Мария Чегодаева: Тайна "Тайны Эдвина Друда"

Опыт ре­кон­струк­ции


Неслыш­но де­воч­ка идет 

По ска­зоч­ной стране 

И видит мно­же­ство чудес 

В под­зем­ной глу­бине.

Но ключ фан­та­зии иссяк, 

Не бьет его струя. 

Конец я после рас­ска­жу, 

Даю вам слово я.


Льюис Кэр­ролл



«Тайна Эдви­на Друда», бес­спор­но, самый ин­три­гу­ю­щий из всех ро­ма­нов Дик­кен­са. Он ин­те­ре­сен не толь­ко своей фа­бу­лой, не толь­ко ха­рак­те­ра­ми дей­ству­ю­щих лиц, вы­леп­лен­ных с обыч­ным для пи­са­те­ля ма­стер­ством, не толь­ко тем, на­ко­нец, что Дик­кенс, как утвер­жда­ют «дик­кен­со­ве­ды», со­зна­тель­но стре­мил­ся в «Тайне Эдви­на Друда» до­стиг­нуть боль­шей ком­по­зи­ци­он­ной строй­но­сти, из­ба­вив­шись от неко­то­рой пе­ре­гру­жен­но­сти и сю­жет­ной сум­бур­но­сти дру­гих своих ро­ма­нов. Ко всему этому при­бав­ля­ет­ся слава, так ска­зать, де­тек­тив­но­го свой­ства: пи­са­тель умер, не успев за­кон­чить своей ра­бо­ты, ис­то­рия оста­лась недо­ска­зан­ной, тайна — нерас­кры­той, и вот уже ко­то­рое по­ко­ле­ние чи­та­те­лей ока­зы­ва­ет­ся, по сло­вам Т.Силь­ман, «в роли сул­та­на, ко­то­ро­го об­ма­ну­ла пре­крас­ная Ше­хе­ре­за­да, обо­рвав­шая нить сво­е­го по­вест­во­ва­ния на самом страш­ном и ин­те­рес­ном месте и не воз­вра­тив­ша­я­ся ни в одну из по­сле­ду­ю­щих ночей».

Су­ще­ству­ет нема­ло по­пы­ток ре­кон­стру­и­ро­вать недо­пи­сан-ную часть «Тайны Эдви­на Друда». Наи­бо­лее се­рьез­ны­ми яв­ля­ют­ся ра­бо­ты Р. Пр­ок­то­ра (рус­ский пе­ре­вод его ста­тьи под псев­до­ни­мом «Томас Фор­стер» пе­ча­тал­ся в ка­че­стве при­ло­же­ния к ро­ма­ну Дик­кен­са еще в конце XIX века) и Дж.Уо­л­тер­са (ста­тья «Ключи к ро­ма­ну Дик­кен­са «Тайна Эдви­на Друда» по­ме­ще­на как при­ло­же­ние к ро­ма­ну в 27-м томе Со­бра­ния со­чи­не­ний Дик­кен­са из­да­тель­ства «Ху­до­же­ствен­ная ли­те­ра­ту­ра» (М, 1962). Пр­ок­тор и Уо­л­те­ре пред­ла­га­ют каж­дый свою вер­сию окон­ча­ния «Тайны Эдви­на Друда», при­чем взгля­ды их диа­мет­раль­но про­ти­во­по­лож­ны. Дру­гие уче­ные раз­де­ля­ют мне­ние либо Пр­ок­то­ра, либо Уо­л­тер­са: на­при­мер, Т.Силь­ман счи­та­ет более ос­но­ва­тель­ны­ми взгля­ды Пр­ок­то­ра, а Ф.Све­тов, на­про­тив, под­дер­жи­ва­ет вер­сию Уо­л­тер­са, из чего, во вся­ком слу­чае, сле­ду­ет, что ни одну из этих вер­сий нель­зя счесть аб­со­лют­ной и бес­спор­ной.

Но можно ли во­об­ще на ос­но­ва­нии на­пи­сан­ных Дик­кен­сом глав со­здать аб­со­лют­но бес­спор­ную вер­сию? И глав­ное — какой смысл в по­пыт­ках такой ре­кон­струк­ции? Дело, ра­зу­ме­ет­ся, не толь­ко в том, чтобы удо­вле­тво­рить есте­ствен­ное чи­та­тель­ское лю­бо­пыт­ство, раз­га­дав тайну за­га­доч­но­го пре­ступ­ле­ния. Более су­ще­ствен­но ре­шить дру­гую, впро­чем, не менее за­мыс­ло­ва­тую за­да­чу: можно ли об­на­ру­жить в твор­че­стве Дик­кен­са такие за­ко­но­мер­но­сти, такую ло­ги­ку, ко­то­рые поз­во­лят без­оши­боч­но преду­га­дать окон­ча­ние «Тайны Эдви­на Друда», по­доб­но тому как ар­хео­ло­ги по об­лом­кам ко­лонн и фун­да­мен­та вос­ста­нав­ли­ва­ют облик ан­тич­но­го храма?

Пре­жде чем вы­ска­зы­вать какие бы то ни было со­об­ра­же­ния, необ­хо­ди­мо про­ана­ли­зи­ро­вать роман со всей воз­мож­ной объ­ек­тив­но­стью, не при­бе­гая ни к каким до­мыс­лам, изу­чить сви­де­тель­ства со­вре­мен­ни­ков, дру­зей и род­ствен­ни­ков пи­са­те­ля, со­об­ще­ния ху­дож­ни­ков — пер­вых ил­лю­стра­то­ров «Тайны Эдви­на Друда», и толь­ко после этого по­пы­тать­ся сде­лать вы­во­ды и либо раз­га­дать все тайны до конца, либо при­знать, что раз­гад­ка по­гре­бе­на вме­сте с ав­то­ром, и самое убе­ди­тель­ное, самое эф­фект­ное пред­по­ло­же­ние все-та­ки остав­ля­ет место для со­мне­ний и дру­гих пред­по­ло­же­ний, не менее эф­фект­ных и убе­ди­тель­ных.

Ис­сле­до­ва­ние сю­же­та, свя­зан­но­го с за­га­доч­ным пре­ступ­ле­ни­ем, неиз­беж­но при­об­ре­та­ет ха­рак­тер неко­е­го «су­деб­но­го раз­би­ра­тель­ства». Од­на­ж­ды такое «раз­би­ра­тель­ство» было дей­стви­тель­но осу­ществ­ле­но: в 1914 году Дик­кен­сов­ское об­ще­ство в Лон­доне разыг­ра­ло в ко­стю­мах «про­цесс» по делу о «Тайне Эдви­на Друда»; в ре­зуль­та­те изоб­ра­жав­ший од­но­го из «при­сяж­ных» Бер­нард Шоу огла­сил об­ви­ни­тель­ный при­го­вор. По­сле­ду­ем же этим путем: непред­взя­то, как по­до­ба­ет сле­до­ва­те­лям, рас­смот­рим от на­ча­ла до конца по­ступ­ки и по­буж­де­ния «об­ви­ня­е­мо­го», равно как по­ступ­ки и по­буж­де­ния «по­тер­пев­ше­го»; затем пе­рей­дем к «до­про­су сви­де­те­лей», ана­ли­зу «ве­ще­ствен­ных до­ка­за­тельств» и кос­вен­ных сви­де­тельств; рас­смот­рим и про­ана­ли­зи­ру­ем все воз­мож­ные вер­сии, воз­ник­шие в ходе рас­сле­до­ва­ния. Об­на­жим голые кон­струк­ции сю­же­та, со­по­ста­вим со­бы­тия, в книге от­де­лен­ные друг от друга дру­ги­ми эпи­зо­да­ми, неред­ко спе­ци­аль­но от­вле­ка­ю­щи­ми в сто­ро­ну; вы­явим наи­бо­лее важ­ные факты и на­ме­ки, часто со­зна­тель­но за­ву­а­ли­ро­ван­ные ав­то­ром. Убе­дим­ся в том, что ни­че­го су­ще­ствен­но­го для рас­кры­тия тайны не упу­ще­но, что все вы­во­ды, равно как и со­мне­ния, ко­то­рые воз­ник­нут в ходе ис­сле­до­ва­ния, имеют под собой проч­ные ос­но­ва­ния, и лишь после этого, ни­че­го за­ра­нее не пред­ре­кая, вы­не­сем при­го­вор. Итак...


Часть пер­вая 
Ме­то­дом су­деб­но­го рас­сле­до­ва­ния

Что же пред­став­ля­ет собой наше «дело» — сюжет ро­ма­на Дик­кен­са «Тайна Эдви­на Друда»? По­вест­во­ва­ние четко рас­па­да­ет­ся на две части. Ос­нов­ная тема пер­вой по­ло­ви­ны — под­го­тов­ка и осу­ществ­ле­ние убий­ства Эдви­на Друда его дядей Джо­ном Джас­пе­ром. Эпи­зод за эпи­зо­дом рас­кры­ва­ют нам ха­рак­тер Джас­пе­ра, мо­ти­вы пре­ступ­ле­ния, его под­го­тов­ку и на­ко­нец под­во­дят к ро­ко­вой ночи, после ко­то­рой Эдвин исчез та­ин­ствен­ным и крайне по­до­зри­тель­ным об­ра­зом. В этой части, по су­ще­ству, одно дей­ству­ю­щее лицо — Джас­пер; все осталь­ные пер­со­на­жи иг­ра­ют пас­сив­ную роль, по край­ней мере в от­но­ше­нии под­го­тов­ля­е­мо­го убий­ства. Никто не ме­ша­ет Джас­пе­ру до­ве­сти до конца свои чер­ные за­мыс­лы.

Лю­бо­пыт­но, что эта самая ро­ко­вая, самая та­ин­ствен­ная фи­гу­ра ро­ма­на вы­зы­ва­ет у ис­сле­до­ва­те­лей мень­ше всего спо­ров. Оно и по­нят­но: ос­нов­ная дви­жу­щая пру­жи­на всей пер­вой части — Джас­пер почти до конца сыг­рал свою мрач­ную роль, рас­крыл свои мысли, со­об­щил о своих даль­ней­ших пла­нах — сло­вом, доб­ро­со­вест­но за­кру­тил пру­жи­ну ро­ма­на, предо­ста­вив дру­гим ге­ро­ям пол­ную воз­мож­ность ее рас­кру­чи­вать. Этому по­свя­ще­на вся вто­рая, неокон­чен­ная, часть. Со­от­но­ше­ние сил в ней ме­ня­ет­ся: на пер­вый план вы­хо­дит груп­па лиц, про­ти­во­бор­ству­ю­щих зло­дею. Их дей­ствия на­прав­ле­ны к од­но­му — рас­крыть пре­ступ­ле­ние и раз­об­ла­чить пре­ступ­ни­ка. Смерть Дик­кен­са по­ме­ша­ла его ге­ро­ям за­вер­шить рас­сле­до­ва­ние; нам пред­сто­ит за­кон­чить его вме­сто них.

При­сту­пим же к пер­во­му «до­про­су».


Об­ви­ня­е­мый — Джон Джас­пер, цер­ков­ный ре­гент в Клой­стерг­эмe

Если бы ве­ли­кий Фе­де­ри­ко Фел­ли­ни или кто-то из его мно­го­чис­лен­ных под­ра­жа­те­лей взду­мал сни­мать фильм «Тайна Эдви­на Друда», мы бы уви­де­ли в пер­вых кад­рах сбив­чи­вые смут­ные ви­де­ния: башню ста­рин­но­го ан­глий­ско­го со­бо­ра и слов­но бы на­плы­ва­ю­щие на нее эк­зо­ти­че­ские во­сточ­ные ше­ствия с бе­лы­ми сло­на­ми, де­сят­ка­ми тысяч ята­га­нов, свер­ка­ю­щих на солн­це и зло­ве­щим колом, при­го­тов­лен­ным для казни. Дик­кенс в пол­ном со­от­вет­ствии с но­вей­ши­ми от­кры­ти­я­ми ки­не­ма­то­гра­фа в пер­вых стро­ках ро­ма­на как бы вскры­ва­ет душу сво­е­го героя, по­гру­жа­ет нас в его ви­де­ния — бре­до­вые сны че­ло­ве­ка, на­ку­рив­ше­го­ся опи­ума в гряз­ном при­тоне ка­кой-то по­до­зри­тель­ной ста­ру­хи, в об­ще­стве ки­тай­ца, мат­ро­са-ин­ду­са — во­сточ­ных от­бро­сов Лон­до­на. Оч­нув­шись, че­ло­век вни­ма­тель­но при­слу­ши­ва­ет­ся к бор­мо­та­нию ста­ру­хи и ее кли­ен­тов, пы­та­ет­ся ду­шить их, за­став­ляя кри­чать и шу­меть, и с удо­вле­тво­ре­ни­ем кон­ста­ти­ру­ет: нет, ни­че­го нель­зя по­нять в безум­ном бреде нар­ко­ма­на.

А уже через пол­стра­ни­цы мы видим ку­риль­щи­ка опи­ума в его обыч­ном весь­ма ре­спек­та­бель­ном об­ли­чий: ре­гент ста­рин­но­го со­бо­ра, он спе­шит к ве­черне, об­ла­ча­ет­ся в сти­хирь — и «пер­вые слова пес­но­пе­ния: «Егда при­и­дет нече­сти­вый» — будят в вы­шине под сво­да­ми ... гроз­ные от­го­лос­ки, по­доб­ные даль­ним рас­ка­там грома».

