ко­лы­бе­ли? Ка­ко­го… черта, хотел я ска­зать, но это было бы неува­же­ние к их па­мя­ти… Ну, в общем, не могли они, что ли, оста­вить нас в покое?

— Но, но, до­ро­гой мой! — с мяг­ким упре­ком оста­нав­ли­ва­ет его Джас­пер.

— Но, но! Да, тебе хо­ро­шо го­во­рить! Ты мо­жешь от­но­сить­ся к этому спо­кой­но! Твою жизнь не рас­чер­ти­ли всю на­пе­ред, слов­но то­по­гра­фи­че­скую карту. Ду­ма­ешь, это при­ят­но — со­зна­вать, что тебя сил­ком на­вя­за­ли де­вуш­ке, ко­то­рая этого, может быть, вовсе не хочет! А ей при­ят­но, что ли, со­зна­вать, что ее на­вя­за­ли ко­му-то, может быть, про­тив его же­ла­ния? И что ей уж ни­ку­да боль­ше нет ходу? Ты-то мо­жешь сам вы­би­рать. Для тебя жизнь, как плод прямо с де­ре­ва, а мне от из­лиш­ней за­бот­ли­во­сти по­да­ли его от­мы­тый, об­тер­тый, без пре­ле­сти и аро­ма­та… Джек, что ты?

— Ни­че­го. Про­дол­жай. Не оста­нав­ли­вай­ся.

Что же про­ис­хо­дит, о чем го­во­рят дядя и пле­мян­ник? Оче­вид­но – о порт­ре­те Розы и о самой Розе. Под­спуд­но – об от­но­ше­нии к Розе. И в то же время – об от­но­ше­нии к жизни, о на­деж­дах, о судь­бе. Это один из клю­че­вых диа­ло­гов про­из­ве­де­ния, ко­то­рый со­дер­жит целых два «под­вод­ных те­че­ния».

От­ча­сти он под­твер­жда­ет со­вер­шен­но верно под­ме­чен­ную и обос­но­ван­ную Све­ном Кар­сте­ном линию, ко­то­рая ле­жа­ла в ос­но­ве пер­во­на­чаль­но­го за­мыс­ла Дик­кен­са: жених и неве­ста «не встре­ти­лись», они об­ру­че­ны фор­маль­но, но, по сути, чужие люди. Труд­но ска­зать, как он со­би­рал­ся раз­ви­вать ее даль­ше, менял ли за­мы­сел в про­цес­се со­зда­ния сво­е­го по­след­не­го про­из­ве­де­ния. Но уже в этом диа­ло­ге мы четко видим:

  1. Джас­пер пре­крас­но по­ни­ма­ет, что Эдвин от­но­сит­ся к Розе по­верх­ност­но;
  2. Джас­пе­ра это бес­по­ко­ит;
  3. Джас­пер даже всту­па­ет­ся за Розу, когда Эдвин слиш­ком пре­не­бре­жи­тель­но судит о ее обу­че­нии во­ка­лу.

Если бы речь шла толь­ко о функ­ци­о­на­ле сю­же­та, можно было бы опять легко вы­дви­нуть и не менее легко опро­верг­нуть мно­же­ство вер­сий. Но у нас речь идет о ху­до­же­ствен­ном во­пло­ще­нии смыс­ла, и, зна­чит, нель­зя про­игно­ри­ро­вать су­ще­ствен­ный мо­мент: имен­но Джас­пер видит это ка­че­ство Эдви­на – его по­верх­ност­ность, незре­лость его чувств.

И тут же, в том же диа­ло­ге, он прямо упре­ка­ет в этом Эдви­на. Но уже в от­но­ше­нии себя.

Каким пред­ста­ет перед нами Эдвин?

  1. Он не умеет лю­бить.
  2. Он не ценит своей судь­бы.
  3. Он иг­но­ри­ру­ет чужие чув­ства. Не со зла – про­сто не за­ду­мы­ва­ет­ся о них (в дан­ном слу­чае речь, ко­неч­но, о неумест­ной и бес­такт­ной «за­ви­сти» к судь­бе дяди).

Вспом­ним по­доб­ных ге­ро­ев у Дик­кен­са. Это и Мар­тин Чез­л­вит до сво­е­го отъ­ез­да в Новый Свет, и Стир­форт, Юджин и Белла из «На­ше­го об­ще­го друга», от­ча­сти Пип из «Боль­ших на­дежд», а от­ча­сти даже Дэвид Коп­пер­филд, ко­то­рый в своей «сле­по­те» не за­ме­ча­ет любви Агнес. Спи­сок можно про­дол­жить, глав­ное – в этом нет ни­че­го уди­ви­тель­но­го.

