2. ТЬМА и СВЕТ в по­э­ти­ке Дик­кен­са

1. «Бог из машины» и вопросы художественности


Пре­жде чем го­во­рить о богах, я хочу вспом­нить неко­то­рые ха­рак­тер­ные мо­мен­ты из своих раз­го­во­ров с лю­би­те­ля­ми «Тайны Эдви­на Друда» о важ­но­сти де­та­лей в тек­сте. Когда я го­во­ри­ла, что в ту или иную кон­цеп­цию не впи­сы­ва­ет­ся кон­крет­ная де­таль, ко­то­рая может слу­жить эле­мен­том сю­же­та пре­ступ­ле­ния (ули­кой, по­ме­хой, мо­ти­вом), это вос­при­ни­ма­ли с по­ни­ма­ни­ем.

А вот когда речь за­хо­ди­ла о су­гу­бо ху­до­же­ствен­ных об­ра­зах, то дан­ный ар­гу­мент во­об­ще не вос­при­ни­мал­ся как ар­гу­мент и даже вы­зы­вал ис­крен­нее удив­ле­ние – а разве это важно?

Но «важно» может быть толь­ко для че­го-то. И вот тут, по­ла­гаю, стоит про­яс­нить ба­зо­вые осо­бен­но­сти ху­до­же­ствен­но­го тек­ста, ко­то­рые по ка­кой-то при­чине усколь­за­ют от по­ни­ма­ния, не при­ни­ма­ют­ся в рас­чет и т.п.

Вполне воз­мож­но, что этому спо­соб­ству­ет со­вре­мен­ное пред­став­ле­ние о де­тек­тив­ном жанре, ко­то­рый успел по­лу­чить не толь­ко раз­ви­тие, но и па­ро­дий­ное осмыс­ле­ние в пост­мо­дер­нист­ском духе, об­ре­сти черты ка­но­ни­че­ской формы, впи­сать­ся в общую си­сте­му ли­те­ра­тур­ных и ки­не­ма­то­гра­фи­че­ских про­из­ве­де­ний – т.е. со­здать свою соб­ствен­ную нишу.

Глав­ное – сей­час он вос­при­ни­ма­ет­ся как вещь в себе, узна­ва­е­мая и ста­биль­ная. И о его «за­ко­нах» рас­суж­да­ют уже как о факте, остав­ляя в сто­роне ис­то­рию со­зда­ния, куль­тур­ный фак­тор и прин­ци­пи­аль­ные во­про­сы ме­то­до­ло­гии изу­че­ния ли­те­ра­ту­ры в ис­то­ри­че­ском плане.

И вот тут мы можем вер­нуть­ся к про­бле­ме «Deus ex machina» или «Бога из ма­ши­ны», при­е­му, ко­то­рый проч­но про­пи­сан в «ошиб­ках жанра» как нечто нело­гич­ное и ис­кус­ствен­ное, лиш­ний фак­тор, по­явив­ший­ся вне­зап­но и извне – сви­де­тель­ство бес­по­мощ­но­сти ав­то­ра.

При этом зна­то­ки за­ко­нов ли­те­ра­ту­ры (под­час неуем­но изощ­ря­ясь в ост­ро­умии) как-то упус­ка­ют из виду сам во­прос, от­ку­да взя­лось это «за­га­доч­ное» бо­же­ство.

Ко­гда-то оно было вовсе не за­га­доч­ным, это был вполне кон­крет­ный бог, тот или иной, по­яв­ляв­ший­ся в фи­на­ле ан­тич­ной тра­ге­дии и вы­но­сив­ший пра­вый суд. Да, ан­тич­ной тра­ге­дии вовсе не чуждо было то, что нынче пре­зри­тель­но име­ну­ют «хэп­пи-эн­дом». Но про­стран­ные куль­ту­ро­ло­ги­че­ские рас­суж­де­ния о том, по­че­му вдруг за много веков мы при­шли к тому, что тор­же­ство спра­вед­ли­во­сти — это пош­лость, будут здесь из­лиш­ни.

Сей­час моя за­да­ча – по­ка­зать ос­но­ва­тель­ность и за­ко­но­мер­ность, пол­ней­шую ло­гич­ность «по­яв­ле­ния» бо­же­ства в фи­на­ле дей­ства. Сама тра­ге­дия про­изо­шла из са­краль­ной ми­сте­ри­аль­ной тра­ди­ции, празд­ни­ков в честь бога Ди­о­ни­са, этот жанр и эта кар­ти­на мира под­ра­зу­ме­ва­ла по­сто­ян­ное при­сут­ствие богов в че­ло­ве­че­ской жизни, их без­услов­ное вли­я­ние на судь­бу ге­ро­ев. Более того, они (боги) и были глав­ны­ми дей­ству­ю­щи­ми ли­ца­ми тех пред­став­ле­ний, из ко­то­рых вы­рос­ла тра­ге­дия.

Неред­ко в дан­ном кон­тек­сте при­по­ми­на­ют слова Г. Дж. Уэлл­са: "Когда всё воз­мож­но, ничто не ин­те­рес­но». Но это ар­гу­мент, при­ем­ле­мый лишь для на­уч­ной фан­та­сти­ки, да и то да­ле­ко не всей.

А для ан­тич­но­го зри­те­ля (впо­след­ствии – чи­та­те­ля) не толь­ко не было на­ру­ше­ния ло­ги­ки в яв­ле­нии бо­же­ства, на­про­тив, от­сут­ствие воли бо­же­ства было бы пря­мым про­ти­во­ре­чи­ем це­лост­ной кар­тине бытия. И в этой кар­тине бытия было не «все воз­мож­но», а воз­мож­но то, что преду­смот­ре­но за­ко­на­ми ми­ро­зда­ния, для ко­то­ро­го воля богов, их хо­те­ния и пред­уста­нов­ле­ния – жест­ко необ­хо­ди­мая часть при­чин и след­ствий, дви­жу­щий ме­ха­низм не про­сто внут­рен­не­го дей­ствия тра­ге­дии, а всех смерт­ных, вклю­чая и ге­ро­ев тра­ге­дии.

И, соб­ствен­но, имен­но на кар­ти­ну бытия мы долж­ны об­ра­щать вни­ма­ние, ин­тер­пре­ти­руя то или иное про­из­ве­де­ние. Мы, со­вре­мен­ные чи­та­те­ли, слиш­ком при­вык­ли к ка­ким-то «внут­рен­ним мирам» ав­то­ра, к «внут­рен­ней ло­ги­ке», хотя ни­ка­кая внут­рен­няя ло­ги­ка не может обес­пе­чить ни ху­до­же­ствен­ность про­из­ве­де­ния, ни его ком­му­ни­ка­тив­ные свой­ства.

Любое про­из­ве­де­ние долж­но быть ори­ен­ти­ро­ва­но на узна­ва­е­мость, на те смыс­лы, ко­то­рые ак­ту­аль­ны для чи­та­те­ля. Автор не может со­здать нечто из ни­че­го. Автор не за­ин­те­ре­со­ван в пу­стом от­кли­ке на пу­стое по­сла­ние.

Есте­ствен­но, можно за­ча­стую столк­нуть­ся с пу­стым ав­то­ром, ко­то­рый лишь лепит услов­но прав­до­по­доб­ные кон­струк­ции, мак­си­маль­ная за­да­ча ко­то­рых «удер­жать вни­ма­ние» чи­та­те­ля и по­лу­чить с этого некий ди­ви­денд, в де­неж­ном или ином эк­ви­ва­лен­те (по­пу­ляр­ность, на­при­мер).

Таким ли ав­то­ром мы счи­та­ем Дик­кен­са?

•  •  •  •  •  •


Вер­нем­ся к ис­то­ри­ко-куль­тур­но­му ас­пек­ту. Жанр де­тек­ти­ва толь­ко-толь­ко об­ре­та­ет са­мо­сто­я­тель­ность и те за­ко­но­мер­но­сти, ко­то­рые впо­след­ствии со­ста­вят его «канон». Дик­кенс пе­ри­о­ди­че­ски ис­поль­зу­ет в про­из­ве­де­ни­ях ин­три­ги и за­гад­ки, ту ли­те­ра­тур­ную сферу, ко­то­рая успеш­но су­ще­ство­ва­ла за мно­гие века до рож­де­ния де­тек­тив­но­го жанра. Это ли со­став­ля­ло для чи­та­те­ля цен­ность его про­из­ве­де­ний?

В ис­сле­до­ва­ни­ях по «Тайне Эдви­на Друда» весь­ма по­пу­ляр­на мысль о том, что Дик­кен­са часто упре­ка­ли за неуме­ние стро­ить ин­три­гу. И тут-то вот он со­брал­ся ее вы­стро­ить как сле­ду­ет. А что он во­об­ще до сих пор делал в ли­те­ра­ту­ре?

Мне ка­жет­ся, это и есть глав­ный во­прос. Тот, с ко­то­ро­го нужно на­чи­нать, при­сту­пая к раз­гад­ке «ТЭД». И вроде бы никто не от­ри­ца­ет, что Дик­кенс – автор се­рьез­ный, что «ТЭД» – его по­след­нее про­из­ве­де­ние, воз­мож­но, от­няв­шее много эмо­ци­о­наль­ных и фи­зи­че­ских сил, что до «ТЭД» автор со­здал мно­же­ство глу­бо­ких и мас­штаб­ных про­из­ве­де­ний.