В сле­ду­ю­щей главе Дик­кенс по­дроб­но зна­ко­мит нас со своим ге­ро­ем — смуг­лым мо­ло­дым че­ло­ве­ком лет два­дца­ти шести, стат­ным и кра­си­вым, хотя «ма­не­ра дер­жать­ся» у него «несколь­ко су­мрач­ная». Собор, в ко­то­ром он ре­гент­ству­ет, на­хо­дит­ся в неболь­шом ста­рин­ном го­род­ке Клой­стерг­эме, непо­да­ле­ку от Лон­до­на. Джас­пер поль­зу­ет­ся в нем все­об­щим ува­же­ни­ем и пре­бы­ва­ет на самом луч­шем счету у на­сто­я­те­ля со­бо­ра и мест­но­го «выс­ше­го об­ще­ства».

Всему го­ро­ду из­вест­но, что Джас­пер го­ря­чо любит сво­е­го пле­мян­ни­ка Эдви­на Друда. Ре­гент по­сто­ян­но афи­ши­ру­ет свою лю­бовь к нему, рас­ска­зы­ва­ет о том, с каким нетер­пе­ни­ем ждет при­ез­да Эдви­на из Лон­до­на. Эдвин не за­мед­ля­ет по­явить­ся, и Дик­кенс де­ла­ет нас сви­де­те­ля­ми до­воль­но мно­го­зна­чи­тель­ной бе­се­ды пле­мян­ни­ка с дядей, ко­то­рый всего ше­стью го­да­ми его стар­ше. Мы узна­ем, что Эдвин по­молв­лен с мо­ло­дой де­вуш­кой Розой Бад, уче­ни­цей Джас­пе­ра, — порт­рет ее, на­ри­со­ван­ный Эдви­ном, висит у него над ка­ми­ном, и взгляд ре­ген­та по­сто­ян­но «при­хва­ты­ва­ет» этот порт­рет. Об­ру­чи­ли Эдви­на и Розу их отцы, когда дети были еще мла­ден­ца­ми. Эдвин жа­лу­ет­ся, что он лишен сво­бо­ды вы­бо­ра, — вот Джас­пер, тот может вы­би­рать. Эти слова по­че­му-то при­во­дят Джас­пе­ра в такое вол­не­ние, что он чуть не те­ря­ет со­зна­ние, а затем го­во­рит Эдви­ну, что «в каж­дом доме есть свой за­му­ро­ван­ный ске­лет», что он нена­ви­дит свою ра­бо­ту, что «даже жал­ко­го учи­те­ля му­зы­ки может тер­зать че­сто­лю­бие, неудо­ате­тво­рен­ность», — пусть это по­слу­жит Эдви­ну предо­сте­ре­же­ни­ем. Эдвин от­ве­ча­ет, что ценит то, с каким бес­ко­ры­сти­ем Джас­пер об­на­жил свою душу, чтобы предо­сте­речь его, Эдви­на, от гря­ду­щей опас­но­сти, — и Джас­пер вдруг весь за­сты­ва­ет, но Эдвин убеж­ден, что все будет пре­крас­но и он чу­дес­но по­ла­дит со своей бу­ду­щей женой.

Уже эти две пер­вые главы со­об­ща­ют нам нема­ло чрез­вы­чай­но важ­ных све­де­ний об «об­ви­ня­е­мом». Мы узна­ем, во-пер­вых, что Джас­пер живет двой­ной жиз­нью; что под бла­го­при­стой­ной внеш­но­стью цер­ков­но­го ре­ген­та скры­ва­ет­ся ку­риль­щик опи­ума, о чем не знают даже самые близ­кие ему люди.

Что, во-вто­рых, мысли его за­ня­ты чем-то, что он хочет скрыть; что он опа­са­ет­ся вы­дать себя в бреду и успо­ка­и­ва­ет­ся, убе­див­шись, что бор­мо­та­ние ку­риль­щи­ка опи­ума непо­нят­но для по­сто­рон­них.

Что, в-тре­тьих, пред­сто­я­щая сва­дьба пле­мян­ни­ка вы­зы­ва­ет у него ка­кую-то тре­во­гу: воз­мож­но, его бес­по­ко­ит лег­ко­мыс­лие Эдви­на, и он на соб­ствен­ном при­ме­ре пы­та­ет­ся ему вну­шить, что не все­гда бла­го­по­луч­ная ви­ди­мость со­от­вет­ству­ет дей­стви­тель­но­сти, — Эдвин, во вся­ком слу­чае, по­ни­ма­ет его имен­но так. Прав­да, предо­сте­ре­же­ния Джас­пе­ра, по­жа­луй, чрез­мер­ны: ведь ни­ка­кая опас­ность Эдви­ну как будто не гро­зит. Впро­чем, Дик­кенс опре­де­лен­но на­гне­та­ет ощу­ще­ние ка­кой-то гря­ду­щей беды: он умеет де­лать это очень ис­кус­но и часто в своих ро­ма­нах при­бе­га­ет к та­ко­му при­е­му, по­гру­жая чи­та­те­ля в со­сто­я­ние тре­вож­но­го ожи­да­ния.

Но по­смот­рим даль­ше.

В сле­ду­ю­щий раз мы встре­ча­ем Джас­пе­ра в го­стях у аук­ци­о­не­ра и бу­ду­ще­го мэра Клой­стерг­э­ма, ми­сте­ра Сапси. Ре­гент вы­ка­зы­ва­ет ему ве­ли­чай­шую по­чти­тель­ность, вос­хи­ща­ет­ся каж­дым сло­вом этого на­ду­то­го осла. Пред­мет осо­бой гор­до­сти ми­сте­ра Сапси — глу­пей­шая эпи­та­фия, ко­то­рую он со­чи­нил для скле­па своей по­кой­ной жены. Джас­пер вы­ра­жа­ет ав­то­ру самое го­ря­чее одоб­ре­ние. По­яв­ля­ет­ся ма­стер над­гро­бий Дёрдлс. Ми­стер Сапси от­да­ет ему для из­го­тов­ле­ния текст над­пи­си и ключ от скле­па. Джас­пер по­че­му-то чрез­вы­чай­но им ин­те­ре­су­ет­ся: взяв у Дёрдл­са еще два дру­гих ключа, он по­зва­ни­ва­ет ими, слов­но ста­ра­ясь за­пом­нить их звон.

В тот же день Джас­пер снова встре­ча­ет Дёрдл­са, а с ним без­об­раз­но­го маль­чиш­ку по клич­ке Де­пу­тат. У маль­чиш­ки стран­ная обя­зан­ность: по со­гла­ше­нию с Дёрдл­сом он за­го­ня­ет пья­ни­цу ма­сте­ра домой, швы­ряя в него кам­ня­ми. По непо­нят­ной при­чине Де­пу­тат вы­зы­ва­ет у Джас­пе­ра край­нюю непри­язнь: он при­хо­дит в ярость от­то­го, что этот обо­рвыш идет сле­дом за ними; к Дёрдл­су, на­про­тив, он про­яв­ля­ет нескры­ва­е­мый ин­те­рес. Про­во­жая его, ре­гент осо­бен­но ин­те­ре­су­ет­ся уме­ни­ем Дёрдл­са по звуку камня опре­де­лять, есть ли за сте­ной скле­па по­кой­ник и рас­сы­пал­ся ли он в прах или нет.

Порт­рет Джас­пе­ра до­пол­ня­ет­ся но­вы­ми чер­та­ми. Мы узна­ем, что он умеет льстить и ли­це­ме­рить, под­ла­жи­ва­ясь к че­ло­ве­ку, ко­то­ро­го не может не пре­зи­рать, но с ко­то­рым вы­год­но иметь хо­ро­шие от­но­ше­ния: несмот­ря на свою глу­пость, ми­стер Сапси поль­зу­ет­ся боль­шим вли­я­ни­ем в Клой­стерг­эме. Что же ка­са­ет­ся ин­те­ре­са Джас­пе­ра к скле­пам и клю­чам от них, его стрем­ле­ния за­вя­зать зна­ком­ство с Дёрдл­сом и непри­яз­ни к маль­чиш­ке Де­пу­та­ту, то все это, как мы скоро уви­дим, неслу­чай­но и в самое бли­жай­шее время по­лу­чит про­дол­же­ние.

Новая сцена: вечер в доме ка­но­ни­ка Кри­спарк­ла. На этом ве­че­ре, кроме са­мо­го Кри­спарк­ла и его ма­туш­ки мис­сис Кри­спаркл, при­сут­ству­ют Джас­пер, Эдвин, Роза, мисс Твин­кл­тон — на­чаль­ни­ца пан­си­о­на, где Роза вос­пи­ты­ва­ет­ся, а также двое мо­ло­дых людей, толь­ко что по­явив­ших­ся в го­род­ке и от­дан­ных под по­кро­ви­тель­ство ка­но­ни­ка, — брат и сест­ра Ланд­лесс. Роза поет под ак­ком­па­не­мент Джас­пе­ра и вдруг в се­ре­дине пения на­чи­на­ет ры­дать: «Я боль­ше не могу! Я боюсь!» Елена Ланд­лесс укла­ды­ва­ет Розу на диван: «Это ни­че­го, это уже про­шло»...

«Джек такой стро­гий учи­тель, — за­ме­ча­ет Эдвин. — По­жа­луй, при таких об­сто­я­тель­ствах и вы бы его ис­пу­га­лись, мисс Ланд­лесс?» — «Нет, ни при каких об­сто­я­тель­ствах», — воз­ра­жа­ет Елена.

Позд­нее в пан­си­оне де­вуш­ки про­дол­жи­ли раз­го­вор о Джас­пе­ре. «А ты зна­ешь, что он влюб­лен в тебя?» — спра­ши­ва­ет Елена, и Роза в ответ рас­ска­зы­ва­ет ей, что она нена­ви­дит сво­е­го учи­те­ля, что он пре­сле­ду­ет ее. «Даже когда у него туск­не­ют глаза и он слов­но ку­да-то ухо­дит, в ка­кую-то страш­ную грезу, где тво­рят­ся я не знаю какие ужасы, — даже тогда он дер­жит меня в своей вла­сти... и я чув­ствую, что он угро­жа­ет мне». — «Да что это за угро­зы?» — «Не знаю, я ни­ко­гда даже не ре­ша­лась по­ду­мать об этом». «Яркое смуг­лое лицо скло­ни­лось над свет­лой го­лов­кой, — го­во­рит Дик­кенс. — В чер­ных гла­зах за­жглись стран­ные от­блес­ки, как бы дрем­лю­щее до поры пламя. Пусть по­бе­ре­жет­ся тот, кого это ближе всех ка­са­ет­ся».

Ха­рак­тер Джас­пе­ра рас­кры­ва­ет­ся почти до конца. Мы не толь­ко узна­ем, что он влюб­лен в неве­сту Эдви­на — на­ме­ки на это со­дер­жа­лись еще в пер­вой главе, — но, что со­всем неожи­дан­но, пре­сле­ду­ет ее, ста­ра­ясь под­чи­нить своей вла­сти. Такое по­ве­де­ние явно не со­гла­су­ет­ся с его пыл­кой лю­бо­вью к пле­мян­ни­ку. Да полно, ис­кренне ли он любит Эдви­на? Не ли­це­ме­рит ли, как ли­це­ме­рил с ми­сте­ром Сапси?

Далее мы по­ни­ма­ем, что бре­до­вые мечты, в ко­то­рые по­гру­жа­ет­ся Джас­пер под вли­я­ни­ем опи­ума, имеют от­но­ше­ние к Розе и что мечты эти «ужас­ны» и таят ка­кие-то угро­зы. Предо­сте­ре­же­ния Эдви­ну при их пер­вом раз­го­во­ре явно при­об­ре­та­ют дру­гой смысл. Уж не от себя ли са­мо­го предо­сте­ре­гал ре­гент сво­е­го без­за­бот­но­го пле­мян­ни­ка?

Ис­то­рия ослож­ня­ет­ся: Невил Ланд­лесс, увлек­ший­ся Розой, по­вздо­рил с Эдви­ном. Джас­пер под пред­ло­гом при­ми­ре­ния при­во­дит обоих юно­шей к себе домой, од­на­ко при­ми­ре­ние это он осу­ществ­ля­ет до­воль­но стран­но: на­про­тив, он слов­но на­роч­но раз­жи­га­ет раз­дра­же­ние Неви­ла про­тив Эдви­на. От пунша, при­го­тов­лен­но­го Джас­пе­ром, — при­чем Дик­кенс от­ме­ча­ет, что это, по-ви­ди­мо­му, очень слож­ная про­це­ду­ра, — и Друд, и Ланд­лесс как-то сразу пья­не­ют, нервы их взвин­чи­ва­ют­ся, ссора вспы­хи­ва­ет с удво­ен­ной силой, при­во­дит к же­сто­ким оскорб­ле­ни­ям, чуть ли не к драке.