Для Дик­кен­са такой герой либо дол­жен по­взрос­леть и про­зреть, «до­рас­ти» до любви и своей судь­бы, либо он Дик­кен­су неин­те­ре­сен.

Уди­ви­тель­но дру­гое. Имен­но Джас­пер, пред­по­ла­га­е­мый убий­ца, ста­но­вит­ся таким «ка­та­ли­за­то­ром», об­на­жа­ю­щим перед чи­та­те­лем самую непри­вле­ка­тель­ную черту Эдви­на. Да, и это не может быть до­ка­за­тель­ством неви­нов­но­сти Джас­пе­ра. Но это такой мощ­ный факт в си­сте­ме цен­но­стей Дик­кен­са, ко­то­рым нель­зя пре­не­бречь, и он сразу вы­во­дит Джас­пе­ра из раз­ря­да три­ви­аль­ных зло­де­ев, ко­то­рые сами долж­ны быть неспо­соб­ны­ми к жи­во­му чув­ству.

По сути, невы­ска­зан­ный, но очень яв­ствен­ный мес­седж дяди в этой сцене: «До­ро­гой пле­мян­ни­чек, что ж ты за без­душ­ная ско­ти­на!»

Ко­неч­но, Эдвин, не без­душ­ная ско­ти­на (это мы уви­дим в сцене с Ку­рил­кой), да и Джас­пер не ангел. Но об­ли­ча­ю­щая роль Джас­пе­ра не под­ле­жит со­мне­нию.

Вто­рой важ­ный мо­мент. Джас­пер видит в Эдвине со всей бес­спор­но­стью не счаст­ли­во­го со­пер­ни­ка, а недо­стой­но­го со­пер­ни­ка.

И тре­тий важ­ный мо­мент – Джас­пер от этого не в вос­тор­ге. Перед нами не ме­фи­сто­фель­ская хо­лод­ная иро­ния, а под­лин­ное стра­да­ние. От чего – дру­гой во­прос.

Но как это свя­за­но с сю­же­том? Вот здесь нам по­мо­гут об­ра­зы «тем­ных домов». Ин­тер­ме­дия окон­че­на.

Тем­ные дома у Дик­кен­са

Соб­ствен­но, у Дик­кен­са мы най­дем нема­ло мрач­ных по­ме­ще­ний. И чтобы в этом мно­го­об­ра­зии об­на­ру­жить нечто зна­чи­мое и несо­мнен­ние, стоит об­ра­тить­ся к двум про­из­ве­де­ни­ям, где «тем­ные дома» несут до­ми­ни­ру­ю­щую смыс­ло­вую на­груз­ку.

Это «Домби и сын» и «Крош­ка Дор­рит». В пер­вом слу­чае темен, мра­чен и полон те­ня­ми дом за­глав­но­го се­мей­ства, во вто­ром – фа­миль­ное оби­та­ли­ще Кл­эн­не­мов. В обоих ро­ма­нах это ве­ду­щий сквоз­ной мотив, что не остав­ля­ет ни ма­лей­ше­го со­мне­ния в си­стем­ной, цен­ност­ной и эти­че­ской зна­чи­мо­сти об­ра­за.

По­че­му же оба дома мрач­ны и темны?

В «Крош­ке Дор­рит» мрак дей­стви­тель­но обу­слов­лен тай­ной про­шло­го, гре­хом, зло­де­я­ни­ем, хоть и не кри­ми­наль­ным, но все же по че­ло­ве­че­ско­му по­ни­ма­нию – пре­ступ­ным и же­сто­ким, раз­би­ва­ю­щим серд­ца.

В «Домби и сыне» нет ни­ка­кой тайны, но есть ду­шев­ная сле­по­та, от­сут­ствие любви, гор­ды­ня, от­чуж­да­ю­щая от живых чувств – под­лин­но­го смыс­ла бытия по Дик­кен­су.

Дом Кл­эн­не­мов рас­сы­па­ет­ся в прах – у него нет права звать­ся домом.

Дом се­мей­ства Домби пе­ре­ста­ет ему при­над­ле­жать, но ми­стер Домби, про­зрев, ухо­дит из мрака на свет – к любви, к до­че­ри, к семье.

Но и Артур осво­бож­да­ет­ся от внут­рен­не­го мрака, когда про­зре­ва­ет, по­во­ра­чи­ва­ет­ся к любви, к Эми, к под­лин­ной жизни.