Никто не от­ри­ца­ет, но никто и не учи­ты­ва­ет в пол­ной мере си­стем­ное зна­че­ние твор­че­ства Дик­кен­са для ин­тер­пре­та­ции и воз­мож­ной раз­гад­ки «ТЭД». К прин­ци­пам дик­кен­сов­ской по­э­ти­ки об­ра­ща­ют­ся спо­ра­ди­че­ски, когда нужно под­твер­дить или опро­верг­нуть тот или иной сю­жет­ный ход. Но ис­поль­зу­ем про­стую ло­ги­ку. Если Дик­кен­са не счи­та­ли спе­ци­а­ли­стом по ин­три­ге, то что же было ба­зо­вым в его твор­че­стве? Что поз­во­ля­ло иг­но­ри­ро­вать иные несты­ков­ки в пе­ри­пе­ти­ях?

Вот это ба­зо­вое и надо учи­ты­вать в первую оче­редь. Иначе мы долж­ны вы­дви­нуть две воз­мож­ные ги­по­те­зы (они пе­ри­о­ди­че­ски и вы­дви­га­лись, но ни одна не по­лу­чи­ла се­рьез­но­го под­твер­жде­ния):

  1. На «ТЭД» Дик­кенс кон­чил­ся как пи­са­тель, «ТЭД» – сла­бое про­из­ве­де­ние во всех от­но­ше­ни­ях.
  2. В ра­бо­те над «ТЭД» Дик­кенс со­сре­до­то­чил­ся на сю­же­те и не очень боль­шое вни­ма­ние уде­лял осталь­но­му – тому, что до сих пор со­став­ля­ло его осо­бен­ность как пи­са­те­ля.

В обоих ги­по­те­зах мы до­пус­ка­ем, что весь мас­сив ху­до­же­ствен­ных, ло­ги­че­ских, эти­че­ских, пси­хо­ло­ги­че­ских свя­зей дик­кен­сов­ско­го твор­че­ства необ­ра­ти­мо рух­нул в «ТЭД», по­это­му его надо иг­но­ри­ро­вать. Это уже вы­зы­ва­ет удив­ле­ние хотя бы по­то­му, что Дик­кенс ис­поль­зу­ет в «ТЭД» и пси­хо­ло­гизм, и об­раз­ность, и ме­та­фо­ры (неко­то­рые из них мы рас­смот­ре­ли в преды­ду­щей ста­тье). Сле­до­ва­тель­но, он все это ис­поль­зу­ет про­сто так, ни для чего – вы­кра­сить и вы­бро­сить.

Всю жизнь писал со смыс­лом, а тут раз – ружье на стене пре­вра­ти­лось в се­лед­ку, ко­то­рая зе­ле­ная и пищит, «чтоб никто не до­га­дал­ся».

Воз­мож­но, най­дет­ся спе­ци­а­лист, ко­то­рый дей­стви­тель­но до­ка­жет, что все об­ра­зы, сти­ли­сти­че­ские по­во­ро­ты и т.п. в ТЭД – пу­стыш­ка. Но пока я не вижу ни­ка­кой воз­мож­ной ме­то­ди­ки для по­доб­но­го до­ка­за­тель­ства.

Тут надо за­ме­тить, что в со­вре­мен­ной гу­ма­ни­тар­ной сфере очень часто сме­ши­ва­ют ги­по­те­зу, ее обос­но­ва­ние и до­ка­за­тель­ство. Это, как го­во­рят в Одес­се, «три боль­шие раз­ни­цы». На них по­ко­ит­ся ло­ги­че­ский и на­уч­ный метод всех без ис­клю­че­ния об­ла­стей зна­ния. Но вот спе­ци­фи­ка гу­ма­ни­тар­ной сферы поз­во­ля­ет их неза­мет­но пу­тать, за что ее спра­вед­ли­во ру­га­ют пред­ста­ви­те­ли «есте­ствен­ных наук». Не буду при­во­дить при­ме­ры, чтобы кого не оби­деть, не буду и раз­вер­ну­то де­мон­стри­ро­вать этих трех вну­ши­тель­ных китов ме­то­до­ло­гии, а то они зай­мут не по­до­ба­ю­щее им место в ста­тье. Нет, все же здесь речь имен­но о Дик­кен­се, о его твор­че­стве и о «ТЭД».

И я беру на себя сме­лость утвер­ждать, пока не до­ка­за­но об­рат­ное:

  1. «ТЭД» – зре­лое, по­след­нее, очень важ­ное про­из­ве­де­ние ма­сте­ра, в ко­то­ром он дер­жал­ся тех же ху­до­же­ствен­ных прин­ци­пов, что и в ос­нов­ном своем твор­че­стве.
  2. Чтобы по­нять за­мы­сел ав­то­ра, надо учи­ты­вать все эле­мен­ты про­из­ве­де­ния и со­по­став­лять их с ана­ло­гич­ны­ми эле­мен­та­ми из дру­гих про­из­ве­де­ний.
  3. Надо уяс­нить зна­чи­мость ху­до­же­ствен­ных об­ра­зов в иерар­хии за­мыс­ла.

Вот с этим по­след­ним и про­ис­хо­дит ос­нов­ная за­ка­вы­ка. Точ­нее – с иерар­хи­ей. Боль­шин­ство ис­сле­до­ва­те­лей «ТЭД» ис­хо­дят по умол­ча­нию из того, что де­та­ли долж­ны ра­бо­тать на сюжет: ло­ги­ку со­вер­ше­ния и рас­кры­тия пре­ступ­ле­ния. Ско­рее всего, их сби­ва­ет с толку со­вре­мен­ное усто­яв­ше­е­ся пред­став­ле­ние о де­тек­тив­ном жанре, о ко­то­ром на­пи­са­но выше.

Но на­зо­ви­те хоть одно про­из­ве­де­ние Дик­кен­са, в ко­то­ром сюжет пер­ви­чен? Этого не может быть уже по от­ме­чен­ной при­чине – Дик­кенс порой про­ва­ли­вал сюжет, стре­мясь к че­му-то иному, более важ­но­му для него.

Так что сюжет за­ни­ма­ет в твор­че­стве Дик­кен­са место од­но­го из эле­мен­тов про­из­ве­де­ния. Это не его кар­кас, не его цель, не его цен­ность.

От­ча­сти в преды­ду­щей ста­тье я об­ра­ти­ла вни­ма­ние на это, те­перь это нужно пред­ста­вить более от­чет­ли­во.

В ос­но­ве про­из­ве­де­ний Дик­кен­са – кон­стант­ный, ши­ро­кий, мно­го­слой­ный мир, а де­та­ли и ходы кон­крет­ных тек­стов при­зва­ны вы­явить наи­бо­лее важ­ные, вол­ну­ю­щие смыс­лы бытия и этики. Имен­но на эти смыс­лы от­кли­ка­лись чи­та­те­ли, их про­чи­ты­ва­ли в сю­же­тах и об­ра­зах.

Этому ни­сколь­ко не ме­ша­ет то, что Дик­кенс мог пе­ре­смат­ри­вать свои суж­де­ния и свои цен­но­сти. Он их не пе­ре­во­ра­чи­вал с ног на го­ло­ву, он их углуб­лял, до­стра­и­вал, до­ра­щи­вал, имен­но по­это­му он был на­сто­я­щим пи­са­те­лем. У Дик­кен­са нет пу­стых смыс­лов. У Дик­кен­са нет лиш­них, но внешне эф­фект­ных по­во­ро­тов. У Дик­кен­са нет и не может быть лиш­них об­ра­зов – «фин­ти­флю­шек для кра­со­ты».

Про­сто все они вы­яв­ля­ют нечто боль­шее, чем плос­кая мо­раль – они вы­яв­ля­ют пе­ре­жи­ва­ния и жиз­нен­ную фи­ло­со­фию ав­то­ра. И если по­дой­ти к ТЭД на этой ос­но­ве, мы пой­мем, в чем суть всех сю­жет­ных ходов и че­ло­ве­че­ских свя­зей в про­из­ве­де­нии.

Это огром­ная ра­бо­та. И все же нач­нем…


2. Тёмные портреты у Диккенса


…с са­мо­го про­сто­го, но са­мо­го оче­вид­но­го – с того, в чем не может быть со­мне­ний. Это пред­мет­ные об­ра­зы в их эмо­ци­о­наль­ной окрас­ке. Все время помня – они не обя­за­ны на­пря­мую со­от­но­сить­ся с пре­ступ­ле­ни­ем как сю­же­том. Но они обя­за­ны прямо и от­чет­ли­во обо­зна­чать мысль ав­то­ра о мире, цен­но­стях, пе­ре­жи­ва­ни­ях. Тогда и сюжет встро­ит­ся в общую цель­ную кар­ти­ну.