Что эта вто­рая ссора спро­во­ци­ро­ва­на Джас­пе­ром, не может быть со­мне­ния. Дик­кенс прямо на­ме­ка­ет на то, что ре­гент под­ме­шал в пунш ка­кое-то воз­буж­да­ю­щее сред­ство. Наши по­до­зре­ния от­но­си­тель­но неис­крен­но­сти Джас­пе­ра в от­но­ше­нии Эдви­на по­лу­ча­ют новую пишу: люби ре­гент пле­мян­ни­ка, он не стал бы со­зда­вать ему врага. Но зачем ему это нужно? Быть может, он рас­счи­ты­ва­ет, что необуз­дан­ный и страст­ный Невил из­ба­вит его от со­пер­ни­ка? Вряд ли; во вся­ком слу­чае, тогда не сто­и­ло со­об­щать о ссоре ка­но­ни­ку, да еще сгу­щая крас­ки, уве­ряя, что будто бы чуть не про­изо­шло убий­ство. Между тем Джас­пер тут же по­спе­шил к Кри­спарк­лу, со­об­щил о про­ис­ше­ствии и его ма­те­ри, мис­сис Кри­спаркл, а на сле­ду­ю­щее утро уже весь город знал об этом со­бы­тии, «а каким путем, ска­зать невоз­мож­но», за­ме­ча­ет Дик­кенс. Несо­мнен­но, Джас­пер по­ста­рал­ся. В ре­зуль­та­те на­пра­ши­ва­ет­ся мысль: не под­го­тав­ли­ва­ет ли Джас­пер об­ще­ствен­ное мне­ние Клой­стерг­э­ма таким об­ра­зом, чтобы если бы с Эдви­ном и впрямь что-то слу­чи­лось, по­до­зре­ние пало на Ланд­лес­са? Бу­ду­щее по­ка­жет, а пока Эдвин уез­жа­ет в Лон­дон, с тем чтобы вер­нуть­ся на Рож­де­ство, по всей ви­ди­мо­сти, к соб­ствен­ной сва­дьбе.

Так, по край­ней мере, со­об­ща­ет Джас­пе­ру ста­рый Грюд­жи-ус, стряп­чий и опе­кун Розы. Зайдя к ре­ген­ту, Грюд­жи­ус го­во­рит, что при­е­хал с тем, чтобы объ­яс­нить неве­сте, что по­молв­ка, на­вя­зан­ная волей ро­ди­те­лей, не может счи­тать­ся обя­за­тель­ной. «Держу пари, — за­ме­ча­ет Джас­пер, блед­нея, что она не вы­ра­зи­ла же­ла­ния рас­торг­нуть по­молв­ку». «Вы не про­иг­ра­е­те», — под­твер­жда­ет Грюд­жи­ус и далее очень де­ли­кат­но на­ме­ка­ет на же­ла­ние Розы, чтобы Джас­пер не при­ни­мал уча­стия в ее пе­ре­го­во­рах с Эдви­ном. «Мы ей не нужны», — го­во­рит он. «То есть я не нужен, — воз­ра­жа­ет Джас­пер сдав­лен­ным го­ло­сом. — Итак, на­сколь­ко я по­ни­маю, на Рож­де­ство ... они ула­дят все, что ка­са­ет­ся сва­дьбы». — «Так и я по­ни­маю, — со­гла­ша­ет­ся Грюд­жи­ус. — Да бла­го­сло­вит их Бог!» — «Да спа­сет их Бог», — мно­го­зна­чи­тель­но по­прав­ля­ет Джас­пер. — «Я ска­зал «бла­го­сло­вит», — за­ме­ча­ет Грюд­жи­ус. — «А я ска­зал «спа­сет» — разве это не одно и то же?»

Ка­но­ник Кри­спаркл крайне оза­бо­чен непри­ят­ным по­ло­же­ни­ем, в ко­то­рое попал Невил. Он меч­та­ет по­ми­рить его с Эдви­ном и об­ра­ща­ет­ся к дя­дюш­ке Друда за по­мо­щью. Джас­пер со­гла­ша­ет­ся, не пре­ми­нув вновь на­пом­нить об опас­но­сти, якобы угро­жа­ю­щей Эдви­ну со сто­ро­ны Ланд­лес­са. При этом, за­ме­ча­ет Дик­кенс, Джас­пер втайне что-то рас­счи­ты­ва­ет и со­об­ра­жа­ет, «чего, ра­зу­ме­ет­ся, не может быть». Ви­ди­мо, Джас­пер усмот­рел в пред­сто­я­щем при­ми­ре­нии ка­кие-то новые для себя воз­мож­но­сти. Ре­ше­но, что в со­чель­ник мо­ло­дые люди встре­тят­ся в доме ре­ген­та и по­жмут друг другу руки.

Сле­ду­ю­щий эпи­зод. Джас­пер со­об­ща­ет На­сто­я­те­лю со­бо­ра, что под вли­я­ни­ем ум­ней­ших бесед ми­сте­ра Сапси (успев­ше­го стать мэром Клой­стерг­э­ма) у него про­бу­дил­ся ин­те­рес к лич­но­сти Дёрдл­са, а также к жи­во­пис­ным эф­фек­там лун­но­го света на раз­ва­ли­нах и гроб­ни­цах. Дабы по­лю­бо­вать­ся этой ро­ман­ти­че­ской кар­ти­ной, он на­ме­рен от­пра­вить­ся ночью в собор в со­про­вож­де­нии ма­сте­ра над­гро­бий.

Нель­зя не за­ме­тить, что этой про­гул­ке Дик­кенс при­да­ет огром­ное зна­че­ние. Не огра­ни­чи­ва­ясь фак­та­ми, ко­то­рые сами по себе до­ста­точ­но по­до­зри­тель­ны, пи­са­тель не упус­ка­ет ни ма­лей­шей воз­мож­но­сти разъ­яс­нить, бук­валь­но раз­же­вать чи­та­те­лю ро­ко­вой смысл этого эпи­зо­да. Каж­дый шаг Джас­пе­ра, каж­дый мо­мент экс­пе­ди­ции со­про­вож­да­ют­ся та­ки­ми мно­го­зна­чи­тель­ны­ми ком­мен­та­ри­я­ми и на­ме­ка­ми, что даже самый недо­гад­ли­вый чи­та­тель дол­жен на­сто­ро­жить­ся. Джас­пер со­би­ра­ет­ся на про­гул­ку. «По­че­му он так тихо де­ла­ет все се­год­ня ночью? — во­про­ша­ет Дик­кенс. — Внеш­них при­чин для этого как будто нет. Но может быть, есть внут­рен­няя при­чи­на...» Он за­хо­дит за Дёрдл­сом. «По­ден­щи­ки, рас­пи­ли­ва­ю­щие камни, давно ушли, и чу­дит­ся, что вме­сто них при­та­и­лись два ух­мы­ля­ю­щих­ся ске­ле­та, ко­то­рые вот-вот при­мут­ся вы­пи­ли­вать две мо­гиль­ные плиты для двух бу­ду­щих клой­стерг­эм­ских по­кой­ни­ков... Лю­бо­пыт­но бы знать, кто они, эти двое, уже от­ме­чен­ные пер­стом судь­бы, и кто будет пер­вым?» Дёрдлс и Джас­пер идут на клад­би­ще. «Стран­ная это экс­пе­ди­ция. По­и­стине очень стран­ная», — под­чер­ки­ва­ет Дик­кенс.

У ворот лежит куча нега­ше­ной из­ве­сти, и Дёрдлс пре­ду­пре­жда­ет, чтобы Джас­пер не на­сту­пил на нее: «А то все баш­ма­ки вам со­жжет, а если по­во­ро­шить ее ма­лень­ко, то и все ваши ко­сточ­ки съест без остат­ка». По пути им встре­ча­ют­ся Кри­спаркл с Неви­лом. Джас­пер не хочет, чтобы они его уви­да­ли. Он из­да­ли смот­рит на Неви­ла, «как будто взял его на мушку ... и сей­час вы­стре­лит». В нем ощу­ща­ет­ся «такая раз­ру­ши­тель­ная сила», что Дёрдлс «остол­бе­не­ло смот­рит на него». Спус­ка­ют­ся в под­зе­ме­лье. Дёрдлс то и дело при­кла­ды­ва­ет­ся к фляж­ке, при­не­сен­ной Джас­пе­ром, — сам ре­гент лишь от­хлеб­нул немно­го и, про­по­лос­кав рот, вы­плю­нул. Ма­стер рас­ска­зы­ва­ет, что в про­шлый со­чель­ник он слы­шал «при­зрак вопля». «Вы на что это на­ме­ка­е­те?» — раз­да­ет­ся «рез­кий, чтобы не ска­зать, злоб­ный» во­прос Джас­пе­ра. Вхо­дят на башню, и Дик­кенс снова на­по­ми­на­ет, что «это все-та­ки очень стран­ная экс­пе­ди­ция» и что Джас­пер по-преж­не­му дви­жет­ся очень тихо, «хотя для этого как будто нет при­чи­ны». Дёрдл­са со­всем раз­мо­ри­ло — оче­вид­но, от при­не­сен­но­го Джас­пе­ром ко­нья­ка. Он про­сит раз­ре­ше­ния «сос­нуть ми­ну­точ­ку», за­сы­па­ет и видит сон, ко­то­рый за­ме­ча­те­лен тем, что очень похож на дей­стви­тель­ность. Ему снит­ся, что кто-то тро­га­ет его, и что-то па­да­ет из его руки, и кто-то шарит во­круг, а затем на­дол­го остав­ля­ет его од­но­го. Дёрдлс про­сы­па­ет­ся и видит Джас­пе­ра возле себя, а на полу ва­ля­ют­ся ключи от под­зе­ме­лья. Дёрдлс чув­ству­ет, что Джас­пер смот­рит на него ис­пы­ту­ю­ще. «Да вы в чем меня по­до­зре­ва­е­те?» — го­во­рит он с «пья­ной свар­ли­во­стью». «Я по­до­зре­ваю, что ко­ньяк в моей фляж­ке был креп­че, чем мы оба ду­ма­ли», — сме­ет­ся Джас­пер.

Пу­те­ше­ствие окон­че­но, спут­ни­ки про­ща­ют­ся, как вдруг Джас­пер за­ме­ча­ет Де­пу­та­та. «Что? Этот дья­во­ле­нок опять за нами шпи­о­нил?» — кри­чит он в яро­сти, хва­та­ет маль­чиш­ку за ши­во­рот, гро­зит­ся убить его, так что Дёрдл­су при­хо­дит­ся всту­пить­ся за ре­бен­ка. Ре­гент воз­вра­ща­ет­ся домой в мрач­ной за­дум­чи­во­сти, и «стран­ная экс­пе­ди­ция на том кон­ча­ет­ся — по край­ней мере до поры до вре­ме­ни».

После этой экс­пе­ди­ции у нас не может не воз­ник­нуть твер­дых по­до­зре­ний: Джас­пер за­мыс­лил убий­ство. Про­гул­ка пред­при­ня­та им, оче­вид­но, во-пер­вых, для того, чтобы под­го­то­вить место в скле­пах, где можно будет спря­тать труп; во-вто­рых, чтобы про­ве­рить, удаст­ся ли в нуж­ный мо­мент взять у Дёрдл­са ключи и при этом обез­опа­сить себя от него как воз­мож­но­го сви­де­те­ля. С этой целью Джас­пер спа­и­ва­ет ма­сте­ра над­гро­бий ко­нья­ком, под­ме­шав к нему — это оче­вид­но — сно­твор­ное. Сло­вом, эта про­гул­ка сво­е­го рода ре­пе­ти­ция. Дик­кенс прямо на­ме­ка­ет на это сло­ва­ми, что она кон­чи­лась «до поры до вре­ме­ни», то есть про­дол­жит­ся в даль­ней­шем. По­нят­но, что Джас­пер дви­жет­ся тихо, «хотя для этого нет ос­но­ва­ний»; сей­час их нет, но в сле­ду­ю­щий раз они будут. Все бла­го­при­ят­ству­ет его за­мыс­лам, кроме при­сут­ствия маль­чиш­ки. Ка­за­лось бы, нет ни­че­го опас­но­го в том, что Де­пу­тат видел его с Дёрдл­сом — Джас­пер сам не де­ла­ет тайны из своей про­гул­ки. Воз­мож­но, он опа­са­ет­ся, что маль­чик при­ме­тил его в тот мо­мент, когда он, взяв ключи у Дёрдл­са, что-то делал в скле­пах, но глав­ное — Де­пу­тат может вы­сле­дить его в сле­ду­ю­щий раз, и нет воз­мож­но­сти от него из­ба­вить­ся.

За­ме­тим еще одну де­таль. Услы­шав о «при­зра­ке вопля» в про­шлый со­чель­ник, Джас­пер не может скрыть вол­не­ния. Оче­вид­но, его по­ра­зи­ло сов­па­де­ние во вре­ме­ни: свое пре­ступ­ле­ние он как-то свя­зы­ва­ет с пред­сто­я­щим при­ми­ре­ни­ем, а оно на­зна­че­но на со­чель­ник. И по­след­нее: непри­кры­тая злоба Джас­пе­ра по от­но­ше­нию к Неви­лу Ланд­лес­су. Это но­вость: мы могли пред­по­ла­гать, что Невил нужен Джас­пе­ру для от­во­да глаз, но те­перь при­хо­дит­ся ду­мать, что Джас­пер ищет ги­бе­ли не толь­ко Эдви­на, но и Ланд­лес­са. По­че­му? Не по­то­му ли, что Невил влю­бил­ся в Розу и, таким об­ра­зом, тоже стал со­пер­ни­ком Джас­пе­ра?