Оба фи­на­ла во­пло­ща­ют тот смысл, тот ка­тар­сис, к ко­то­ро­му ведет сюжет, под­час очень слож­но и неров­но. Но об­ра­тим­ся к дру­гим про­из­ве­де­ни­ям Дик­кен­са. И почти во всех мы уви­дим несо­мнен­ную цен­ность про­зре­ния/взрос­ле­ния, к ко­то­ро­му стоит идти са­мы­ми из­ви­ли­сты­ми пу­тя­ми.

Сей­час очень по­пу­ля­рен при­зыв к «об­ре­те­нию себя». У Дик­кен­са об­ре­сти себя невоз­мож­но без об­ре­те­ния дру­гих. Путь сквозь мрак – это путь к дру­гим. И у Юд­жи­на, и у Скруд­жа, и у Мар­ти­на Чез­л­ви­та. Иначе Дик­кенс – не Дик­кенс.

Но вот кто дол­жен прой­ти такой путь в «ТЭД»? Если Эдвин, то он, несо­мнен­но, дол­жен вы­жить. Мысль об этом уже вы­ска­зы­ва­лась раз­ны­ми ис­сле­до­ва­те­ля­ми.

Если Эдвин не об­ре­тет сво­е­го про­зре­ния, то в чем же дол­жен быть фи­наль­ный ка­тар­сис про­из­ве­де­ния?

Если глав­ный сюжет – раз­об­ла­че­ние убий­цы, то к ка­ко­му важ­но­му жиз­нен­но­му смыс­лу он может при­ве­сти ге­ро­ев? И кого?

Если в фи­на­ле убий­ца дол­жен ис­по­ве­дать­ся, то неуже­ли это будет ис­по­ведь в стиле: «ой, нехо­ро­ший я че­ло­век, стыд­но-то как»? Для дет­ско­го утрен­ни­ка го­дит­ся, для Дик­кен­са, прямо ска­жем, не очень.

Мне ка­жет­ся, не за­дав­шись этими во­про­са­ми, раз­га­дать тайну невоз­мож­но. Т.е. это не будет раз­гад­ка, со­об­раз­ная до­ми­нан­там ху­до­же­ствен­ной и эти­че­ской си­сте­мы Дик­кен­са.

Может быть, стоит по­ис­кать в «ТЭД» «тем­ные дома»? Ну ко­неч­но, я за­ра­нее знала, что они там есть. Три, как ми­ни­мум.

Пер­вый – опи­умо­ку­риль­ня, куда с тру­дом про­ни­ка­ют лучи солн­ца.

Вто­рой – жи­ли­ще Джас­пе­ра, куда… точно - с тру­дом про­ни­ка­ют лучи солн­ца!

И тре­тий, самый гран­ди­оз­ный – Клой­стерг­эм­ский собор… Лучи туда про­ни­ка­ют, и даже не толь­ко солн­ца, но ни­ко­гда не оза­ря­ют его це­ли­ком. Ко­неч­но, они не про­ни­ка­ют в скле­пы и под­зе­ме­лья. Но вре­ме­на­ми и в цен­траль­ной части свет усту­па­ет теням:

«Ста­рик Время дох­нул ему в лицо; из-под сво­дов, от гроб­ниц и скле­пов до­нес­лось ле­де­ня­щее ду­но­ве­ние; по углам уже сгу­ща­лись мрач­ные тени; зе­ле­ная пле­сень на сте­нах ис­то­ча­ла сы­рость; ру­би­ны и сап­фи­ры, рас­сы­пан­ные по ка­мен­но­му полу про­ни­кав­ши­ми сквозь цвет­ные стек­ла ко­сы­ми лу­ча­ми солн­ца, на­чи­на­ли гас­нуть. За ре­шет­кою ал­та­ря на сту­пень­ках, над ко­то­ры­ми вы­сил­ся уже оку­тан­ный тьмой орган, еще смут­но бе­ле­ли сти­ха­ри прич­та; и вре­ме­на­ми слы­шал­ся сла­бый над­трес­ну­тый голос, ко­то­рый что-то мо­но­тон­но бор­мо­тал, то чуть по­гром­че, то со­всем за­ти­хая. Сна­ру­жи, на воль­ном воз­ду­хе, река, зе­ле­ные паст­би­ща и бурые пашни, ближ­ние ло­щи­ны и убе­га­ю­щие вдаль холмы — все было за­ли­то алым пла­ме­нем за­ка­та; окон­ца вет­ря­ных мель­ниц и фер­мер­ских до­ми­ков го­ре­ли как бляхи из ко­ва­но­го зо­ло­та. А в со­бо­ре все было серым, мрач­ным, по­гре­баль­ным; и сла­бый над­трес­ну­тый голос все что-то бор­мо­тал, бор­мо­тал, дро­жа­щий, пре­ры­ви­стый, как голос уми­ра­ю­ще­го».