Тут я чест­но долж­на при­знать свою из­на­чаль­ную ошиб­ку, до­пу­щен­ную в преды­ду­щей ста­тье. А имен­но – вот эту фразу: «В слу­чае, если умол­ча­ния и неиз­вест­но­сти прин­ци­пи­аль­но зна­чи­мы для тек­ста (это и опре­де­ля­ет­ся сло­вом «тайна»), мы долж­ны найти те кри­те­рии, ко­то­рые поз­во­лят раз­ло­жить ве­щич­ки по по­лоч­кам имен­но от­но­си­тель­но умол­ча­ний». Из нее апри­о­ри сле­ду­ет, что зна­чи­мость для тек­ста равна зна­чи­мо­сти для сю­же­та. А это не так – имен­но для Дик­кен­са не так, что сле­ду­ет из всех преды­ду­щих умо­за­клю­че­ний. И толь­ко если мы рас­ши­рим по­ни­ма­ние тек­ста «ТЭД» по ана­ло­гии со всеми про­чи­ми его тек­ста­ми, по­сте­пен­но к нам при­дет по­ни­ма­ние его смыс­ла и роли сю­же­та.

Но вся­кий спра­вед­ли­во может за­ме­тить: что же, мы будем рас­смат­ри­вать каж­дый пред­мет­ный образ в «ТЭД» и об­са­сы­вать его со всех сто­рон, вы­ис­ки­вая смыс­лы – «что хотел этим об­ра­зом ска­зать автор»? Тьфу, это всем на­до­е­ло, и в боль­шин­стве слу­ча­ев это за­ня­тие без­дон­но-бес­по­лез­ное, не вос­ста­нав­ли­ва­ю­щее зна­че­ния, а упус­ка­ю­щее их. В общем – про­ду­ци­ро­ва­ние тех самых зе­ле­ных се­ле­док, ко­то­рые друж­но пищат, раз­ве­шан­ные по сте­нам.

К тому же при­мем за ак­си­о­му, что су­гу­бо лич­ные ас­со­ци­а­ций и самим ав­то­ром не могут быть четко осо­знан­ны. Ме­то­до­ло­гия же долж­на быть при­вя­за­на к яв­ле­ни­ям, а) про­ве­ря­е­мым и б) прин­ци­пи­аль­но под­ле­жа­щим ти­по­ло­ги­за­ции.

Так что по­про­бу­ем найти тот прин­цип, ко­то­рый по­мо­жет нам раз­ло­жить об­ра­зы по по­лоч­кам. Да, как в преды­ду­щей ста­тье, толь­ко по­лоч­ки дру­гие – их клас­си­фи­ка­ция не будет свя­за­на с сю­же­том хотя бы пер­во­на­чаль­но.

При этом фраза из пер­вой ста­тьи ни­чуть не оши­боч­на: «… пред­мет­ные де­та­ли про­стран­ства де­лят­ся на сю­жет­но зна­чи­мые и сю­жет­но незна­чи­мые». Но толь­ко при усло­вии, что сю­жет­но незна­чи­мые могут быть очень важны для че­го-то иного. И это иное, ско­рее всего, будет важ­нее, чем сюжет. Оно будет его опре­де­лять.

Т.е. мы смо­жем рас­смот­реть сюжет уже в той кон­фи­гу­ра­ции, ко­то­рую под­ра­зу­ме­ва­ют об­раз­но-пред­мет­ные смыс­лы. Так, чтобы не было про­ти­во­ре­чий на этом уровне.

Пер­вый образ может сразу по­ста­вить в тупик – это во­сточ­ное ви­де­ние Джас­пе­ра в при­тоне. Боль­ше нигде в «ТЭД» мы не уви­дим по­доб­но­го. В тупик же ста­вит имен­но во­сточ­ный ко­ло­рит. Зачем он здесь? Такой оче­вид­ный, но и такой ска­зоч­ный.

При­дет­ся пока от­ло­жить ви­де­ния на полку стран­но­стей – пусть такая будет, ведь книга по­вест­ву­ет о стран­ных со­бы­ти­ях. Также в при­тоне при­сут­ству­ют вовсе не стран­ные вещи – это, соб­ствен­но, бы­то­вые при­ме­ты опи­умо­ку­риль­ни.

Надо ли их иг­но­ри­ро­вать? Думаю, ни­чуть, и для таких вещей у нас будет весь­ма вме­сти­тель­ная полка под на­зва­ни­ем «ре­а­ли­стич­ные ат­ри­бу­ты», т.е. пред­ме­ты ха­рак­тер­ные, при­су­щие опре­де­лен­ной сфере и среде.

Они могут быть и ней­траль­ны к сю­же­ту, и зна­чи­мы для него. Од­на­ко без них невоз­мож­на кон­стант­ность мира и ре­а­ли­стич­ность изоб­ра­жа­е­мо­го – время и место. И это их ба­зо­вая функ­ция, но, воз­мож­но, вы­явят­ся и дру­гие, ха­рак­те­ри­зу­ю­щие не бы­то­вую кон­кре­ти­ку, а ин­тен­цию ав­то­ра.

Но мы могли про­пу­стить один су­ще­ствен­ный образ: «Сквозь ды­ря­вые за­на­вес­ки на окнах с гряз­но­го двора про­са­чи­ва­ет­ся туск­лый рас­свет».

Ко­неч­но, свет и мрак – тоже неотъ­ем­ле­мые эле­мен­ты лю­бо­го кон­стант­но­го мира с обыч­ны­ми фи­зи­че­ски­ми за­ко­на­ми. Од­на­ко ис­то­ри­че­ски (весь­ма воз­мож­но, и по био­ло­ги­че­ской при­чине) свет и мрак слу­жат весь­ма тра­ди­ци­он­ны­ми опо­зна­ва­е­мы­ми ме­та­фо­ра­ми раз­ных со­сто­я­ний души и раз­но­го, если так можно вы­ра­зить­ся, «по­ло­же­ния дел», ну, или раз­ных че­ло­ве­че­ских си­ту­а­ций. До­ста­точ­но вспом­нить Ви­лья­ма на­ше­го Шекс­пи­ра, Ва­си­лия Жу­ков­ско­го и даже пе­сен­ку из «При­клю­че­ний Элек­тро­ни­ка» «Бьют часы на ста­рой башне».

Дик­кенс на про­тя­же­нии всего сво­е­го твор­че­ства вполне тра­ди­ци­он­но ис­поль­зу­ет уни­вер­саль­ную по­э­ти­ку мрака и света хоть в «Дэ­ви­де Коп­пер­фил­де», хоть в «Домби и сыне», и уж со всей оче­вид­но­стью – в «Рож­де­ствен­ских по­ве­стях».

Так что мы можем спо­кой­но при­сту­пить к клас­си­фи­ка­ции «тем­ных» и «свет­лых» об­ра­зов в «ТЭД», бу­дучи уве­рен­ны­ми в их ме­та­фо­ри­че­ской зна­чи­мо­сти. И сразу уви­дим, что имен­но по­э­ти­ка тьмы и света во мно­гом опре­де­ля­ет ху­до­же­ствен­ное про­стран­ство ро­ма­на. Пря­мое ука­за­ние на это – на­зва­ние главы «Тень на сол­неч­ных часах».

При до­ста­точ­но доб­ро­со­вест­ной си­сте­ма­ти­за­ции мы уже на пер­вом уровне смо­жем за­фик­си­ро­вать несколь­ко за­ко­но­мер­но­стей:

  • В «ТЭД» встре­ча­ют­ся тем­ные, свет­лые, но также и кон­траст­ные тем­но-свет­лые об­ра­зы. Это как раз самый пер­вый слу­чай – во мрак про­би­ва­ет­ся днев­ной луч, т.е. свет и мрак со­су­ще­ству­ют в одном мо­мен­те и одном про­стран­стве.
  • Тьма и свет пре­иму­ще­ствен­но ха­рак­те­ри­зу­ет зда­ния, при­ро­ду и людей. И вот если два пер­вых слу­чая могут под­ра­зу­ме­вать «про­сто банан» (т.е. ни­че­го не под­ра­зу­ме­вать), то в от­но­ше­нии людей со­мне­ний быть уже не может. Это дей­стви­тель­но ха­рак­те­ри­сти­ка, во­прос толь­ко – чего?

От­ве­тив на этот во­прос, мы смо­жем по­нять и смысл тьмы и света в об­ра­зах зда­ний и при­ро­ды. Или по­нять, есть ли он там во­об­ще, а если есть – то в каких слу­ча­ях. Или на­о­бо­рот? По­про­бу­ем по­смот­реть, про­ве­ряя ги­по­те­зы.

Самый оче­вид­ный «тем­ный» образ – это Джас­пер: «Голос у него низ­кий и звуч­ный, фи­гу­ра стат­ная и лицо кра­си­вое, но ма­не­ра дер­жать­ся несколь­ко су­мрач­ная. Да и ком­на­та его мрач­но­ва­та, и, воз­мож­но, это тоже на нем ска­за­лось. Ком­на­та почти вся тонет в тени. Даже когда солн­це ярко сияет на небе, лучи его редко до­сти­га­ют рояля в углу».