Эдвин при­ез­жа­ет на Рож­де­ство в Клой­стерг­эм. Джас­пер из­да­ли видит его встре­чу с Розой, их по­це­луй. Для него это под­твер­жде­ние того, что сва­дьба ре­ше­на. На­сту­па­ет со­чель­ник. Весь этот день Джас­пер спо­ко­ен, даже весел. Он по­ку­па­ет вся­кие де­ли­ка­те­сы — надо же по­ба­ло­вать пле­мян­ни­ка на­по­сле­док. Он, как ни­ко­гда, пре­крас­но поет в со­бо­ре, хотя горло у него как будто не в по­ряд­ке, по край­ней мере, он надел на шею длин­ный шарф из креп­ко­го кру­че­но­го шелка. Ка­но­ник рас­сы­па­ет­ся в ком­пли­мен­тах: Джас­пер так пел, что, ве­ро­ят­но, опра­вил­ся от своих недо­мо­га­ний? «Да... я дей­стви­тель­но нашел сред­ство». — «Так при­ме­няй­те его!» — «Да, я так и сде­лаю». По до­ро­ге домой ре­гент про­дол­жа­ет на­пе­вать: ка­жет­ся, что се­год­ня он не может взять ни одной фаль­ши­вой ноты, ни по­то­ро­пить­ся, ни опоз­дать. На лест­ни­це он сни­ма­ет шарф, и лицо его мрач­не­ет, но тот­час же про­яс­ня­ет­ся, и он под­ни­ма­ет­ся к себе, где его ждет встре­ча с Эдви­ном и Неви­лом. «Когда эти трое снова встре­тят­ся?» — мно­го­зна­чи­тель­но на­зы­ва­ет Дик­кенс эту главу. А спу­стя несколь­ко часов Джас­пер, по­лу­оде­тый, блед­ный, стоит перед домом ка­но­ни­ка и со­об­ща­ет, что вчера ве­че­ром Эдвин пошел с Неви­лом к реке по­смот­реть на бурю и не вер­нул­ся боль­ше домой.

Итак, пре­ступ­ле­ние со­вер­ши­лось. Зная все преды­ду­щее, нель­зя усо­мнить­ся в том, что Джас­пер осу­ще­ствил свой за­мы­сел. Где про­изо­шло убий­ство, мы не знаем. Под­сте­рег ли Джас­пер Эдви­на на об­рат­ном пути с реки, рас­пра­вил­ся ли с ним дома или вы­ма­нил на клад­би­ще — нам неиз­вест­но. Не знаем мы и того, каким об­ра­зом осу­ще­стви­лось убий­ство. Дик­кенс два­жды об­ра­щал наше вни­ма­ние на длин­ный шарф из креп­ко­го шелка на шее Джас­пе­ра — воз­мож­но, Джас­пер уду­шил им Друда. Ху­дож­ник Люк Филдс, пер­вый ил­лю­стра­тор ро­ма­на, сви­де­тель­ство­вал, что Дик­кенс при во­про­се о шарфе сму­тил­ся, как че­ло­век, неча­ян­но вы­дав­ший свой сек­рет, так что это пред­по­ло­же­ние вполне ос­но­ва­тель­но. Даль­ше Джас­пер, ве­ро­ят­но, по­сту­пил так, как было за­ду­ма­но: усы­пил Дёрдл­са, взял ключи — ско­рее всего, ключ от скле­па мис­сис Сапси, не зря же он ста­рал­ся за­пом­нить его звон, — и спря­тал тело в скле­пе. Воз­мож­но, он еще в перву­юе «про­гул­ку» пе­ре­нес туда нега­ше­ную из­весть, на ко­то­рую об­ра­тил его вни­ма­ние Дёрдлс. Джас­пер знает, что ма­стер над­гро­бий умеет по стуку опре­де­лять, рас­сы­пал­ся в прах по­кой­ник или нет, а Дёрдлс сам ему го­во­рил, что в бли­жай­шее время на­ме­рен «от­ко­пать» в скле­пах «целую се­мей­ку ста­ри­ка­нов», то есть неиз­вест­ные за­хо­ро­не­ния, стало быть, очень важно об­ра­тить тело Эдви­на в прах на тот слу­чай, если Дёрдлс на него на­ткнет­ся. Кроме того, само упо­ми­на­ние об из­ве­сти было нужно лишь в том слу­чае, если она в даль­ней­шем долж­на была как-то сра­бо­тать.

Какие еще об­сто­я­тель­ства со­пут­ство­ва­ли пре­ступ­ле­нию: услы­шал ли Дёрдлс снова «при­зрак вопля», бро­дил ли где-то по­бли­зо­сти Де­пу­тат, видел ли он что-ни­будь и видел ли что-ни­будь Дёрдлс, — мы ска­зать не можем. Ро­ко­вая ночь оку­та­на непро­ни­ца­е­мой тьмой.

На этом пер­вая часть ро­ма­на, соб­ствен­но, кон­ча­ет­ся. Со­бы­тия, в ней рас­ска­зан­ные, за­вер­ши­лись ис­чез­но­ве­ни­ем Друда. Мы про­сле­ди­ли по­ступ­ки Джас­пе­ра, опре­де­лив­шие эти со­бы­тия. Все рас­ска­зан­ное выше им за­ду­ма­но, им вы­пол­не­но и ему из­вест­но. Пре­жде чем идти даль­ше, кос­нем­ся того, что про­изо­шло по­ми­мо воли Джас­пе­ра и оста­лось ему неиз­вест­ным. Таких со­бы­тий в пер­вой части не так уж много; свя­за­ны они с лич­но­стью вто­ро­го ос­нов­но­го героя ро­ма­на — Эдви­на Друда.


По­тер­пев­ший — пле­мян­ник Джас­пе­ра Эдвин Друд

Ха­рак­тер Эдви­на Друда не пред­став­ля­ет ни­ка­ких осо­бен­ных за­га­док. В на­ча­ле ро­ма­на это ти­пич­ный дик­кен­сов­ский лег­ко­мыс­лен­ный мо­ло­дой че­ло­век вроде Го­уе­на в «Крош­ке Дор­рит», Стир­фор­са в «Дэ­ви­де Коп­пер­фил­де», Юд­жи­на Рей­бер­на в «Нашем общем друге» — из­ба­ло­ван­ный, эго­и­стич­ный, со­че­та­ю­щий лич­ное оба­я­ние с рав­но­ду­ши­ем, даже с же­сто­ко­стью к окру­жа­ю­щим. Он крайне лег­ко­мыс­лен­но от­но­сит­ся к пред­сто­я­щей сва­дьбе и чув­ствам своей неве­сты; груб и вы­со­ко­ме­рен с Неви­лом Ланд­лес­сом. Он любит дядю, хотя и тя­го­тит­ся его вни­ма­ни­ем, но не дает себе труда узнать его чуть лучше. Не по­мыш­ля­ет о любви Джас­пе­ра к Розе, хотя по­сто­рон­няя, но более вни­ма­тель­ная Елена по­ни­ма­ет это с пер­во­го взгля­да. Ко­неч­но, Эдвин ни­че­го не знает о пре­ступ­ных за­мыс­лах дяди ни в на­ча­ле ро­ма­на, ни даль­ше, вплоть до мо­мен­та пре­ступ­ле­ния.

Из опи­сан­ной в главе III встре­чи Эдви­на с Розой можно за­клю­чить, что се­рьез­ных чувств они друг к другу не пи­та­ют, а на­вя­зан­ная по­молв­ка ста­вит обоих в нелов­кое по­ло­же­ние, вы­зы­вая вза­им­ные упре­ки. Эдвин на­ме­ре­ва­ет­ся увез­ти Розу после сва­дьбы в Еги­пет, куда дол­жен ехать на ра­бо­ту как ин­же­нер. Роза ка­приз­ни­ча­ет, вы­сме­и­ва­ет же­ни­ха, упо­ми­на­ет неко­е­го Бель­цо­ни — «его за ноги вы­та­щи­ли из пи­ра­ми­ды, где он чуть не уда­вил­ся», — и спра­ши­ва­ет, не со­би­ра­ет­ся ли и Эдвин «за­хо­ро­нить­ся в пи­ра­ми­дах». Кон­ча­ет­ся их сви­да­ние горь­ки­ми сле­за­ми Розы и сло­ва­ми: «Ах, если бы мы могли быть про­сто дру­зья­ми».

Вер­нув­шись в Лон­дон, Эдвин за­хо­дит к Грюд­жи­усу, опеку ну Розы. Грюд­жи­ус тонко, но на­стой­чи­во предо­сте­ре­га­ет юношу от лег­ко­мыс­лен­но­го от­но­ше­ния к сва­дьбе, го­во­рит об от­вет­ствен­но­сти, ко­то­рая на него ло­жит­ся, о том, что толь­ко на­сто­я­щая лю­бовь может при­не­сти на­сто­я­щее сча­стье. Эдвин не оста­ет­ся рав­но­душ­ным к этим предо­сте­ре­же­ни­ям, они за­став­ля­ют его се­рьез­но за­ду­мать­ся, может быть, в пер­вый раз в жизни. Далее про­ис­хо­дит пер­вое со­бы­тие, чрез­вы­чай­но важ­ное для всего даль­ней­ше­го и оста­ю­ще­е­ся скры­тым от Джас­пе­ра: Грюд­жи­ус пе­ре­да­ет Эдви­ну коль­цо по­кой­ной ма­те­ри Розы. В день сва­дьбы он дол­жен на­деть его на палец неве­сты. Само по себе это как будто не так уж зна­чи­тель­но, но Дик­кенс снова при­бе­га­ет к на­ме­кам и пре­ду­пре­жде­ни­ям, вся­че­ски под­чер­ки­вая важ­ность этого факта. «Его сняли с мерт­во­го паль­ца, — го­во­рит Грюд­жи­ус. — Камни сияют, а глаза, лю­бо­вав­ши­е­ся на них, ис­тле­ли в мо­ги­ле». Это коль­цо — «клят­ва вер­но­сти живым и умер­шим». Оно «таит же­сто­кую на­смеш­ку над меч­та­ми и пла­на­ми людей... ко­то­рые ни­че­го не могут пред­ви­деть и ко­то­рые сами лишь горсть праха». Грюд­жи­ус счи­та­ет нуж­ным при­звать сво­е­го клер­ка Ба­за­рда в сви­де­те­ли того, что он пе­ре­дал коль­цо Друду. Эдвин ре­ша­ет спря­тать коль­цо на груди и ни­ко­му не го­во­рить о нем, и «в эту ми­ну­ту, когда он при­нял это, ка­за­лось бы, не столь важ­ное ре­ше­ние, среди ве­ли­ко­го мно­же­ства цепей... ко­то­рые ку­ют­ся в куз­ни­цах вре­ме­ни и слу­чай­но­сти, вы­ко­ва­лась еще одна цепь, впа­ян­ная в самое ос­но­ва­ние земли и неба и об­ла­да­ю­щая ро­ко­вой силой дер­жать и влечь».

При­е­хав на Рож­де­ство в Клой­стерг­эм, Эдвин встре­ча­ет­ся с Розой. Про­ис­хо­дит вто­рое со­бы­тие, неиз­вест­ное Джас­пе­ру и весь­ма су­ще­ствен­ное: мо­ло­дые люди ре­ша­ют разо­рвать по­молв­ку. В этой сцене Эдвин ре­ши­тель­но ме­ня­ет­ся: он так «се­рье­зен и ис­кре­нен», в нем чув­ству­ет­ся такая «бес­ко­рыст­ная неж­ность», он так чув­ству­ет свою вину перед Розой, что во­ис­ти­ну ста­но­вит­ся в один ряд с са­мы­ми иде­аль­ны­ми дик­кен­сов­ски­ми ге­ро­я­ми. Рас­тор­же­ние по­молв­ки оста­ет­ся неиз­вест­ным Джас­пе­ру по­то­му, что Эдвин не ре­ша­ет­ся огор­чить дядю и пред­по­чи­та­ет, чтобы о слу­чив­шем­ся рас­ска­зал ему Грюд­жи­ус. Это ре­ше­ние, воз­мож­но, сто­и­ло ему жизни.

Со­чель­ник Эдвин про­во­дит в оди­но­че­стве. «Что-то ушло из его жизни ... и он горь­ко опла­ки­вал эту утра­ту». За­дум­чи­во бро­дит он по ули­цам, раз­гля­ды­ва­ет зна­ко­мые места, с ко­то­ры­ми, как он ду­ма­ет, ему скоро при­дет­ся рас­стать­ся, и Дик­кенс про­во­жа­ет его груст­ным воз­гла­сом: «Бед­ный юноша, бед­ный юноша!» По до­ро­ге Эдвин за­хо­дит к юве­ли­ру про­ве­рить часы. Юве­лир рас­ска­зы­ва­ет ему, что на днях у него был дядя Эдви­на и, между про­чим, ска­зал, что един­ствен­ные дра­го­цен­но­сти, ко­то­рые носит его пле­мян­ник, — это часы и бу­лав­ка для гал­сту­ка. Эдвин уми­ля­ет­ся той вни­ма­тель­но­сти, ко­то­рую по­сто­ян­но про­яв­ля­ет к нему «Джек», для нас же за­ме­ча­ние юве­ли­ра важно в дру­гом: у Эдви­на есть еще одна дра­го­цен­ность, о ко­то­рой Джас­пер не знает, — об­ру­чаль­ное коль­цо, спря­тан­ное на груди.