«В огра­де со­бо­ра осве­ще­ние и все­гда неваж­ное, а в эту ночь там осо­бен­но темно, по­то­му что ветер задул уже несколь­ко фо­на­рей (а в иных слу­ча­ях он раз­би­ва­ет и самый фо­нарь, так что оскол­ки стек­ла со зво­ном сып­лют­ся на землю). Тьма и смя­те­ние еще уси­ли­ва­ют­ся тем, что в воз­ду­хе летит пыль, взвих­рен­ная с земли, сухие ветки с де­ре­вьев и ка­кие-то боль­шие рва­ные лос­ку­ты с гра­чи­ных гнезд на башне».

В одной из ста­тей Свен Кар­стен раз­де­ля­ет про­стран­ство ро­ма­на на са­краль­ное и про­фан­ное. Спору нет, такое де­ле­ние свой­ствен­но куль­ту­ре, да вот толь­ко в раз­ные эпохи и в раз­ных ре­ги­о­нах, а также в раз­ных ли­те­ра­тур­ных на­прав­ле­ни­ях и сти­лях оно не оди­на­ко­во и стро­ит­ся по раз­ным прин­ци­пам.

Труд­но не со­гла­сить­ся с тем, что в ан­тич­ной тра­ге­дии, сред­не­ве­ко­вом ры­цар­ском ро­мане и ро­ман­ти­че­ской поэме прин­ци­пы де­ле­ния, да и сами ха­рак­те­ри­сти­ки, свой­ства, при­зна­ки са­краль­но­го/про­фан­но­го будут раз­ли­чать­ся, служа опре­де­лен­ны­ми мар­ке­ра­ми самой си­сте­мы. Здесь есть повод вер­нуть­ся к рас­суж­де­ни­ям о «боге из ма­ши­ны». Ма­ши­на была таким спе­ци­аль­ным устрой­ством, бла­го­да­ря ко­то­ро­му бог по­яв­лял­ся «эф­фект­но», в блес­ке славы.

Но для ан­тич­ных гре­ков су­ще­ство­ва­ло мно­же­ство раз­ных бо­жеств. Бла­го­да­ря им са­краль­ным про­стран­ством могла быть роща, до­маш­ний очаг, от­дель­ная гора или де­ре­во, или паст­би­ще, ежели там при­сут­ству­ет по­кро­ви­тель стад.

В Сред­ние века по­ту­сто­рон­ние силы в ху­до­же­ствен­ном про­из­ве­де­нии могли быть свет­лы­ми и тем­ны­ми. Вот вам вол­шеб­ный лес, а кто там всем за­прав­ля­ет – еще во­прос.

В ро­ман­тиз­ме все может быть по­про­ще: храм са­краль­ный, а дом обы­ден­ный. И то не все­гда. Вот в «Щел­кун­чи­ке» днем дом обыч­ный, бюр­гер­ский, а ночью – вол­шеб­ный. И не пой­мешь, можно ли его на­звать са­краль­ным. Ну а море или горы? Если в них чув­ству­ет­ся «дух при­ро­ды» - не ре­аль­ное бо­же­ство, а дух из немец­кой фи­ло­со­фии – то пре­под­но­сят­ся они как са­краль­ные. Или могут быть про­сто ча­стью пей­за­жа.

Роли ме­ня­ют­ся, чет­кой гра­ни­цы нет, имеет зна­че­ние и куль­тур­ный кон­текст, и тра­ди­ция, и от­но­ше­ние ав­то­ра к этой тра­ди­ции (ис­поль­зо­ва­ние/транс­фор­ма­ция/нис­про­вер­же­ние). И все это необ­хо­ди­мо учи­ты­вать в ин­тер­пре­та­ции.