При про­чте­нии этих строк немед­ля вклю­чит­ся сиг­нал для двух непри­ми­ри­мых групп ис­сле­до­ва­те­лей: одни убеж­де­ны, что Джас­пер – убий­ца (воз­мож­но, и неудач­ли­вый); дру­гие – что он жерт­ва «кро­ва­во­го ли­те­ра­тур­но­го на­ве­та», неспра­вед­ли­во при­ни­ма­е­мый за убий­цу (воз­мож­но, с на­ме­ре­ни­ем от­ве­сти по­до­зре­ние от ре­аль­но­го убий­цы).

Пер­вые могут тор­же­ству­ю­ще вос­клик­нуть: ну вот, вина до­ка­за­на, он же прямо сгу­сток мрака!

Вто­рые ехид­но воз­ра­зят: ну да, ста­нет Дик­кенс так без­ого­во­роч­но с пер­вых стра­ниц ука­зы­вать на зло­дея еще до со­вер­ше­ния убий­ства! Неви­нов­ность до­ка­за­на!

Од­на­ко, до­ка­за­но ли что-ли­бо в обоих слу­ча­ях?

Для этого нужно, как ми­ни­мум:

  1. По­ис­кать в дру­гих про­из­ве­де­ни­ях Дик­кен­са об­ра­зы зло­де­ев и уста­но­вить сте­пень их мрач­но­сти.
  2. Зайти с дру­го­го бока: по­ис­кать в про­из­ве­де­ни­ях Дик­кен­са су­мрач­ные об­ра­зы и уста­но­вить сте­пень их зло­дей­ства.
  3. По­ис­кать в самой «ТЭД» об­ра­зы су­мрач­ных ге­ро­ев или их про­яв­ле­ний.

Спи­сок зло­де­ев Дик­кен­са не так уж велик. Как ни стран­но, од­но­знач­ных зло­де­ев у него не очень много.

Далее спой­ле­ры для тех, кто не читал ка­ких-то про­из­ве­де­ний


Джо­нас Чез­л­вит («Жизнь и при­клю­че­ния Мар­ти­на Чез­л­ви­та», 1843 - 44) – (псев­до)убий­ца соб­ствен­но­го отца и ре­аль­ный убий­ца м-ра Тигга: «сын так хо­ро­шо вос­поль­зо­вал­ся на­став­ле­ни­я­ми и при­ме­ром отца, что вы­гля­дел года на три стар­ше его, когда оба они сто­я­ли рядом и по­ти­хонь­ку пе­ре­шеп­ты­ва­лись, мор­гая крас­ны­ми гла­за­ми».

Ми­стер Юлиус Слинк­тон («Пой­ман с по­лич­ным») – убий­ца своей пле­мян­ни­цы (!): «Он стоял перед ка­ми­ном, об­ра­тив к при­сут­ству­ю­щим свое чест­ное, от­кры­тое лицо и глядя на них лас­ко­вы­ми боль­ши­ми гла­за­ми, но тем не менее (ка­за­лось мне) тре­буя, чтобы все под­хо­ди­ли к нему по рас­чи­щен­ной и ука­зан­ной им до­рож­ке — никак не иначе».

Мар­киз Эв­ре­монд («По­весть о двух го­ро­дах», 1859): «Рас­то­чая на­пра­во и на­ле­во ми­ло­сти­вые слова, обе­ща­ния и улыб­ки, осчаст­ли­вив од­но­го из по­клон­ни­ков фра­зой, про­из­не­сен­ной ше­по­том, дру­го­го -- толь­ко ма­но­ве­ни­ем руки, гер­цог ти­хи­ми ша­га­ми про­шел через все залы».

«То был че­ло­век лет ше­сти­де­ся­ти, ве­ли­ко­леп­но оде­тый, с над­мен­ной осан­кой. Его лицо было по­хо­же на кра­си­вую маску. Оно было бело и блед­но до про­зрач­но­сти, все черты тонко вы­ри­со­ва­ны, вы­ра­же­ние опре­де­лен­ное, твер­до уста­но­вив­ше­е­ся. Нос изящ­ной формы был слег­ка сдав­лен у вер­ху­шек нозд­рей, и в этих мел­ких впа­ди­нах гнез­ди­лись един­ствен­ные из­ме­не­ния, каким ко­гда-ли­бо под­вер­га­лось вы­ра­же­ние этого лица. Ино­гда они ме­ня­ли цвет, ино­гда слег­ка раз­ду­ва­лись и опять съе­жи­ва­лись, как бы от едва за­мет­но­го внут­рен­не­го би­е­ния крови; и это при­да­ва­ло всей его фи­зио­но­мии необык­но­вен­но пре­да­тель­ский и же­сто­кий вид. При бли­жай­шем рас­смот­ре­нии можно было про­сле­дить, что та­ко­му вы­ра­же­нию нема­ло спо­соб­ство­ва­ли очер­та­ния рта и глаз­ных впа­дин, ко­то­рые были слиш­ком прямы в го­ри­зон­таль­ном на­прав­ле­нии и слиш­ком узки; тем не менее это лицо было по­ло­жи­тель­но кра­си­во и при­том ори­ги­наль­но».

Урия Хип («Жизнь Дэ­ви­да Коп­пер­фил­да, рас­ска­зан­ная им самим», 1849 – 50): «Хотя его фи­зио­но­мия была по­вер­ну­та ко мне, но сна­ча­ла мне ка­за­лось, что он меня не видит, так как эта рамка с до­ку­мен­том меня за­сло­ня­ла; од­на­ко, при­гля­дев­шись вни­ма­тель­ней, я с неудо­воль­стви­ем об­на­ру­жил, что время от вре­ме­ни его бес­сон­ные глаза по­ка­зы­ва­ют­ся под рам­кой, слов­но два крас­ных солн­ца, и украд­кой вгля­ды­ва­ют­ся в меня в те­че­ние целой ми­ну­ты, тогда как он про­дол­жа­ет, - или де­ла­ет вид, что про­дол­жа­ет, - ста­ра­тель­но пе­ре­пи­сы­вать».

Бр­эд­ли Хэд­стон («Наш общий друг», 1864—65) – неудач­ли­вый убий­ца со­пер­ни­ка (часто срав­ни­ва­е­мый с Джас­пе­ром), до­ба­вим его услов­но, ибо он не столь­ко зло­дей по сути, сколь­ко несчаст­ный че­ло­век, со­вер­ша­ю­щий зло­де­я­ние в по­ры­ве рев­но­сти: «мо­ло­дой че­ло­век два­дца­ти шести лет, в при­лич­ном чер­ном сюр­ту­ке с жи­лет­кой, при­лич­ной белой со­роч­ке с при­лич­ным стро­гим гал­сту­ком, в при­лич­ных пан­та­ло­нах цвета соли с пер­цем, с при­лич­ны­ми се­реб­ря­ны­ми ча­са­ми в бо­ко­вом кар­мане и с при­лич­ной, пле­тен­ной из волос ча­со­вой це­поч­кой на шее — вы­гля­дел очень при­лич­но. В дру­гом оде­я­нии Бр­эд­ли Хэд­сто­на никто ни­ко­гда не видел, и тем не менее, в том, как он носил все это, чув­ство­ва­лась ка­кая-то ско­ван­ность, слов­но от непри­выч­ки, и она при­да­ва­ла ему сход­ство с ма­сте­ро­вым, раз­ря­див­шим­ся по-празд­нич­но­му»

«… взгляд у него был крайне оза­бо­чен­ный, а при­выч­ка за­да­вать во­про­сы и от­ве­чать на во­про­сы при­да­ва­ла ему недо­вер­чи­вый вид, точно он был все­гда на­че­ку. Тре­вож­ное вы­ра­же­ние не схо­ди­ло с его лица. Это лицо го­во­ри­ло о негиб­ком и вялом от при­ро­ды уме, ко­то­рый с ве­ли­ким тру­дом за­во­е­вы­вал по­став­лен­ную перед собой цель, и за­во­е­вав ее, цепко дер­жал­ся за до­стиг­ну­тое. Глядя на Бр­эд­ли Хэд­сто­на, можно было по­ду­мать, будто он толь­ко и знает что тре­во­жить­ся, не про­па­ло ли что-ни­будь из его ум­ствен­ной кла­до­вой, и то и дело про­ве­ря­ет со­хран­ность своих то­ва­ров».

До­ба­вим (услов­но) и Сай­ла­са Вегга из «На­ше­го об­ще­го друга» - он боль­шо­го зло­дей­ства не де­ла­ет, од­на­ко мсти­тель­ные планы вы­на­ши­ва­ет: «Вегг был че­ло­век уг­ло­ва­тый, жест­кий, с лицом слов­но вы­руб­лен­ным из очень твер­до­го де­ре­ва и столь же вы­ра­зи­тель­ным, как тре­щот­ка ноч­но­го сто­ро­жа. Когда он сме­ял­ся, что-то дер­га­лось у него в лице, и тре­щот­ка при­хо­ди­ла в дей­ствие. Ска­зать по прав­де, это был до такой сте­пе­ни де­ре­вян­ный че­ло­век, что де­ре­вян­ная нога вы­рос­ла у него как бы сама собою, и на­блю­да­те­лю, не ли­шен­но­му фан­та­зии, могло прий­ти в го­ло­ву, что еще пол­го­да — и обе ноги у Вегга ста­нут де­ре­вян­ны­ми, если за это время ничто не вос­пре­пят­ству­ет есте­ствен­но­му раз­ви­тию его ор­га­низ­ма».