Воз­вра­ща­ясь, Эдвин видит у огра­ды ка­кую-то ста­ру­ху, под­хо­дит к ней — и это тре­тье со­бы­тие, неиз­вест­ное Джас­пе­ру и весь­ма важ­ное для всего пред­сто­я­ще­го. Ста­ру­ха сидит скор­чив­шись. У нее мут­ные глаза, и Эдвин смот­рит на нее ис­пу­ган­но: точно такое вы­ра­же­ние он за­ме­чал у «Джека». Ста­ру­ха го­во­рит, что при­е­ха­ла из Лон­до­на «ис­кать игол­ку в стоге сена» и не нашла. Про­сит денег на опиум и, по­лу­чив, спра­ши­ва­ет Эдви­на, как его имя и есть ли у него по­друж­ка, а потом шеп­чет ему на ухо, чтобы он бла­го­да­рил Бога за то, что его не зовут Нэдом, так как тому, кого зовут Нэдом, «гро­зит страш­ная опас­ность вот сей­час, в самую эту ми­ну­ту». Эдвин сму­щен: ведь дядя дей­стви­тель­но зовет его Нэдом; слова ста­ру­хи пре­сле­ду­ют его, когда он идет домой, где ждет его встре­ча с Неви­лом Ланд­лес­сом, — идет, чтобы ис­чез­нуть в ту же ночь и уже боль­ше не по­явить­ся, по край­ней мере в из­вест­ной нам части ро­ма­на.

Эта сцена лю­бо­пыт­на. Она дает нам по­нять, что Джас­пер снова по­се­тил при­тон ста­ру­хи. Мысли его были за­ня­ты пред­сто­я­щим убий­ством, и на этот раз ока­за­лось, что бор­мо­та­ние ку­риль­щи­ка опи­ума ино­гда все-та­ки можно по­нять. Ста­ру­ха, во вся­ком слу­чае, по­ня­ла, что неко­е­му Нэду гро­зит в со­чель­ник «страш­ная опас­ность» и что ка­кое-то от­но­ше­ние к этому имеет «по­друж­ка». Она при­е­ха­ла в Клой­стерг­эм в со­чель­ник, оче­вид­но, в связи с этим, рас­счи­ты­вая, ви­ди­мо, из­влечь ка­кую-то вы­го­ду для себя из своих зна­ний. К Эдви­ну об­ра­ти­лась слу­чай­но, лишь по­то­му, что он сам за­го­во­рил с ней, и ее предо­сте­ре­же­ния про­па­ли зря: Эдвин на­столь­ко далек от по­до­зре­ний, что видит здесь лишь стран­ное сов­па­де­ние. Он ре­ша­ет «ни­ко­му се­год­ня не го­во­рить об этой встре­че, а зав­тра рас­ска­зать Джеку». Зна­чит, никто — ни Джас­пер, ни кто-ли­бо дру­гой — ни­че­го о встре­че Эдви­на Друда со ста­ру­хой не узнал и узнать не мог.

Итак, Эдвин исчез. По­до­зре­ния пали на Неви­ла Ланд­лес­са — труды Джас­пе­ра не про­па­ли зря. Юношу вер­ну­ли из экс­кур­сии, ко­то­рую он пред­при­нял, уйдя из дома ка­но­ни­ка еще до того, как по­явил­ся Джас­пер с из­ве­сти­ем об ис­чез­но­ве­нии Друда. Невил под­твер­дил, что около две­на­дца­ти ночи пошел с Эдви­ном по­смот­реть на бур­ную реку, про­был там минут де­сять, а затем рас­стал­ся у две­рей дома ка­но­ни­ка. Эдвин ска­зал, что пой­дет прямо домой. Неви­ла оста­ви­ли под по­до­зре­ни­ем бла­го­да­ря за­ступ­ни­че­ству Кри­спарк­ла — мэр ми­стер Сапси был готов аре­сто­вать его. На­чи­на­ют ро­зыс­ки в реке; рас­сы­ла­ют объ­яв­ле­ния на тот слу­чай, если Эдвин по­че­му-то решил скрыть­ся, хотя Джас­пер утвер­жда­ет, что для этого нет при­чин. Два дня Джас­пер не ухо­дит с реки, сам обыс­ки­вая каж­дый куст. Ве­че­ром вто­ро­го дня он в из­не­мо­же­нии воз­вра­ща­ет­ся домой.

В этот вечер к нему при­хо­дит Грюд­жи­ус. Он со­об­ща­ет, что ви­дел­ся с Розой и Еле­ной, а к Джас­пе­ру при­шел, чтобы «со­об­щить из­ве­стие, ко­то­рое его уди­вит». И далее, со­хра­няя пол­ную невоз­му­ти­мость, ис­ко­са по­гля­ды­вая на Джас­пе­ра, рас­ска­зы­ва­ет о ре­ше­нии Эдви­на и Розы разо­рвать по­молв­ку. По мере того, как он го­во­рит, лицо Джас­пе­ра се­ре­ет, из­ме­ня­ет­ся до неузна­ва­е­мо­сти и, на­ко­нец, после слов: «они рас­ста­лись на­все­гда в тот самый день, когда вы ви­де­ли их в по­след­ний раз вме­сте» он с ду­ше­раз­ди­ра­ю­щим кри­ком па­да­ет без чувств.

Придя в себя, Джас­пер уве­ря­ет Грюд­жи­уса и при­шед­ше­го затем ка­но­ни­ка, что те­перь у него по­яви­лась на­деж­да, что Эдвин решил скрыть­ся, дабы из­бе­жать непри­ят­ных для него тол­ков. На это Грюд­жи­ус за­ме­ча­ет, «что-то об­ду­мы­вая»: «Это могло слу­чить­ся». Если не будет най­ден след, при­во­дя­щий к мысли о на­силь­ствен­ной смер­ти, про­дол­жа­ет Джас­пер, он будет ве­рить, что пле­мян­ник жив.

«След» на­хо­дит­ся почти тот­час. Ка­но­ник Кри­спаркл, от­лич­ный пло­вец, лю­би­тель зим­не­го ку­па­ния, отыс­ки­ва­ет в реке у пло­ти­ны часы и бу­лав­ку для гал­сту­ка, при­над­ле­жа­щие Эдви­ну. Эта на­ход­ка вос­при­ни­ма­ет­ся как ре­ша­ю­щая улика про­тив Неви­ла. Мы же по­ни­ма­ем, что часы и бу­лав­ку под­бро­сил Джас­пер там, где их на­вер­ня­ка могли найти. Сде­лал он это не сразу, а после того, как уви­дел, что про­тив Неви­ла недо­ста­точ­но улик. Но глав­ное дру­гое: Джас­пер снял с Эдви­на дра­го­цен­но­сти. Сде­лать это он мог лишь в том слу­чае, если Эдвин был мертв или без со­зна­ния. Можно ду­мать, что Джас­пер снял зо­ло­тые вещи не толь­ко для того, чтобы сфаб­ри­ко­вать улику про­тив Ланд­лес­са, но и для того, чтобы тело Эдви­на не могло быть опо­зна­но, если будет об­на­ру­же­но. Это под­твер­жда­ет вер­сию об из­ве­сти: она уни­что­жит любое тело, но зо­ло­та она не уни­что­жит. Не уни­что­жит она и зо­ло­то­го коль­ца, остав­ше­го­ся в кар­мане на груди у Эдви­на.

Но все же для до­ка­за­тель­ства убий­ства улик ока­за­лось недо­ста­точ­но, и Неви­ла при­ш­лось от­пу­стить. Он уехал из Клой­стерг­э­ма, и лишь после этого Джас­пер при­сту­пил к ра­бо­те — «ис­ху­да­лый, ка­зав­ший­ся тенью са­мо­го себя». В тот же день он по­ка­зал ка­но­ни­ку свой днев­ник, в ко­то­ром писал о своей уве­рен­но­сти в ги­бе­ли Эдви­на и ре­ши­мо­сти найти и уни­что­жить пре­ступ­ни­ка.

Этим эпи­зо­дом за­вер­ша­ет­ся ис­то­рия ис­чез­но­ве­ния Эдви­на Друда и на­чи­на­ет­ся — сло­ва­ми главы XVII: «Про­шло пол­го­да», — вто­рая часть по­вест­во­ва­ния. Стро­ит­ся она иначе, чем пер­вая. Там весь ход со­бы­тий опре­де­лял­ся по­ступ­ка­ми Джас­пе­ра; он по­сто­ян­но был на аван­сцене. Те­перь он боль­шей ча­стью скры­ва­ет­ся за ку­ли­са­ми и по­яв­ля­ет­ся перед нами во весь рост лишь в двух эпи­зо­дах, раз­де­лен­ных боль­шим про­ме­жут­ком вре­ме­ни.


Снова об­ви­ня­е­мый

Пер­вая наша встре­ча с Джас­пе­ром во вто­рой части ро­ма­на про­ис­хо­дит в саду пан­си­о­на, куда он яв­ля­ет­ся узнать, по­че­му

Роза до сих пор не при­зва­ла его к ис­пол­не­нию преж­них обя­зан­но­стей учи­те­ля му­зы­ки. Роза от­ве­ча­ет, что боль­ше не на­ме­ре­на за­ни­мать­ся пе­ни­ем. И тогда Джас­пер об­ру­ши­ва­ет на нее свои страст­ные при­зна­ния, тре­бу­ет, чтобы Роза от­да­лась ему, пусть про­тив воли, иначе он уни­что­жит Неви­ла Ланд­лес­са. Ланд­лесс любит Розу — это неис­ку­пи­мое пре­ступ­ле­ние в гла­зах Джас­пе­ра. Он оплел Неви­ла сетью; она стя­ги­ва­ет­ся во­круг него даже сей­час, когда он го­во­рит с Розой. Верит ли он в его ви­нов­ность? Это его дело. Но даже если че­ло­век неви­но­вен (под­черк­ну­то Дик­кен­сом), про­тив него может на­ко­пить­ся столь­ко внешне убе­ди­тель­ных по­до­зре­ний, что он будет осуж­ден. С дру­гой сто­ро­ны, если че­ло­век ви­но­вен, но улик мало, одно ка­кое-ни­будь звено может при­ве­сти его к ги­бе­ли. Джас­пер готов от­ка­зать­ся от мести, если Роза при­мет его пред­ло­же­ние; он будет ждать и на­де­ять­ся и не на­не­сет удара слиш­ком рано, но если Роза ска­жет ко­му-ни­будь хоть слово, удар падет немед­лен­но. Пусть Роза по­ду­ма­ет об этом и от­ве­дет от лю­би­мой по­дру­ги Елены Ланд­лесс тень ви­се­ли­цы. «Если ты от­верг­нешь меня — но этого не будет, — ты от меня не из­ба­вишь­ся, — го­во­рит Джас­пер в за­клю­че­ние. — Я ни­ко­му не поз­во­лю стать между нами. Я буду пре­сле­до­вать тебя до самой смер­ти».

Порт­рет Джас­пе­ра окон­ча­тель­но за­вер­шен: все, что рань­ше толь­ко уга­ды­ва­лось в нем, вы­рва­лось на­ру­жу: гру­бая муж­ская страсть, угро­зы, уве­рен­ность в своей вла­сти над Розой. Она не вы­ка­зы­ва­ет ему ни­че­го, кроме от­вра­ще­ния, но Джас­пер слов­но бы не видит этого. Он уве­рен, что Роза будет при­над­ле­жать ему, даже по­ми­мо своей воли. Ин­те­рес­ны его при­зна­ния в мести Ланд­лес­су. Ни­ка­кой на­доб­но­сти для Джас­пе­ра в ней нет: са­мо­го его никто как будто не по­до­зре­ва­ет; ка­за­лось бы, в его ин­те­ре­сах по­ско­рее по­хо­ро­нить это дело, а не до­би­вать­ся его рас­сле­до­ва­ния, тем более что у Ланд­лес­са есть за­щит­ни­ки и дру­зья, ко­то­рые не пре­ми­нут по­пы­тать­ся от­крыть ис­ти­ну. Ви­ди­мо, Джас­пер уве­рен, что это невоз­мож­но. Не зная о коль­це, он убеж­ден, что тело Эдви­на даже если и будет най­де­но, то не опо­зна­но. Не зная о ста­ру­хе, под­слу­шав­шей его, он счи­та­ет, что за­мыс­лы его ни­ко­му не из­вест­ны. А из всего этого можно за­клю­чить, что Джас­пер уве­рен в том, что Эдвин Друд мертв.