Как же об­сто­ит дело у Дик­кен­са с са­краль­ным и про­фан­ным? Вот «Рож­де­ствен­ские по­ве­сти» - здесь са­краль­ное пред­ста­ет в самом бук­валь­ном ва­ри­ан­те. Вот толь­ко при­сут­ству­ет оно, порой, в самых неожи­дан­ных ме­стах. Кроме, разве, «Ко­ло­ко­лов», где про­стран­ство храма и ко­ло­коль­ни ста­но­вит­ся ме­стом от­кро­ве­ния, таким про­стран­ством может стать жи­ли­ще Крош­ки, где живет свер­чок – вест­ник добра и любви, и даже дом и кон­то­ра Скруд­жа, куда яв­ля­ют­ся Духи Рож­де­ства.

Ну а если са­краль­ное не яв­ле­но столь от­чет­ли­во? Боль­шин­ство про­из­ве­де­ний Дик­кен­са спра­вед­ли­во от­но­сят к ре­а­лиз­му, хотя мно­гое из его ху­до­же­ствен­но­го ар­се­на­ла еще при­над­ле­жит ро­ман­ти­че­ской тра­ди­ции. Ну и ре­а­лизм не «на­сту­пил в один пре­крас­ный/ужас­ный день», он до­воль­но при­чуд­ли­вы­ми пу­тя­ми вы­рас­тал из ро­ман­тиз­ма, при­об­ре­тая слож­ность пси­хо­ло­гиз­ма и де­тер­ми­низ­ма, осва­и­вая новые фи­ло­соф­ские те­че­ния, ис­то­ризм, про­стран­ствен­но-вре­мен­ную мно­го­слой­ность (от­лич­ный при­мер – наш Го­голь).

Вот Фло­ренс Домби по сте­че­нию об­сто­я­тельств по­па­да­ет в жи­ли­ще Со­ло­мо­на Джил­са - ка­за­лось бы, про­стран­ство вполне обы­ден­ное. Но имен­но там она об­ре­та­ет свое от­кро­ве­ние – под­лин­ный дом, пол­ный любви и вза­им­ной за­бо­ты. Имен­но там она на­би­ра­ет­ся внут­рен­ней силы, на­хо­дит свою лю­бовь, и по­это­му может в фи­на­ле раз­ве­ять тени, сгу­стив­ши­е­ся во­круг отца. В мире Дик­кен­са это несо­мнен­но важно – это те силы, ко­то­рые со­став­ля­ют суть бытия. Дру­гой во­прос – как они со­от­но­сят­ся с ре­ли­ги­оз­ным уче­ни­ем. По­ла­гаю – здесь тема для от­дель­но­го ис­сле­до­ва­ния.

В любом слу­чае для Дик­кен­са су­ще­ству­ет мни­мое бла­го­че­стие, оно ближе к теням, лжи, смер­ти. Ему про­ти­во­по­став­ле­на под­лин­ная лю­бовь и ми­ло­сер­дие, от­кры­ва­ю­щие до­ро­гу к ис­тине, по­ни­ма­нию сущ­ност­но­го че­ло­ве­че­ско­го пред­на­зна­че­ния.

Ка­ко­ва же сущ­ность со­бо­ра и су­мра­ка в со­бо­ре? Собор – центр ху­до­же­ствен­ной ре­аль­но­сти «ТЭД», он воз­вы­ша­ет­ся над Клой­стерх­эмом, в его про­стран­стве стал­ки­ва­ет­ся мно­же­ство смыс­лов и бы­тий­ных сил, в том числе – холод смер­ти и тайны бы­ло­го. Тут нам надо нена­дол­го вер­нуть­ся к вступ­ле­нию и на­пом­нить – все это ис­сле­до­ва­ние стро­ит­ся на уве­рен­но­сти, что об­раз­ность в «ТЭД» - та же, что и во всем преды­ду­щем твор­че­стве Дик­кен­са: она неслу­чай­на и осмыс­лен­на.

И эта об­раз­ность – не шифр, на­про­тив – она от­кры­ва­ет нам суть ав­тор­ско­го за­мыс­ла, его мыс­лей и пе­ре­жи­ва­ний, обо­зна­ча­ет глав­ные на­стро­е­ния, ор­га­ни­зу­ет зна­чи­мые об­ла­сти, вы­стра­и­ва­ет пути.

Возь­мем для при­ме­ра одно из самых раз­вер­ну­тых опи­са­ний со­бо­ра – это сцена ноч­ной экс­пе­ди­ции Джас­пе­ра и Дердл­са.