Здесь, по­ла­гаю, стоит оста­но­вить­ся. С уче­том того, что неко­то­рых из упо­мя­ну­тых здесь ге­ро­ев Дик­кенс с са­мо­го на­ча­ла ат­те­сту­ет как непри­вле­ка­тель­ных, а Джо­на­са и вовсе раз­об­ла­ча­ет уже в пре­ди­сло­вии, ре­пре­зен­та­тив­ность бес­спор­на. Ни один не оха­рак­те­ри­зо­ван пер­вич­но как мрач­ный или су­мрач­ный, хотя мно­гие снаб­же­ны яркой от­тал­ки­ва­ю­щей чер­той.

Од­на­ко… и это не до­ка­за­тель­ство неви­нов­но­сти Джас­пе­ра. По­че­му бы Дик­кен­су не раз­но­об­ра­зить ха­рак­те­ри­сти­ку зло­дея и не ис­поль­зо­вать мрач­ный ко­ло­рит хотя бы в по­след­нем своем про­из­ве­де­нии?


Об­ра­ща­ем­ся к пункту 2.

Сразу ого­во­рим­ся: сло­вом «мрач­ный» в рус­ских пе­ре­во­дах может быть пе­ре­ве­де­но много чего, но ис­сле­до­ва­ние ори­ги­на­лов с по­сле­ду­ю­щим пе­ре­во­дом сде­ла­ло бы кон­струк­цию этого рас­сле­до­ва­ния гро­мозд­кой и неудо­бо­чи­та­е­мой.

По­это­му об­ра­тим вни­ма­ние на порт­ре­ты, в ко­то­рых мрач­ность/тем­ность ста­но­вит­ся за­мет­ной до­ми­нан­той.

«Жизнь и при­клю­че­ния Мар­ти­на Чез­л­ви­та»

Мар­тин «Мысли, ко­то­рые он при­зы­вал себе на по­мощь, при­ни­ма­ли такой уны­лый, мрач­ный ха­рак­тер, что не при­но­си­ли ему об­лег­че­ния. Даже брил­ли­ан­ты на его паль­це свер­ка­ли, как капли слез, и ни од­но­го луча на­деж­ды не было в их ярком блес­ке. В мрач­ной за­дум­чи­во­сти про­дол­жал он си­деть у печки, не об­ра­щая вни­ма­ния на по­сто­яль­цев».

Модль: «– Тише! – про­шеп­тал Том. – Это мисс Пекс­ниф и мо­ло­дой че­ло­век, ко­то­рый со­би­ра­ет­ся на ней же­нить­ся.

– От­че­го же у него такой вид, будто он со­би­ра­ет­ся лечь в мо­ги­лу, Том? – спро­си­ла его сест­рич­ка.

– Мне ка­жет­ся, он по на­ту­ре очень мрач­ный мо­ло­дой че­ло­век, – ска­зал Том, – зато веж­ли­вый и без­обид­ный».

Джо­нас: «Уже тем­не­ло. По мере того как ло­жи­лась ве­чер­няя мгла, сгу­ща­ясь в ночь, дру­гая тень, та­ив­ша­я­ся в нем самом, на­дви­га­лась на его лицо и из­ме­ня­ла его – не сразу, но мед­лен­но-мед­лен­но; оно ста­но­ви­лось все тем­ней и тем­ней, все резче и резче; тень омра­ча­ла его все боль­ше и боль­ше, пока не сгу­сти­лась чер­ная тьма и в нем и во­круг него».

«Страх овла­дел им до такой сте­пе­ни, что он и сам не ожи­дал, и он про­сто не в силах был с собой спра­вить­ся. Он до по­те­ри рас­суд­ка бо­ял­ся этой дья­воль­ской ком­на­ты, бо­ял­ся не толь­ко за себя – мрач­но, люто, до бе­шен­ства, но бо­ял­ся и себя, того, что он был как бы неот­де­лим от этой ком­на­ты, того, что он дол­жен быть там, но от­сут­ству­ет, – и он по­гру­жал­ся в ее та­ин­ствен­ные ужасы и, рисуя в своем во­об­ра­же­нии эту от­вра­ти­тель­ную, об­ман­чи­во тихую ком­на­ту во все тем­ные часы двух по­след­них ночей, со смя­той по­сте­лью, где его не было, хотя все ду­ма­ли, что он там, он ста­но­вил­ся как бы соб­ствен­ным двой­ни­ком и при­зра­ком, од­но­вре­мен­но го­ни­те­лем и го­ни­мым».

«Жизнь Дэ­ви­да Коп­пер­фил­да, рас­ска­зан­ная им самим»:

Мэрд­сто­ны: «Ока­зы­ва­ет­ся, это при­е­ха­ла мисс Мэрд­стон, мрач­ная на вид леди, чер­но­во­ло­сая, как ее брат, ко­то­ро­го она на­по­ми­на­ла и го­ло­сом и лицом; брови у нее, почти срос­ши­е­ся над круп­ным носом, были такие гу­стые, слов­но за­ме­ня­ли ей ба­кен­бар­ды, ко­то­рых, по вине сво­е­го пола, она была ли­ше­на» (далее прак­ти­че­ски везде под­чер­ки­ва­ет­ся мрач­ность Мэрд­сто­нов)

Роза Дартл: «Она была ху­до­ща­ва, с чер­ны­ми во­ло­са­ми, жи­вы­ми чер­ны­ми гла­за­ми и руб­цом на губе. Рубец был ста­рый, я на­звал бы его шра­мом, так как он не был обес­цве­чен и рана за­тя­ну­лась много лет назад, – но ко­гда-то он рас­се­кал обе губы и спус­кал­ся к под­бо­род­ку; те­перь же его можно было раз­гля­деть через стол толь­ко на верх­ней губе, из­ме­нив­шей свою форму. Я при­шел к за­клю­че­нию, что ей лет под трид­цать и она меч­та­ет выйти замуж. Она ка­за­лась немно­го об­вет­шав­шей – слов­но дом, ко­то­рый долго и без­успеш­но ста­ра­лись сдать внаем, – но, как я уже ска­зал, была недур­на собой. Ее ху­до­ба как будто вы­зва­на была сне­да­ю­щим ее огнем, ко­то­рый слов­но вы­ры­вал­ся на­ру­жу в ее мрач­ных гла­зах» (далее по тек­сту все­гда такая).

М-р Ми­ко­бер: «Но это не все. Ми­стер Ми­ко­бер мра­чен. Он суров. Он чуж­да­ет­ся на­ше­го стар­ше­го сына и стар­шей до­че­ри, он не ис­пы­ты­ва­ет гор­до­сти, глядя на своих близ­не­цов, он хо­лод­но взи­ра­ет на невин­но­го незна­ком­ца, ко­то­рый толь­ко недав­но стал чле­ном на­ше­го се­мей­ства».

Сам Дэвид К.: «Не раз я вста­вал и под­хо­дил к окну, но видел в стек­ле толь­ко сла­бое от­ра­же­ние за­жжен­ной мною свечи да свое соб­ствен­ное мрач­ное лицо, вы­сту­пав­шее из мрака».

«Тор­го­вый дом Домби и сын. Тор­гов­ля оптом, в роз­ни­цу и на экс­порт»

Ми­стер Чик: «Так как ми­стер Домби при­нял это за­яв­ле­ние с пол­ным рав­но­ду­ши­ем, они про­сти­лись с сим джентль­ме­ном и вско­ре от­бы­ли под охра­ной ми­сте­ра Чика, ко­то­рый, как толь­ко они по­вер­ну­лись спи­ной к дому и оста­ви­ли его хо­зя­и­на в при­выч­ном оди­но­че­стве, за­су­нул руки в кар­ма­ны, от­ки­нул­ся на спин­ку си­де­нья и всю до­ро­гу на­сви­сты­вал «Хей-хо-фью!», вы­ра­жая при этом всей своей фи­зио­но­ми­ей такое мрач­ное и гроз­ное пре­зре­ние, что мис­сис Чик не по­сме­ла про­те­сто­вать или ка­ким-ли­бо иным спо­со­бом до­са­ждать ему».

Мис­сис Пип­чин: «По край­ней мере сорок лет про­шло с тех пор, как Пе­ру­ан­ские копи свели в мо­ги­лу ми­сте­ра Пип­чи­на, од­на­ко вдова его все еще но­си­ла чер­ный бом­ба­зии та­ко­го туск­ло­го, гу­сто­го, мерт­во­го и мрач­но­го тона, что даже газ не мог ее осве­тить с на­ступ­ле­ни­ем тем­но­ты, и при­сут­ствие ее дей­ство­ва­ло как га­си­тель на все свечи, сколь­ко бы их ни было. Все ее на­зы­ва­ли «пре­вос­ход­ной вос­пи­та­тель­ни­цей»; а тайна ее вос­пи­та­ния за­клю­ча­лась в том, чтобы да­вать детям все, чего они не любят, и не да­вать того, что они любят: нашли, что этот прием ока­зы­ва­ет чрез­вы­чай­но бла­го­твор­ное воз­дей­ствие на их нравы. Она была такой злю­щей ста­рой леди, что был со­блазн пред­по­ло­жить, не про­изо­шла ли ка­кая-то ошиб­ка в при­ме­не­нии пе­ру­ан­ских на­со­сов, и не из копей, а из нее были вы­ка­ча­ны до­су­ха все воды ра­до­сти и млеко че­ло­ве­че­ской неж­но­сти».