Во-вто­рых, он, ви­ди­мо, не лжет, го­во­ря, что лю­бовь Неви­ла к Розе — страш­ное пре­ступ­ле­ние в его гла­зах, и имен­но за это он его и пре­сле­ду­ет. Уве­ре­ния Розы, что она не любит Ланд­лес­са, не про­из­во­дят на Джас­пе­ра ни­ка­ко­го впе­чат­ле­ния: он убеж­ден, что Ланд­лесс так или иначе стоит между ним и Розой, и на­ме­рен уни­что­жить его, как уни­что­жил Эдви­на. Толь­ко те­перь он может сде­лать это от­кры­то, не марая рук: весь Клой­стерг­эм убеж­ден в ви­нов­но­сти Ланд­лес­са и будет толь­ко при­вет­ство­вать его осуж­де­ние. Какие улики сумел со­брать Джас­пер, мы ни­ко­гда не узна­ем. В пер­вый раз Неви­ла от­пу­сти­ли по­то­му, что не было окон­ча­тель­ных до­ка­за­тельств ги­бе­ли Эдви­на. Оче­вид­но, Джас­пер как-то сумел, не под­во­дя себя, до­ка­зать на­силь­ствен­ную смерть сво­е­го пле­мян­ни­ка. И еще на одну де­таль нужно об­ра­тить вни­ма­ние: слеж­ка за Ланд­лес­сом про­дол­жа­ет­ся и тогда, когда са­мо­го Джас­пе­ра нет в Лон­доне. Зна­чит, у него есть со­общ­ник. Кто он? Ви­ди­мо, лицо, еще не вы­ве­ден­ное в ро­мане. Из из­вест­ных нам пер­со­на­жей никто не под­хо­дит для этой роли: одни живут в Клой­стерг­эме и ни­ку­да из него не вы­ез­жа­ют, дру­гие враж­деб­ны Джас­пе­ру.

И снова Джас­пер на­дол­го скры­ва­ет­ся из на­ше­го поля зре­ния, вплоть до того мо­мен­та, когда мы вновь за­ста­ем его в при­тоне ста­ру­хи. В по­лу­бре­ду рас­ска­зы­ва­ет он ей о том, что сотни раз по­вто­рял в своем во­об­ра­же­нии нечто такое, что од­на­ж­ды со­вер­шил наяву. Это опас­ное и труд­ное пу­те­ше­ствие над без­дной, где один шаг может при­ве­сти к ги­бе­ли. Он со­вер­шил это пу­те­ше­ствие точно так, как во­об­ра­жал в своих ви­де­ни­ях. У него был спут­ник, ко­то­рый сам об этом не знал. Сколь­ко раз со­вер­шал пу­те­ше­ствие, а до­ро­ги не видел. А потом, после пу­те­ше­ствия, на­чи­на­лись пе­ре­ли­вы кра­сок, свер­ка­ю­щие ше­ствия, но они не могли на­чать­ся, пока то он не вы­бра­сы­вал из го­ло­вы. Пу­те­ше­ствие со­вер­ши­лось, но кон­чи­лось слиш­ком легко. Он вы­зо­вет еще ви­де­ния, по­луч­ше. Это было самым неудач­ным. Ни борь­бы, ни моль­бы о по­ща­де, ни ощу­ще­ния опас­но­сти. И все-та­ки... все-та­ки этого он ни­ко­гда не видел — че­го-то гад­ко­го, жал­ко­го, но ре­аль­но­го, чего ни­ко­гда не бы­ва­ло в снах. Оч­нув­шись, Джас­пер воз­вра­ща­ет­ся в Клой­стерг­эм и окон­ча­тель­но ис­че­за­ет со сцены, лишь на се­кун­ду мельк­нув на зад­нем плане — во главе про­цес­сии пев­чих на по­след­ней стра­ни­це ро­ма­на.

Эпи­зод в при­тоне дает нам новые, весь­ма важ­ные све­де­ния об убий­стве. Оно про­изо­шло — по край­ней мере, по убеж­де­нию Джас­пе­ра, точно так, как было за­ду­ма­но, кроме одной де­та­ли — че­го-то гад­ко­го, при­во­дя­ще­го его в со­дро­га­ние. Далее мы узна­ем, что Эдвин «не уви­дел до­ро­ги», не ока­зал со­про­тив­ле­ния, не осо­знал опас­но­сти. Воз­ни­ка­ет мысль, что Джас­пер пред­ва­ри­тель­но оглу­шил его опи­умом, как он про­де­лы­вал это рань­ше с Дёрдл­сом.

На­ко­нец мы на­чи­на­ем лучше по­ни­мать пси­хо­ло­гию пре­ступ­ни­ка. В из­вра­щен­ном со­зна­нии нар­ко­ма­на сло­жи­лось твер­дое убеж­де­ние: на пути к об­ла­да­нию Розой (в ви­де­ни­ях Джас­пе­ра это «про­стор», «ше­ствия», «пе­ре­ли­вы кра­сок») лежит убий­ство со­пер­ни­ка («пу­те­ше­ствие»). Пока не со­вер­ши­лось вто­рое, для пер­во­го нет места, и на­о­бо­рот: за «пу­те­ше­стви­ем»-убий­ством обя­за­тель­но от­кры­ва­ет­ся «про­стор» — то есть об­ла­да­ние Розой. Убий­ство со­вер­ши­лось, но не при­нес­ло во­жде­лен­но­го сча­стья: Эдвин, как ока­за­лось, не был со­пер­ни­ком Джас­пе­ра, не стоял на его пути. С кем же те­перь свя­зы­ва­ет Джас­пер свои ви­де­ния, с кем на­ме­рен со­вер­шить новое «пу­те­ше­ствие», по­луч­ше? Оче­вид­но, место Друда занял Ланд­лесс. Узнав, что пре­ступ­ле­ние его было ненуж­ным, так как Эдвин и Роза сами от­ка­за­лись друг от друга, Джас­пер не разу­ве­рил­ся в своих ви­де­ни­ях, а со­сре­до­то­чил их во­круг вто­ро­го со­пер­ни­ка. Это объ­яс­ня­ет ту одер­жи­мость, с какой он пре­сле­ду­ет Ланд­лес­са.

Итак, глав­ная цель Джас­пе­ра во вто­рой по­ло­вине ро­ма­на — до­бить­ся осуж­де­ния Неви­ла как убий­цы Эдви­на, то есть со­вер­шить еще одно убий­ство, столь же, если не более, под­лое и из­вра­щен­ное, неже­ли пер­вое. Но если никто не мешал ему и не про­ти­во­бор­ство­вал в его пер­вом пре­ступ­ле­нии, то те­перь про­тив Джас­пе­ра вы­сту­па­ет целая груп­па лиц: Грюд­жи­ус, Елена и Невил Ланд­лес­сы, ка­но­ник Кри­спаркл, ста­ру­ха. К этим уже из­вест­ным нам пер­со­на­жам при­бав­ля­ют­ся еще двое: друг Кри­спарк­ла моряк Тар­тар, ко­то­ро­му Дик­кенс явно го­то­вил сча­стье же­нить­ся на Розе Бад, и некий Дэ­че­ри, лицо весь­ма при­ме­ча­тель­ное. Об­ра­тим­ся к этим лицам.


Сви­де­те­ли об­ви­не­ния

Нач­нем с ми­сте­ра Грюд­жи­уса — опе­ку­на и по­ве­рен­но­го Розы Бад. Без­упреч­но чест­ный ста­рый хо­ло­стяк, с об­лез­лой го­ло­вой, мед­ли­тель­ной речью — чрез­вы­чай­но Уг­ло­ва­тый Че­ло­век, как он сам себя ре­ко­мен­ду­ет, Грюд­жи­ус го­то­вил­ся стать юри­стом, но ка­рье­ра его не уда­лась, и он стал управ­ля­ю­щим чьи­ми-то бо­га­ты­ми по­ме­стья­ми. У него кон­то­ра в Лон­доне, в Степл-Инне; он дер­жит клер­ка Ба­за­рда, дра­ма­тур­га-неудач­ни­ка, возо­мнив­ше­го себя ве­ли­ким пи­са­те­лем.

В пер­вой по­ло­вине ро­ма­на Грюд­жи­ус по­яв­лял­ся три­жды. Мы пом­ним его встре­чу с Эдви­ном, когда он пе­ре­дал тому коль­цо ма­те­ри Розы. С Джас­пе­ром он в пер­вой части встре­чал­ся два раза: в пер­вый — со­об­щил прось­бу Розы не вме­ши­вать­ся в ее от­но­ше­ния с Эдви­ном, во вто­рой — рас­ска­зал о раз­ры­ве по­молв­ки. Со­по­став­ляя эти две встре­чи — до и после ис­чез­но­ве­ния Друда, мы не можем не по­ра­зить­ся про­изо­шед­шей с Грюд­жи­усом пе­ре­мене. В пер­вый раз, раз­го­ва­ри­вая с Джас­пе­ром, он про­яв­лял ред­кую де­ли­кат­ность, вся­че­ски щадил его чув­ства, пы­та­ясь смяг­чить ще­кот­ли­вую прось­бу Розы. Явив­шись к Джас­пе­ру через два дня после ис­чез­но­ве­ния Эдви­на, Грюд­жи­ус не толь­ко не вы­ка­зы­ва­ет со­чув­ствия че­ло­ве­ку, толь­ко что пе­ре­нес­ше­му, как все по­ла­га­ют, страш­ную по­те­рю, но не про­яв­ля­ет даже эле­мен­тар­ной веж­ли­во­сти: он хо­ло­ден, почти груб; когда Джас­пер па­да­ет без со­зна­ния, не ис­пы­ты­ва­ет про­сто­го че­ло­ве­че­ско­го по­буж­де­ния по­мочь ему. «Грюд­жи­ус сидел с де­ре­вян­ным лицом ... всем своим видом вы­ра­жая ре­ши­тель­ный про­тест», — со­об­ща­ет нам Дик­кенс.

Чем объ­яс­нить такую пе­ре­ме­ну? От­ку­да Грюд­жи­ус знает, что Джас­пер не за­слу­жи­ва­ет ни жа­ло­сти, ни со­чув­ствия? По­че­му при­ни­ма­ет как долж­ное его дикую ре­ак­цию на свой рас­сказ? Мы-то знаем, чем было вы­зва­но от­ча­я­ние Джас­пе­ра: убий­ца узнал, что его пре­ступ­ле­ние не имело смыс­ла, было ненуж­ным, на­прас­ным. Но че­ло­ве­ку неосве­дом­лен­но­му, ка­ко­вым, ка­за­лось бы, дол­жен быть Грюд­жи­ус, по­ве­де­ние ре­ген­та не могло не по­ка­зать­ся со­вер­шен­но ненор­маль­ным. В самом деле, на­вя­зан­ная чужой волей по­молв­ка рас­торг­ну­та по обо­юд­но­му со­гла­сию; даже ма­те­ри­аль­но­го ущер­ба никто не понес. Ни­че­го ка­та­стро­фи­че­ско­го не слу­чи­лось — ни для Эдви­на, ни тем более для его дяди. У Джас­пе­ра не было ни­ка­ких объ­ек­тив­ных при­чин «с ду­ше­раз­ди­ра­ю­щим во­плем» ва­лить­ся без чувств. Между тем Грюд­жи­ус, ви­ди­мо, ни­че­го дру­го­го не ожи­дал: аб­со­лют­но спо­кой­но, как нечто само собой ра­зу­ме­ю­ще­е­ся, на­блю­дал он смер­тель­ную блед­ность, ис­ка­зив­ше­е­ся лицо, руки, вце­пив­ши­е­ся в во­ло­сы, на­ко­нец, «рух­нув­шую к его ногам груду изо­рван­ной и пе­ре­пач­кан­ной одеж­ды» — так мог вести себя лишь че­ло­век, зна­ю­щий о пре­ступ­ле­нии. Но каким об­ра­зом Грюд­жи­ус узнал о нем? Он раз­го­ва­ри­вал с Розой и Еле­ной; Роза по­ве­да­ла об их с Эдви­ном ре­ше­нии рас­стать­ся, ви­ди­мо, упо­мя­ну­ла, что Джас­пер видел их про­щаль­ный по­це­луй, — но об убий­стве ни ей, ни Елене ни­че­го неиз­вест­но. Зна­чит, про­изо­шло что-то еще, что рас­кры­ло Грюд­жи­усу глаза на ис­тин­ную сущ­ность клой­стерг­эм­ско­го ре­ген­та.

В те­че­ние по­лу­го­да мы с Грюд­жи­усом не встре­ча­лись. Нам из­вест­но лишь, что он уве­до­мил Джас­пе­ра о том, что Роза вре­мен­но пре­кра­тит за­ня­тия му­зы­кой, и что он устро­ил Неви­ла Ланд­лес­са, когда тот по­ки­нул Клой­стерг­эм, в квар­ти­ре на­про­тив своей, по­то­му что, как он го­во­рит, «у меня за­ве­лась при­чу­да — хо­чет­ся, чтобы он все­гда был у меня на гла­зах». В июне или июле Кри­спаркл, на­ве­стив­ший Неви­ла, за­хо­дит к Грюд­жи­усу, и тот рас­ска­зы­ва­ет, что Джас­пер уста­но­вил слеж­ку за Ланд­лес-сом, а он, Грюд­жи­ус, в свою оче­редь сле­дит за ре­ген­том.