«Фо­нарь не нужен — лун­ный свет бьет в го­ти­че­ские окна с вы­би­ты­ми стек­ла­ми и по­ло­ман­ны­ми ра­ма­ми, от­бра­сы­вая на пол при­чуд­ли­вые узоры. От тя­же­лых ка­мен­ных стол­бов, под­дер­жи­ва­ю­щих свод, тя­нут­ся в глубь под­зе­ме­лья гу­стые чер­ные тени, а между ними про­лег­ли све­то­вые до­рож­ки. Ми­стер Джас­пер и Дердлс бро­дят туда и сюда по этим до­рож­кам…»

Это не про­сто опи­са­ние – это целая ми­сте­рия (фан­тас­ма­го­рия?) мрака и света:

«Дердлс, оста­но­вив­ший­ся на по­ро­ге, про­пус­кая впе­ред ми­сте­ра Джас­пе­ра, имеет пря­мо-та­ки жут­кий вид, слов­но вы­хо­дец из мо­ги­лы, — лицо его пе­ре­ре­за­ет фи­о­ле­то­вая по­ло­са, лоб залит жел­тым; но, не по­до­зре­вая об этом, он хлад­но­кров­но вы­дер­жи­ва­ет при­сталь­ный взгляд сво­е­го спут­ни­ка…»

Если мы до­пу­стим, что Дик­кенс все это на­пи­сал для кра­со­ты, то по умол­ча­нию кон­ста­ти­ру­ем не про­сто де­гра­да­цию его как пи­са­те­ля, но и весь­ма па­ра­док­саль­ную де­гра­да­цию: так обиль­но и изыс­кан­но раз­вер­нуть перед чи­та­те­лем все бо­гат­ство своих обыч­ных вы­ра­зи­тель­ных средств – и вхо­ло­стую. Выше я уже пи­са­ла о зе­ле­ных се­лед­ках на стене, но после того, как зна­чи­тель­ная часть мрач­ных и свет­лых об­ра­зов в ху­до­же­ствен­ной си­сте­ме Дик­кен­са была про­ана­ли­зи­ро­ва­на на пред­мет их осмыс­лен­но­сти, пред­по­ла­гать, что здесь «банан – про­сто банан» - по­про­сту ли­шать себя мощ­ней­ше­го ис­сле­до­ва­тель­ско­го ин­стру­мен­та.

Ну, я, по край­ней мере, этот ин­стру­мент на­ме­ре­на ис­поль­зо­вать на пол­ную ка­туш­ку. И на­пом­ню, что мрак, тьма и тени у Дик­кен­са не тож­де­ствен­ны злу как та­ко­во­му, но и не зна­чат «что угод­но». Они могут ме­та­фо­ри­че­ски во­пло­щать вину, за­блуж­де­ние, тоску, раз­ру­шен­ные на­деж­ды, от­ча­я­ние – то, что ме­ша­ет свету, давит, отрав­ля­ет душу. Не дает быть счаст­ли­вым, за­во­дит в тупик. Вспом­ним тени, об­сту­пав­шие ми­сте­ра Домби, Ар­ту­ра Кл­эн­не­ма, док­то­ра Ма­нет­та (спи­сок можно про­дол­жить). В той или иной мере они были по­беж­де­ны.

Свет про­ни­ка­ет во мрак со­бо­ра, он как бы стре­мит­ся его пре­одо­леть. Но лишь про­ре­за­ет его, рас­се­ка­ет, за­тей­ли­во пе­ре­пле­та­ет­ся с мра­ком:

«Дердлс за­жи­га­ет фо­нарь, из­вле­кая из хо­лод­ной ка­мен­ной стены искру того та­ин­ствен­но­го огня, ко­то­рый та­ит­ся во вся­кой ма­те­рии, и, ру­ко­во­ди­мые этим туск­лым све­то­чем, они про­би­ва­ют­ся сквозь те­не­та па­у­ти­ны н за­ле­жи пыли. Стран­ные места от­кры­ва­ют­ся им по пути. Раза два или три они по­па­да­ют в низ­кие свод­ча­тые га­ле­реи, из ко­то­рых можно за­гля­нуть в за­ли­тый лун­ным све­том неф; и когда Дердлс по­ма­хи­ва­ет фо­на­рем, смут­но вы­сту­па­ю­щие из тем­но­ты го­лов­ки ан­ге­лов на крон­штей­нах крыши тоже по­ка­чи­ва­ют­ся и слов­но про­во­жа­ют их взгля­дом».

За­ме­тим, что свет здесь двух при­род – фо­нар­ный и лун­ный. Чтобы рас­суж­дать даль­ше, необ­хо­ди­мо по­нять, есть ли у Дик­кен­са ка­кое-то раз­ли­чие между ними и дру­ги­ми ис­точ­ни­ка­ми света?