Ка­пи­тан Катль: «Неко­то­рое время ка­пи­тан Катль шагал взад и впе­ред по лавке, со­сре­до­то­чен­но раз­мыш­ляя и столь мрач­но хмуря кос­ма­тые чер­ные брови, на­пол­зав­шие ему на нос, слов­но об­ла­ка, опус­кав­ши­е­ся на гору, что Уо­л­тер бо­ял­ся пре­рвать ка­ким-ни­будь за­ме­ча­ни­ем те­че­ние его мыс­лей».

Мис­сис Браун: «В без­об­раз­ной и мрач­ной ком­на­те ста­ру­ха, тоже без­об­раз­ная и мрач­ная, при­слу­ши­ва­лась к ветру и дождю и, скор­чив­шись, гре­лась у жал­ко­го огня. Пре­да­ва­ясь этому по­след­не­му за­ня­тию с боль­шим тща­ни­ем, чем пер­во­му, она не ме­ня­ла позы; толь­ко тогда, когда слу­чай­ные дож­де­вые капли па­да­ли, шипя, на тле­ю­щую золу, она под­ни­ма­ла го­ло­ву, вновь об­ра­щая вни­ма­ние на свист ветра и шум дождя, а потом по­сте­пен­но опус­ка­ла ее все ниже, ниже и ниже, по­гру­жа­ясь в уны­лые раз­мыш­ле­ния; ноч­ные шумы сли­ва­лись для нее в од­но­об­раз­ный гул, на­по­ми­на­ю­щий гул моря, когда он ед­ва-ед­ва до­сти­га­ет слуха того, кто сидит в раз­ду­мье на бе­ре­гу».

«Ми­стер Та­у­лин­сон мра­чен и угрюм и го­во­рит, что та­ко­во и его мне­ние, и дайте ему толь­ко войну, войну с фран­цу­за­ми! Ибо этот мо­ло­дой че­ло­век при­дер­жи­ва­ет­ся того мне­ния, что каж­дый ино­стра­нец — фран­цуз, ка­ко­вым и дол­жен быть по за­ко­нам при­ро­ды».

Ми­стер Домби: « В ком­на­те ста­но­ви­лось тем­нее по мере того, как до­го­ра­ли и гасли свечи; но тень, омра­чав­шая лицо ми­сте­ра Домби, была тем­нее всех ноч­ных теней; так она и оста­лась на его лице».

Эдит: «Вид у нее был пе­чаль­ный и за­дум­чи­вый, когда он пред­стал перед ней; но она за­ме­ти­ла его еще в две­рях, ибо, взгля­нув в зер­ка­ло, перед ко­то­рым она си­де­ла, он тот­час же уви­дел, слов­но в кар­тин­ной раме, сдви­ну­тые брови и мрач­ное вы­ра­же­ние пре­крас­но­го лица, столь хо­ро­шо ему зна­ко­мое».

«До позд­ней ночи си­де­ла она, су­мрач­ная и пре­крас­ная, перед уга­са­ю­щим пла­ме­нем и сле­ди­ла за тем­ны­ми те­ня­ми на стене, слов­но мысли ее были ося­за­е­мы и от­бра­сы­ва­ли на эту стену тень».

«Со своей сто­ро­ны, Эдит, одер­жи­мая страст­ным и вы­со­ко­мер­ным него­до­ва­ни­ем, устрем­ля­ла мрач­ный взгляд еже­днев­но и еже­час­но, на­чи­ная с той ночи, когда она си­де­ла у себя в спальне, глядя на тени, плы­ву­щие но стене, и вплоть до той, еще более тем­ной ночи, ко­то­рая быст­ро на­дви­га­лась, — Эдит устрем­ля­ла мрач­ный взгляд на того, кто под­верг ее бес­ко­неч­ным уни­же­ни­ям и оскорб­ле­ни­ям, и это был ее муж».

Ранее и далее «мрач­ный взгляд/вид» ха­рак­те­ри­зу­ет Эдит как сквоз­ная ха­рак­те­ри­сти­ка. В одном месте это «взгляд Ме­ду­зы», ко­то­рый, как из­вест­но, об­ра­ща­ет в ка­мень.

Ме­ста­ми та же ха­рак­те­ри­сти­ка при­су­ща Эллис.

«По­весть о двух го­ро­дах»:

Угне­тен­ные фран­цу­зы: «Голод здесь у себя дома, и все здесь под­чи­не­но ему: узкая кри­вая улица, гряз­ная и смрад­ная, и раз­бе­га­ю­щи­е­ся от нее такие же гряз­ные и смрад­ные пе­ре­ул­ки, где ютит­ся го­лыть­ба в зло­вон­ных от­ре­пьях и кол­па­ках, и все слов­но гля­дит ис­под­ло­бья мрач­ным, на­суп­лен­ным взгля­дом, не пред­ве­ща­ю­щим ни­че­го доб­ро­го. На лицах за­гнан­ных людей нет-нет да и про­скаль­зы­ва­ет сви­ре­пое вы­ра­же­ние за­трав­лен­но­го зверя, го­то­во­го бро­сить­ся на своих пре­сле­до­ва­те­лей. Но как они ни за­би­ты, ни при­ни­же­ны, у мно­гих в гла­зах вспы­хи­ва­ет огонь, губы плот­но стис­ну­ты, а в су­ро­вых склад­ках, бо­роз­дя­щих на­хму­рен­ные лбы, про­сту­па­ют на­ли­тые кро­вью жилы, по­хо­жие на ве­рев­ки для ви­се­ли­цы, на ко­то­рой либо им самим суж­де­но кон­чить жизнь, либо они ко­го-ни­будь вздер­нут».

Док­тор Ма­нетт: «Од­на­ко вся­ко­му, кто хотя бы мель­ком взгля­нул на него, неволь­но хо­те­лось всмот­реть­ся в эти черты, даже если вни­ма­ние его и не было при­вле­че­но этим тихим про­ник­но­вен­ным го­ло­сом, в ко­то­ром ино­гда про­ры­ва­лись глу­хие, скорб­ные ноты, или стран­но от­сут­ству­ю­щим вы­ра­же­ни­ем, ко­то­рое вдруг, слов­но тень, на­бе­га­ло на это лицо. На­по­ми­на­ние о дол­гих му­чи­тель­ных годах за­то­че­ния — как это слу­чи­лось се­год­ня в суде — каж­дый раз вы­зы­ва­ло эту тень со дна его души; но ино­гда она воз­ни­ка­ла и сама по себе, и для тех, кто не знал его страш­ной ис­то­рии, это по­яв­ляв­ше­е­ся вне­зап­но мрач­ное вы­ра­же­ние было столь же непо­сти­жи­мо, как если бы у них на гла­зах на это лицо, осве­щен­ное солн­цем, вне­зап­но легла чер­ная тень Ба­сти­лии, на­хо­див­шей­ся за сотни миль».

По­встан­цы: «Де­фарж и те трое мрач­но пе­ре­гля­ды­ва­ют­ся. Они слу­ша­ют с угрю­мы­ми, за­мкну­ты­ми и зло­ве­ще-непри­ми­ри­мы­ми ли­ца­ми. И дер­жат­ся они как-то от­чуж­ден­но и вме­сте с тем необык­но­вен­но власт­но. Точно су­ро­вый три­бу­нал, со­брав­ший­ся су­дить пре­ступ­ни­ка».

Ка­мен­щик: «Брон­зо­вое от за­га­ра лицо пут­ни­ка, за­рос­шее гу­стой бо­ро­дой, чер­ные вскло­ко­чен­ные во­ло­сы, крас­ный шер­стя­ной кол­пак, пест­рая одеж­да из гру­бой ткани впе­ре­меж­ку с ка­ки­ми-то шку­ра­ми, мо­гу­чее тело, ис­ху­дав­шее от тяж­кой нужды, мрач­ная и сви­ре­пая склад­ка губ, стис­ну­тых даже во сне, — все в нем вну­ша­ло де­ре­вен­ско­му жи­те­лю бла­го­го­вей­ное изум­ле­ние».

Джар­вис Лорри: «Он сидел у толь­ко что за­топ­лен­но­го ка­ми­на (в этот ужас­ный го­лод­ный год хо­ло­да на­сту­пи­ли рано), и такая мрач­ная тень ле­жа­ла на его чест­ном му­же­ствен­ном лице, что и тень от ви­ся­чей лампы и при­чуд­ли­вые тени от ме­бе­ли, сто­я­щей в ком­на­те, от­сту­па­ли перед этим мра­ком, ибо это был мрак ужаса, от ко­то­ро­го со­дро­га­лась душа».