Роза, в ужасе бе­жав­шая из Клой­стерг­э­ма после объ­яс­не­ния с Джас­пе­ром, яв­ля­ет­ся к Грюд­жи­усу. Услы­шав ее рас­сказ, Грюд­жи­ус при­хо­дит в него­до­ва­ние, при­чем труд­но ска­зать, что в нем пре­об­ла­да­ет — «эн­ту­зи­азм пре­дан­но­сти или пафос об­ли­че­ния». Розу устра­и­ва­ют в со­сед­ней го­сти­ни­це, и утром Грюд­жи­ус при­хо­дит к ней вме­сте с Кри­спарк­лом. Он счи­та­ет, что Розе сле­ду­ет рас­ска­зать о по­след­них со­бы­ти­ях Елене. Сви­да­ние по­друг устра­и­ва­ет­ся на квар­ти­ре Тар­та­ра, со­се­да Ланд­лес­сов, — там их не смо­жет под­ка­ра­у­лить Джас­пер. Узнав о по­ся­га­тель­ствах Джас­пе­ра, Елена спра­ши­ва­ет, надо ли ждать враж­деб­ных дей­ствий со сто­ро­ны «этого него­дяя» или по­ста­рать­ся опе­ре­дить его, и по­лу­ча­ет ответ Грюд­жи­уса, что если есть воз­мож­ность опе­ре­дить раз­бой­ни­ка или ди­ко­го зверя, все­гда нужно это сде­лать, а в том, что Джас­пер пред­став­ля­ет собой ком­би­на­цию раз­бой­ни­ка и зверя, у него, Грюд­жи­уса, нет ни­ка­ких со­мне­ний. Далее Грюд­жи­ус по­се­ля­ет Розу у род­ствен­ни­цы сво­е­го клер­ка Ба­за­рда, ко­то­рый сей­час в от­пус­ке, в отъ­ез­де, и со­про­вож­да­ет ее на ло­доч­ной про­гул­ке с Тар­та­ром. Боль­ше в ро­мане он не по­яв­ля­ет­ся.

При всей, ка­за­лось бы, опре­де­лен­но­сти ха­рак­те­ра Грюд­жи­уса в его по­ве­де­нии нема­ло за­га­доч­но­го и та­ин­ствен­но­го. Дик­кенс все время дает нам по­нять, что стряп­чий и знает и де­ла­ет много боль­ше того, что нам о нем из­вест­но. Он счи­та­ет нуж­ным сле­дить за Джас­пе­ром еще за­дол­го до того, как узнал о его гряз­ных до­мо­га­тель­ствах по от­но­ше­нию к своей лю­би­ми­це Розе. Он берет под свою опеку незна­ко­мо­го ему рань­ше Неви­ла, не ми­ну­ты не со­мне­ва­ясь в его пол­ной неви­нов­но­сти. Кри­спарк со­об­щил ему, что Невил «дей­стви­тель­но очень горяч и несдер­жан в гневе, что еще усу­губ­ля­ет­ся его пря­мой враж­деб­но­стью к Эдви­ну», но это сви­де­тель­ство не про­из­ве­ло на стряп­че­го ни­ка­ко­го впе­чат­ле­ния: он де­ла­ет Неви­ла и его сест­ру сво­и­ми со­юз­ни­ка­ми, вполне им до­ве­ря­ет и дей­ству­ет с ними за­од­но, а к Елене от­но­сит­ся как к од­но­му из глав­ных бор­цов про­тив их об­ще­го врага. Он не скры­ва­ет своей неумо­ли­мой нена­ви­сти к Джас­пе­ру — прав­да, Дик­кенс го­во­рит, что эту нена­висть Грюд­жи­ус ни­ко­гда не воз­во­дил к та­ко­му ис­точ­ни­ку, как убий­ство Эдви­на. Но тут же и ого­ва­ри­ва­ет­ся: «Грюд­жи­ус был не толь­ко боль­шим чу­да­ком, но и ве­ли­ким мол­чаль­ни­ком и ни­ко­му еще не об­мол­вил­ся о том ве­че­ре, когда он грел руки у очага в до­ми­ке над во­ро­та­ми и бес­страст­но раз­гля­ды­вал груду изо­рван­ной одеж­ды у своих ног», — то есть дает по­нять, что Грюд­жи­ус имен­но воз­во­дил свою нена­висть к «та­ко­му ис­точ­ни­ку». В дру­гой раз Дик­кенс вкла­ды­ва­ет в уста Грюд­жи­уса слова: «Когда ты в за­труд­не­нии ... ни­ко­гда нель­зя знать, с какой сто­ро­ны при­дет по­мощь. Мой де­ло­вой прин­цип в таких слу­ча­ях — ни­че­го за­ра­нее не от­вер­гать и зорко смот­реть во все сто­ро­ны. Я мог бы по этому по­во­ду рас­ска­зать кое-что лю­бо­пыт­ное, но сей­час это преж­де­вре­мен­но». Не будем га­дать, что мог бы рас­ска­зать Грюд­жи­ус. Пе­рей­дем к дру­гим «сви­де­те­лям» — брату и сест­ре Ланд­лесс.

«На ред­кость кра­си­вый строй­ный юноша и на ред­кость кра­си­вая строй­ная де­вуш­ка; очень по­хо­жи друг на друга; оба чер­но­во­ло­сые, со смуг­лым ру­мян­цем, почти цы­ган­ско­го типа; оба чуть-чуть с ди­чин­кой, ка­кие-то неруч­ные... Тон­кие, гиб­кие, быст­рые в дви­же­ни­ях; за­стен­чи­вые, но не смир­ные. Что-то есть в их лицах, в их сдер­жан­но­сти, что на­по­ми­на­ет пан­те­ру, при­та­ив­шу­ю­ся перед прыж­ком, или го­то­во­го спа­стись бег­ством оленя». Ро­ди­лись они на Цей­лоне, рано по­те­ря­ли мать. Их отчим, че­ло­век су­ро­вый и ску­пой, об­ра­щал­ся с ними плохо, от­ка­зы­вал в еде, одеж­де, об­ра­зо­ва­нии, бил их. Но «Елена ско­рее дала бы разо­рвать себя на куски, неже­ли об­ро­ни­ла бы перед ним хоть сле­зин­ку». Ни­ка­кая же­сто­кость не могла за­ста­вить ее по­ко­рить­ся; раза че­ты­ре убе­га­ли они из дома, и вся­кий раз во­жа­ком была Елена. Она пе­ре­оде­ва­лась маль­чи­ком и вы­ка­зы­ва­ла от­ва­гу взрос­ло­го муж­чи­ны. «Во­жа­ком» оста­лась Елена и по­ныне: она ру­ко­во­дит бра­том, под­дер­жи­ва­ет и за­щи­ща­ет его, беря на свои плечи глав­ную тя­жесть борь­бы с об­ви­ни­те­ля­ми. Хотя глав­ным цен­тром всех ин­триг вто­рой по­ло­ви­ны ро­ма­на яв­ля­ет­ся Невил — имен­но его опле­та­ет сетью Джас­пер, его за­щи­ща­ют Грюд­жи­ус и Кри­спаркл, — сам он ока­зы­ва­ет­ся уди­ви­тель­но пас­сив­ным. Ве­ро­ят­но, ка­кая-то ак­тив­ная роль пред­сто­я­ла ему впе­ре­ди, но в на­пи­сан­ной части он не со­вер­ша­ет ни од­но­го по­ступ­ка, не пы­та­ет­ся до­ка­зать своей неви­нов­но­сти — это де­ла­ет за него сест­ра.

Среди дик­кен­сов­ских иде­аль­ных ге­ро­инь Елена пред­ста­ет ис­клю­че­ни­ем: ни­ко­гда рань­ше не со­зда­вал он об­ра­за мо­ло­дой де­вуш­ки такой силы, энер­гии, во­ис­ти­ну муж­ской про­ни­ца­тель­но­сти. В первую же свою встре­чу с Джас­пе­ром она рас­по­зна­ла его ис­тин­ные чув­ства и ис­тин­ную на­ту­ру, чего не смог сде­лать никто из окру­жав­ших его людей. Во время ссоры Неви­ла с Эдви­ном она «с пы­ла­ю­щи­ми ще­ка­ми утвер­жда­ла, что брат ее грубо оскорб­лен», а когда про­тив Неви­ла было вы­дви­ну­то об­ви­не­ние в убий­стве Друда и весь Клой­стерг­эм опол­чил­ся про­тив него, «Елена на­учи­лась власт­во­вать над своей гор­до­стью, и гор­дость пе­ре­рос­ла в незыб­ле­мое спо­кой­ствие и уве­рен­ность в право­те. Она бес­страш­но встре­ча­ла злобу и ту­пость и до­би­лась все­об­ще­го ува­же­ния. Она была ис­тин­но му­же­ствен­на, как че­ло­век, зна­ю­щий свою цель». И по сло­вам ка­но­ни­ка Кри­спарк­ла, «так будет с ней до конца».

Что ка­са­ет­ся по­ступ­ков и по­буж­де­ний Елены во вто­рой части ро­ма­на, то здесь, как с Грюд­жи­усом, Дик­кенс при­бе­га­ет к при­е­му на­ме­ков, то при­от­кры­вая кое-что из того, что про­ис­хо­дит «за ку­ли­са­ми», то вновь пряча ис­тин­ный ход со­бы­тий. В пер­вой части Елена хотя и до­га­да­лась о любви Джас­пе­ра к Розе и про­ник­лась непри­яз­нью к ре­ген­ту, од­на­ко явно не возы­ме­ла ни­ка­ких по­до­зре­ний от­но­си­тель­но го­то­вя­ще­го­ся пре­ступ­ле­ния. Дик­кенс, прав­да, пре­ду­пре­дил о том, что Джас­пе­ру сле­ду­ет опа­сать­ся Елены, — пом­ни­те: «В чер­ных гла­зах за­жглись стран­ные от­блес­ки — как бы дрем­лю­щее до поры пламя. Пусть по­бе­ре­жет­ся тот, кого это ближе всех ка­са­ет­ся». Но этот намек от­но­сит­ся к по­сле­ду­ю­щим со­бы­ти­ям: в пер­вой части «дрем­лю­щее пламя» еще не вспых­ну­ло огнем.

Что де­ла­ет Елена после при­ез­да в Лон­дон, мы, по су­ще­ству, не знаем. Во время сви­да­ния с Розой она, как мы пом­ним, за­да­ет во­прос Грюд­жи­усу, сле­ду­ет ли по­пы­тать­ся опе­ре­дить Джас­пе­ра. Коль скоро Елена об этом спра­ши­ва­ет, стало быть, у нее есть ка­кие-то воз­мож­но­сти опе­ре­дить врага, то есть на­не­сти удар рань­ше, чем он. И те меры, ко­то­рые она со­би­ра­ет­ся при­нять, долж­ны быть так силь­ны, что смо­гут от­ве­сти «смер­тель­ную опас­ность», ко­то­рой Джас­пер угро­жа­ет Неви­лу. Но, со­об­щив об этом, Дик­кенс сразу же «на­во­дит тень»: Елена пред­ла­га­ет Тар­та­ру за­ве­сти друж­бу с Неви­лом, по­ча­ще бы­вать у него — если Джас­пер дей­стви­тель­но уста­но­вил слеж­ку, цель ко­то­рой — сде­лать жизнь Неви­ла невы­но­си­мой (а так, по ее мне­нию, надо по­ни­мать угро­зы Джас­пе­ра), то ре­гент непре­мен­но сне­сет­ся с Тар­та­ром, и это может при­не­сти поль­зу. Можно по­ду­мать, что все меры, ко­то­рые со­би­ра­ет­ся при­нять Елена, к этому и сво­дят­ся, но убе­ди­тель­но ли такое пред­по­ло­же­ние? Джас­пер прямо го­во­рит, что оплел Неви­ла сетью, что Неви­лу гро­зит ви­се­ли­ца, и Елена хо­ро­шо знает, что Джас­пер спо­со­бен на все. Неволь­но воз­ни­ка­ет мысль, что Елена мно­го­го не до­го­ва­ри­ва­ет, что уве­ре­ния, будто угро­зы Джас­пе­ра всего лишь же­ла­ние ис­пор­тить жизнь Неви­лу, рас­счи­та­ны на то, чтобы успо­ко­ить глу­пень­кую сла­бую Розу, и что хотя по­мощь Тар­та­ра может ока­зать­ся по­лез­ной, меры, ко­то­рые Елена на­ме­ре­на при­нять, этим не огра­ни­чи­ва­ют­ся. Но ка­ко­вы эти меры? Что она может сде­лать? Этого мы не знаем и можем лишь пред­по­ла­гать, в каком на­прав­ле­нии над­ле­жит дей­ство­вать Елене, если она хочет спа­сти брата. «Смер­тель­ная опас­ность» для Неви­ла — об­ви­не­ние в убий­стве Эдви­на. «Тень ви­се­ли­цы» — при­го­вор по этому делу. Сеть, ко­то­рую сплел Джас­пер, — под­лин­ные или фаль­ши­вые улики, ко­то­рые он на­ме­рен предъ­явить суду. Все враж­деб­ные дей­ствия Джас­пе­ра свя­за­ны с тай­ной ис­чез­но­ве­ния Эдви­на Друда, зна­чит, и вся­кое про­ти­во­дей­ствие зло­дею долж­но быть свя­за­но с тем же. Надо до­ка­зать неви­нов­ность Неви­ла, надо изоб­ли­чить под­лин­но­го убий­цу. Знает ли Елена о пре­ступ­ле­нии Джас­пе­ра? Дик­кенс го­во­рит, что, если по­до­зре­ния и ше­ве­ли­лись в ее мыс­лях, она, во вся­ком слу­чае, ни разу не вы­го­во­ри­ла их вслух. Думаю, что пред­по­ло­жи­тель­ная форма от­но­сит­ся к стрем­ле­нию Дик­кен­са по­доль­ше дер­жать чи­та­те­ля в неве­де­нии. В главе, сле­ду­ю­щей за объ­яс­не­ни­ем Джас­пе­ра, по­дроб­но го­во­рит­ся о «почти не име­ю­щих об­ра­за» по­до­зре­ни­ях, ко­то­рые воз­ник­ли у Розы. Уж если до­вер­чи­вая, неда­ле­кая Роза их ис­пы­ты­ва­ла, то тем более долж­на была ис­пы­ты­вать умная, про­ни­ца­тель­ная Елена.