«Крош­ка Дор­рит»:

Артур Кл­эн­нем: «…угрю­мый и мрач­ный, он не знает, как ско­ро­тать за­тя­нув­ший­ся день, и в серд­це у него горь­кое чув­ство обиды, а ду­ше­спа­си­тель­ная сущ­ность Но­во­го за­ве­та так же да­ле­ка от него, как если бы он вырос среди идо­ло­по­клон­ни­ков. Много, много вос­кре­се­ний мед­лен­но про­плы­ва­ли перед мыс­лен­ным взо­ром Клен­нэ­ма, и все это были дни неуем­ной тоски и неиз­гла­ди­мо­го уни­же­ния».

Кл­эн­нем-стар­ший: «С тем­но­го и мрач­но­го порт­ре­та, ви­сев­ше­го на стене, в со­сре­до­то­чен­ном без­мол­вии смот­ре­ло лицо ми­сте­ра Клен­нэ­ма-стар­ше­го, и его взгляд, такой же на­стой­чи­вый, как в час, когда по­след­няя искра жизни до­го­ра­ла в нем, ка­за­лось, гроз­но на­по­ми­нал сыну о взя­том им на себя долге

Тин­клер: «И если бы хоть тень улыб­ки про­мельк­ну­ла в эту ми­ну­ту на лице Тин­кле­ра, ми­стер Дор­рит до конца своих дней был бы убеж­ден, что не ошиб­ся. Но, на свое сча­стье, Тин­клер об­ла­дал до­воль­но пост­ной и су­мрач­ной фи­зио­но­ми­ей и бла­го­да­ря этому из­бе­жал гро­зив­шей ему опас­но­сти. А во­ро­тив­шись, он до­ло­жил о мисс Эми таким по­хо­рон­ным тоном, что про­из­вел на ми­сте­ра Дор­ри­та (ко­то­рый снова впил­ся в него ис­пы­ту­ю­щим взгля­дом) впе­чат­ле­ние при­мер­но­го мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, вос­пи­тан­но­го в бо­го­бо­яз­нен­ном духе рано ов­до­вев­шей ма­те­рью».

Мно­го­крат­но ха­рак­те­ри­зу­ет­ся «мрач­но­стью» вид или тон (псев­до)ма­те­ри Ар­ту­ра, но не менее часто – и его соб­ствен­ный взгляд, голос или мысли.

На этом по­ка­мест оста­но­вим­ся. Вы­бор­ка не ис­чер­пы­ва­ю­щая, но уже вполне ре­пре­зен­та­тив­ная. На ее ос­но­ве можно про­ве­сти чет­кую си­сте­ма­ти­за­цию:

  1. Тем­но-мрач­ный облик со­че­та­ет­ся с «тем­ной сущ­но­стью» ге­ро­ев толь­ко в двух слу­ча­ях – брат и сест­ра Мэрд­сто­ны, за­му­ры­жив­шие до смер­ти мать Коп­пер­фил­да; мис­сис Браун, за­гу­бив­шая честь своей до­че­ри. И то вто­рая под во­про­сом (см. далее).
  2. В по­дав­ля­ю­щем боль­шин­стве слу­ча­ев тем­но-мрач­ный облик го­во­рит не об из­на­чаль­ном «от­ри­ца­тель­ном» свой­стве героя, а о его ду­шев­ном со­сто­я­нии, ко­то­рое может быть вре­мен­ным или «за­стряв­шим» - как след­ствие пе­ре­жи­той тра­ге­дии, разо­ча­ро­ва­ния, же­сто­ких об­сто­я­тельств, краха на­дежд и т.п.
  3. По п.2. не толь­ко равны доб­ро­де­тель­ные и зло­на­ме­рен­ные герои, но доб­ро­де­тель­ные в неко­то­рых про­из­ве­де­ни­ях по этому по­ка­за­те­лю ока­зы­ва­ют­ся «в боль­шин­стве».
  4. Чтобы быть до конца доб­ро­со­вест­ной об­ра­щу осо­бое вни­ма­ние на мрач­ность Джо­на­са Чез­л­ви­та – зло­дей он аб­со­лют­ный и из­на­чаль­ный, а вот мрач­ность – не аб­со­лют­на и не из­на­чаль­на. Она по­яв­ля­ет­ся вме­сте со стра­хом воз­мез­дия.
  5. Что ка­са­ет­ся от­дель­но груп­пы зло­на­ме­рен­ных ге­ро­ев, со­вер­ша­ю­щих недоб­рые дела раз­лич­ной сте­пе­ни вре­до­нос­но­сти (Де­фар­жи, Роза Дартл, псев­до­мать Ар­ту­ра Кл­эн­не­ма, Эдит, ми­стер Домби), то и у них мрач­ность со­от­вет­ству­ет со­сто­я­нию души – опять же раз­лич­ной сте­пе­ни уязв­лен­но­сти. Это ни в коем слу­чае не озна­ча­ет, что для Дик­кен­са уязв­лен­ность осво­бож­да­ет от от­вет­ствен­но­сти. Од­на­ко, она мо­ти­ви­ру­ет стрем­ле­ние к мести и поз­во­ля­ет со­еди­нить осуж­де­ние с со­кру­ше­ни­ем над судь­бой героя. Вот ги­по­те­ти­че­ски в эту же ком­па­нию можно от­не­сти и мис­сис Браун, ко­то­рую ду­хов­но ис­ка­ле­чи­ла нужда. Без таких ге­ро­ев твор­че­ство Дик­кен­са было бы со­всем дру­гим – плос­ко-мо­ра­ли­сти­че­ским и схе­ма­тич­ным.
  6. Ну и на за­кус­ку из «Крош­ки Дор­рит»: «…вы­со­кий фран­цуз с бо­ро­дой и во­ло­са­ми цвета во­ро­но­ва крыла, в чьем об­ли­ке было нечто мрач­ное и устра­ша­ю­щее, даже де­мо­ни­че­ское (впро­чем, на по­вер­ку он ока­зал­ся крот­чай­шим из людей)».

Воз­мож­но, кто-ни­будь пред­ло­жит си­сте­ма­ти­за­цию тем­но-мрач­ных порт­ре­тов у Дик­кен­са более пол­ную, более слож­но струк­ту­ри­ро­ван­ную, по­дроб­ную и до­ка­за­тель­ную. Буду толь­ко рада.

Но уже сей­час могу пред­ло­жить вполне се­рьез­ную ги­по­те­зу: тем­но-мрач­ный облик в ху­до­же­ствен­ном мире Дик­кен­са пред­по­ла­га­ет чув­ства силь­ные и глу­бо­кие, жизнь духа и души, хотя бы ис­ка­жен­ную стра­стя­ми, оби­да­ми и лож­ны­ми уста­нов­ка­ми. Даже пре­про­тив­ней­шая мис­сис Пип­чин за­слу­жи­ва­ет хоть то­ли­ки со­стра­да­ния, по­сколь­ку по­те­ря­ла мужа.

Наи­бо­лее мерз­ким ге­ро­ям Дик­кенс в такой глу­бине от­ка­зы­ва­ет. Они, по сути, бес­чув­ствен­ны.

Что же у нас на этом фрон­те с Джас­пе­ром? Он может быть сколь­ко угод­но «тем­ным» ге­ро­ем, но он никак не лишен глу­би­ны и спо­соб­но­сти ис­пы­ты­вать чув­ства. И при­чи­ну своей су­мрач­но­сти хотя бы от­ча­сти при­от­кры­ва­ет Эдви­ну. Это без­на­деж­ная разо­ча­ро­ван­ность своим по­ло­же­ни­ем. А вот рас­суж­де­ния о его ко­вар­стве и ко­ры­сти пока от­ло­жим на потом.


У нас на оче­ре­ди п. 3. Мрач­ные порт­ре­ты в самой «ТЭД».

Невил: Ми­стер Кри­спаркл долго шел молча, вни­ма­тель­но глядя на Неви­ла и од­но­вре­мен­но об­ду­мы­вая, как стро­ить свою речь даль­ше. На­ко­нец он за­го­во­рил:

— Ми­стер Невил, ми­стер Невил, мне очень огор­чи­тель­но ви­деть в вас черты недоб­ро­го ха­рак­те­ра — столь же угрю­мо­го, мрач­но­го и бур­но­го, как эта на­дви­га­ю­ща­я­ся ночь. Это слиш­ком тре­вож­ные при­зна­ки

Ба­з­за­рд: Итак, ми­стер Грюд­жи­ус сидел и писал у сво­е­го ка­ми­на, а клерк ми­сте­ра Грюд­жи­уса сидел и писал у сво­е­го ка­ми­на. Это был тем­но­во­ло­сый че­ло­век лет трид­ца­ти, с блед­ным, одут­ло­ва­тым лицом и боль­ши­ми тем­ны­ми гла­за­ми, со­вер­шен­но ли­шен­ны­ми блес­ка; а цве­том лица он до такой сте­пе­ни на­по­ми­нал сырое тесто, что неволь­но хо­те­лось по­ско­рее по­слать его в бу­лоч­ную для вы­печ­ки. Этот по­мощ­ник во­об­ще был та­ин­ствен­ное су­ще­ство и об­ла­дал стран­ной вла­стью над ми­сте­ром Грюд­жи­усом. Как тот ми­фи­че­ский дух, ко­то­ро­го вы­зва­ли за­кли­на­ни­ем, но не су­ме­ли за­гнать об­рат­но, он неот­вяз­но льнул к ми­сте­ру Грюд­жи­усу, хотя ясно, что ми­сте­ру Грюд­жи­усу было бы го­раз­до удоб­нее и при­ят­нее, если бы он от него от­вя­зал­ся. Эта мрач­ная лич­ность с нече­са­ной ше­ве­лю­рой имела такой вид, как будто про­из­рос­ла под сенью того ядо­ви­то­го де­ре­ва на Яве[10], ко­то­рое по­ро­ди­ло боль­ше фан­та­сти­че­ских вы­ду­мок, чем ка­кой-ли­бо дру­гой пред­ста­ви­тель рас­ти­тель­но­го цар­ства. И од­на­ко ми­стер Грюд­жи­ус все­гда об­ра­щал­ся со своим по­мощ­ни­ком с непо­нят­ным для сто­рон­не­го че­ло­ве­ка по­чте­ни­ем.

Джас­пер: Он не де­ла­ет по­пыт­ки ее удер­жать. Но лицо его так мрач­но, так гроз­но, он так власт­но по­ло­жил руку на сол­неч­ные часы, слов­но ста­вит свою чер­ную пе­чать на си­я­ю­щее лицо дня, что Роза за­сты­ва­ет на месте и смот­рит на него со стра­хом.

Несколь­ко раз упо­ми­на­ют­ся тем­ные глаза Елены – как сквоз­ной мотив. Ну и смуг­лые лица брата и сест­ры, все же будем о них пом­нить.

Сразу ого­во­рюсь – в тек­сте неод­но­крат­но кто-то на­зван мрач­ным, но это озна­ча­ет, как на­пи­са­нов преды­ду­щем раз­де­ле ис­клю­чи­тель­но со­сто­я­ние души, ка­у­заль­ное и про­хо­дя­щее. По дан­ной мрач­но­сти Джас­пер в тек­сте от­нюдь не чем­пи­он. На­при­мер: «По­мрач­нев­ше­го Эдви­на ведут в ла­воч­ку, где Роза со­вер­ша­ет свою по­куп­ку»; Грюжди­ус: «Когда Роза кон­чи­ла, он несколь­ко минут сидел молча, мрач­ный и со­сре­до­то­чен­ный», и т.д., и т.п. Дан­ное си­ту­а­тив­ное по­мрач­не­ние со­вер­шен­но рав­но­силь­но тому, что у Джас­пе­ра: «В это время брови его сдви­ну­ты и лицо мрач­но. Но оно почти тот­час про­яс­ня­ет­ся, и, снова на­пе­вая, он про­дол­жа­ет свой путь».

Об­ра­ща­ем вни­ма­ние толь­ко на раз­вер­ну­тые мрач­но-тем­ные порт­ре­ты. По­ этой части вы­ра­зи­тель­нее всех… Ба­з­за­рд… Его, кста­ти, про­чи­ли в пре­ступ­ни­ки или хра­ни­те­ли тайны. Это не ис­клю­че­но, но и не под­твер­жде­но.

Ос­нов­ной же вывод по осо­бен­но­стям изоб­ра­зи­тель­ных средств в «ТЭД» - в ро­мане Дик­кенс ис­поль­зу­ет аб­со­лют­но тот же прин­цип ха­рак­те­ри­сти­ки через «тем­но-мрач­ный» порт­рет: это либо про­хо­дя­щее со­сто­я­ние души, либо укре­пив­ше­е­ся со­сто­я­ние после тя­же­ло­го пе­ре­жи­ва­ния, но это в любом слу­чае – внут­рен­няя ди­на­ми­ка, это био­гра­фия, это глу­би­на пер­со­на­жа, а не его суть по прин­ци­пу «а вот такой он нехо­ро­ший и злой че­ло­век».

Если же пойти еще даль­ше, то «про­дол­жи­тель­ную тем­но­ту лич­но­сти» у Ди­кен­са прак­ти­че­ски все­гда можно при­рав­нять к над­ло­му че­ло­ве­че­ской души. Тут тьма, вы­ра­жа­ясь ме­та­фо­ри­че­ски, про­ис­хо­дит не от от­сут­ствия света (как в «Крош­ке Ца­хе­се» Гоф­ма­на), а она на­пол­за­ет на душу, за­го­ра­жи­вая свет. Это мы видим и у Де­фар­жей, и у ми­сте­ра Домби, и у его вто­рой жены, и у Розы Дартл, и у леди Кл­эн­нем… Труд­нее об­на­ру­жить нечто иное (пока об­на­ру­же­ны толь­ко Мэрд­сто­ны, тем­но-злост­ные по сути).

Не ис­клю­че­но, что тьма Джас­пе­ра и тьма Ба­за­рда – сход­но­го про­ис­хож­де­ния. Она од­на­ж­ды на­полз­ла на душу. Т.е. тьма – все­гда из про­шло­го. Пре­иму­ще­ствен­но, как мы видим по дру­гим про­из­ве­де­ни­ям Дик­кен­са, само про­шлое лежит вне фа­буль­но­го вре­ме­ни и вре­ме­на­ми от­кры­ва­ет некую тайну (как в се­мей­стве Кл­эн­не­мов, на­при­мер).

Но это не до­ка­зы­ва­ет ви­нов­но­сти или неви­нов­но­сти. Од­на­ко вер­нем­ся к на­ча­лу на­ше­го ис­сле­до­ва­ния. Из­на­аль­но речь шла имен­но о том, чтобы вы­пу­тать­ся из сю­жет­ных сил­ков, раз­гля­деть нечто боль­шее, не упи­рать­ся в кри­ми­наль­ную со­став­ля­ю­щую, а вы­явить ос­но­ву по­э­ти­ки Дик­кен­са, ко­то­рая го­во­рит о глу­бо­ких и зна­чи­мых че­ло­ве­че­ских смыс­лов.

Могу ока­зать­ся непра­вой мно­го­крат­но, и все же те­перь я по­ни­маю, по­че­му во мне воз­ни­кал каж­дый раз внут­рен­ний про­тест, когда речь за­хо­ди­ла о без­услов­ной ви­нов­но­сти Джас­пе­ра. Не по­то­му, что «пло­хие парни все­гда оба­я­тель­ны и нра­вят­ся де­воч­кам», а по­то­му что тогда обес­це­ни­ва­ет­ся эта глу­би­на об­ра­за.

Пред­по­ло­жим, что Джас­пер – убий­ца, ну или несо­сто­яв­ший­ся убий­ца невин­но­го пле­мян­ни­ка. По ко­рыст­ным мо­ти­вам?

Про­сти­те, но тогда к чему автор го­ро­дил этот ого­род? У Дик­кен­са мало ко­рыст­ных за­вист­ни­ков? Дик­кенс взял­ся об­ли­чить пре­ступ­ный за­мы­сел?

Ну, тогда, хо­ро­ша же по­след­няя мысль ве­ли­ко­го пи­са­те­ля: «Опиум и чужие неве­сты до­ве­дут до цу­гун­де­ра. Дети, не будь­те та­ки­ми по­роч­ны­ми, как этот Джас­пер». Глу­бо­ко и мудро, ни­че­го не ска­жешь. А глав­ное – очень же слож­но по­нять по тек­сту, что Джас­пер – бли­жай­ший кан­ди­дат в пре­ступ­ни­ки. Как го­во­рит­ся, спа­си­бо, ма­стер, за ваш фи­наль­ный ше­девр.

Даже в ма­лень­кой по­ве­стуш­ке с од­но­знач­но де­тек­тив­ной ин­три­гой «Пой­ман с по­лич­ным» смысл от­нюдь не в лов­ком раз­об­ла­че­нии ко­ры­сто­люб­ца, а в тра­ги­че­ском са­мо­по­жерт­во­ва­нии героя, по­те­ряв­ше­го свою един­ствен­ную лю­бовь, ради дру­гой де­вуш­ки, ко­то­рая об­ре­та­ет сча­стье не с ним. С тру­дом ве­рит­ся, что ТЭД за­ду­мы­вал­ся и столь тща­тель­но про­ра­ба­ты­вал­ся без тра­ги­че­ско­го ка­тар­си­са и от­кро­ве­ния в фи­на­ле.

Дру­гое дело, что «мрач­ный ого­род» никак не ис­клю­ча­ет вер­сии о Джас­пе­ре-убий­це. Вот толь­ко смысл убий­ства, всех со­бы­тий за­га­доч­ной ночи, всех со­бы­тий ро­ма­на и тех, ко­то­рые стали предыс­то­ри­ей/ос­но­вой тайны, дол­жен, во-пер­вых, «срас­тись», во-вто­рых – срас­тись в еди­ную очень эмо­ци­о­наль­но зна­чи­мую кон­струк­цию. А никак не вы­лить­ся в жиз­не­утвер­жда­ю­щий девиз «на чужой ка­ра­вай рот не ра­зе­вай».

И вот это как раз – глав­ная за­гад­ка ро­ма­на. К ка­ко­му ка­тар­си­су, к ка­ко­му от­кры­тию решил Дик­кенс на сей раз про­ве­сти своих ге­ро­ев через дебри оши­бок, за­блуж­де­ний, внут­рен­них ло­ву­шек?