По­де­лил­ся ли с ней сво­и­ми зна­ни­я­ми Грюд­жи­ус? Дик­кенс уве­ря­ет, что никто ни­че­го ни­ко­му не го­во­рил и не вы­да­вал своих со­кро­вен­ных мыс­лей. Но можно ли пол­но­стью до­ве­рять та­ко­му уве­ре­нию? Что Роза бо­ит­ся вы­ска­зать свои по­до­зре­ния, по­нят­но: «бед­ная де­воч­ка» не смеет по­ве­рить в страш­ное пре­ступ­ле­ние, неволь­ной при­чи­ной ко­то­ро­го была сама. Но по­че­му Елена и Грюд­жи­ус долж­ны по­дав­лять свои чув­ства? Есте­ствен­но пред­по­ло­жить, что они пре­крас­но от­да­ют себе отчет во всем, что ка­са­ет­ся Джас­пе­ра, и все свои зна­ния и по­до­зре­ния ис­поль­зу­ют в борь­бе с ним. Дру­гое дело, что они тща­тель­но скры­ва­ют это, предо­став­ляя Джас­пе­ру счи­тать себя в пол­ной без­опас­но­сти. Осто­рож­но­сти ради они не от­кры­ва­ют­ся даже ка­но­ни­ку, а тем более Розе. Толь­ко так, ви­ди­мо, сле­ду­ет по­ни­мать их мол­ча­ние.

Итак, Елена, ви­ди­мо, по­до­зре­ва­ет Джас­пе­ра, но, как и Грюд­жи­ус, не имеет до­ста­точ­ных улик для его раз­об­ла­че­ния. Будет ли че­ре­с­чур сме­лым пред­по­ло­жить, что де­я­тель­ность Елены на­прав­ле­на на то, чтобы эти улики со­брать, и что кое-что уже сде­ла­но, чем можно в слу­чае на­доб­но­сти опе­ре­дить Джас­пе­ра? Такая мысль неволь­но при­хо­дит в го­ло­ву, но Дик­кенс все время пря­чет концы в воду, не давая воз­мож­но­сти узнать что-ли­бо по­ло­жи­тель­но. Мы не знаем, чем за­ня­та Елена, а между тем она чем-то за­ня­та, что за­став­ля­ет ее время от вре­ме­ни ис­че­зать, — Грюд­жи­ус во вся­ком слу­чае, не может ска­зать Розе за­ра­нее, удаст­ся ли ей зав­тра по­ви­дать­ся с Еле­ной. У чи­та­те­ля все время оста­ет­ся ощу­ще­ние недо­го­во­рен­но­сти; по­ступ­ки Елены, как и по­ступ­ки Грюд­жи­уса, во вто­рой по­ло­вине ро­ма­на окру­же­ны тай­ной, ко­то­рой мы не можем раз­ре­шить.

Но об­ра­тим­ся к сле­ду­ю­ще­му, едва ли не са­мо­му важ­но­му «сви­де­те­лю» — неко­е­му Дику Дэ­че­ри, ста­ро­му джентль­ме­ну, по­явив­ше­му­ся в Клой­стерг­эме пол­го­да спу­стя после со­бы­тий со­чель­ни­ка, — при­мер­но в то же время, когда Елена уеха­ла в Лон­дон, Кри­спаркл воз­об­но­вил зна­ком­ство с Тар­та­ром, а Джас­пер от­пра­вил­ся к Розе с из­вест­ным объ­яс­не­ни­ем.

В го­ро­док при­е­хал по­жи­лой муж­чи­на с чер­ны­ми бро­вя­ми и на ред­кость гу­стой седой ше­ве­лю­рой. Он ре­ко­мен­ду­ет­ся ста­рым хо­ло­стя­ком, ре­шив­шим про­ве­сти по­след­ние годы на покое; ко­стюм де­ла­ет его по­хо­жим на во­ен­но­го. Имеет при­выч­ку встря­хи­вать во­ло­са­ми и почти ни­ко­гда не носит шляпы. В пер­вый день, от­пра­вив­шись из го­сти­ни­цы ис­кать квар­ти­ру, он «те­ря­ет до­ро­гу», долго кру­жит среди раз­ва­лин, по­па­да­ет на клад­би­ще, где встре­ча­ет Де­пу­та­та. Дает ему шил­линг и про­сит про­во­дить на квар­ти­ру, при­ба­вив, что по­ло­ви­ну ему маль­чиш­ка дол­жен и он, когда по­на­до­бит­ся, спро­сит с него ка­кую-ни­будь услу­гу. Устро­ив­шись на квар­ти­ре, Дэ­че­ри идет к Джас­пе­ру узнать его мне­ние о своих хо­зя­е­вах и за­ста­ет у него ми­сте­ра Сапси, с ко­то­рым тот­час за­во­дит зна­ком­ство. Выйдя вме­сте с мэром от Джас­пе­ра, Дэ­че­ри рас­спра­ши­ва­ет его о про­шед­ших со­бы­ти­ях, ин­те­ре­су­ет­ся, были ли по­до­зре­ния про­тив ко­го-ли­бо. Сапси по­ка­зы­ва­ет ему собор, затем «со­вер­шен­но слу­чай­но» под­во­дит к скле­пу мис­сис Сапси. Дэ­че­ри при­хо­дит в вос­торг от зна­ме­ни­той эпи­та­фии, про­яв­ля­ет же­ла­ние немед­лен­но спи­сать ее, хотя, как за­ме­ча­ет Дик­кенс, «имеет в за­па­се еще много слу­ча­ев сде­лать это». Затем Дэ­че­ри зна­ко­мит­ся с Дёрдл­сом и тут же услав­ли­ва­ет­ся о встре­че с ним и о том, что Де­пу­тат его про­во­дит. В ре­зуль­та­те ве­че­ром, глядя на себя в зер­ка­ло, Дэ­че­ри ре­зю­ми­ру­ет, что «для празд­но­го хо­ло­стя­ка ... денек у меня вы­дал­ся до­воль­но-та­ки хло­пот­ли­вый».

Вто­рой раз мы встре­ча­ем Дэ­че­ри, когда тот сидит ве­че­ром за ка­ким-то пи­са­ни­ем, зорко огля­ды­вая про­хо­жих в рас­кры­тую дверь. За­ме­ча­ет ка­кую-то ста­ру­ху, спра­ши­ва­ет, кого она ищет, узна­ет, что ста­ру­ха ищет Джас­пе­ра, вер­нее, до­га­ды­ва­ет­ся об этом, так как ста­ру­ха не знает имени. Дэ­че­ри объ­яс­ня­ет ей, кто это и где его можно уви­деть. Выйдя вме­сте с ней, спра­ши­ва­ет, бы­ва­ла ли она здесь рань­ше, и узна­ет, что была один раз и что мо­ло­дой че­ло­век дал ей денег на опиум. При этих сло­вах Дэ­че­ри ме­ня­ет­ся в лице и «впе­ря­ет в нее ост­рый взгляд». Ста­ру­ха рас­ска­зы­ва­ет, что была здесь в про­шлый со­чель­ник — и Дэ­че­ри сби­ва­ет­ся со счета монет, ко­то­рые со­би­ра­ет­ся ей дать, — и что мо­ло­до­го джентль­ме­на звали Эдви­ном. Дэ­че­ри ро­ня­ет мо­не­ту и, «по­крас­нев от уси­лий» под­нять ее, спра­ши­ва­ет, от­ку­да ста­ру­ха знает это имя. Ста­ру­ха от­ве­ча­ет, что она спро­си­ла джентль­ме­на и что еще она спро­си­ла, есть ли у него по­друж­ка. Дэ­че­ри стоит в угрю­мом раз­ду­мье. Отдав ста­ру­хе день­ги, он воз­вра­ща­ет­ся домой, смот­рит на окно Джас­пе­ра, ко­то­рое горит как маяк, при­чем «взгляд его об­ра­ща­ет­ся к этому маяку, а через него и ку­да-то даль­ше». Затем Дэ­че­ри разыс­ки­ва­ет Де­пу­та­та, узна­ет от него, что ста­ру­ха живет в Лон­доне среди мат­ро­сов и что она со­би­ра­ет­ся зав­тра идти в собор. Дэ­че­ри по­ру­ча­ет маль­чиш­ке узнать ее адрес и, вер­нув­шись домой, про­во­дит на внут­рен­ней сто­роне двер­цы бу­фе­та ма­лень­кую черту мелом. Несколь­ко таких чер­то­чек там уже про­ве­де­но, и Дэ­че­ри, глядя на них, го­во­рит: «Все как на ла­до­ни, и все в свое время будет пред­став­ле­но долж­ни­ку. Пока еще ма­лень­кий счет, со­всем ма­лень­кий!»

Утром Дэ­че­ри идет в собор, видит там ста­ру­ху, ко­то­рая, «воз­дев худые руки», «обо­и­ми ку­ла­ка­ми гро­зит Джас­пе­ру», узна­ет, что она знает Джас­пе­ра «по­луч­ше, чем все эти пре­по­до­бия», и, вер­нув­шись, про­во­дит первую тол­стую черту «от са­мо­го верха двер­цы до низа». На этом эпи­зо­де роман об­ры­ва­ет­ся.

В обеих наших встре­чах с Дэ­че­ри что ни слово — то тайна и од­но­вре­мен­но мно­го­зна­чи­тель­ный намек. Пре­жде всего, кто такой этот Дэ­че­ри? Дик­кенс на­стой­чи­во об­ра­ща­ет наше вни­ма­ние на то, что он носит парик: го­ло­ва у него на ред­кость боль­шая; когда Сапси сни­ма­ет шляпу, Дэ­че­ри «ма­ши­наль­но под­но­сит руку к го­ло­ве, точно думая найти там дру­гую шляпу». Стало быть, он яв­ля­ет­ся не тем, за кого себя вы­да­ет, и в Клой­стерг­эме ко­му-то из­вест­на его внеш­ность. Од­на­ко он не пря­чет­ся, смело за­во­дит зна­ком­ства — ви­ди­мо, либо он мало зна­ком с теми, с кем встре­ча­ет­ся, либо так хо­ро­шо за­гри­ми­ро­ван, что не бо­ит­ся быть узнан­ным. При­е­хал он с со­вер­шен­но оче­вид­ной целью — рас­сле­до­вать пре­ступ­ле­ние Джас­пе­ра, ко­то­ро­го счи­та­ет «своим долж­ни­ком», — это на­во­дит на мысль, что Дэ­че­ри уже вы­сту­пал в ро­мане под своим на­сто­я­щим име­нем.

Но самое при­ме­ча­тель­ное: Дэ­че­ри при­ез­жа­ет в Клой­стерг­эм уже зная очень мно­гое об об­сто­я­тель­ствах ис­чез­но­ве­ния Эдви­на Друда. Он с пер­вых же шагов об­ра­ща­ет­ся имен­но к тем самым людям, ко­то­рые, как мы знаем, были при­част­ны к со­бы­ти­ям ро­ко­во­го со­чель­ни­ка: к Дёрдл­су и Де­пу­та­ту; то­ро­пит­ся рас­по­ло­жить к себе ми­сте­ра Сапси, вла­дель­ца скле­па, где, по-ви­ди­мо­му, было скры­то тело Эдви­на, при­чем об­ра­ща­ет осо­бен­ное вни­ма­ние на этот склеп. Между тем, если су­дить по тому, что рас­ска­за­но Дик­кен­сом в пер­вой части ро­ма­на, об об­сто­я­тель­ствах убий­ства не было из­вест­но ни­ко­му, кроме, воз­мож­но, Дёрдл­са и Де­пу­та­та, а Дэ­че­ри еще толь­ко пред­сто­ит встре­тить­ся с ними для пе­ре­го­во­ров.

Но это не все: Дэ­че­ри знает что-то о встре­че Эдви­на со ста­ру­хой. Едва услы­шав, что ста­ру­ха в про­шлый со­чель­ник была в Клой­стерг­эме и что мо­ло­дой че­ло­век дал ей денег на опиум, пре­жде чем ста­ру­ха на­зва­ла его имя, Дэ­че­ри «ме­ня­ет­ся в лице» от вол­не­ния. Но об этой встре­че во­об­ще никто, кроме Эдви­на, не знал и знать не мог!

Еще одна за­гад­ка: что это за чер­точ­ки на двер­це шкафа? Какой «счет» ведет Дэ­че­ри? Может быть, это факты, свя­зан­ные с ис­чез­но­ве­ни­ем Друда? Но тогда по­че­му встре­чу со ста­ру­хой, столь его взвол­но­вав­шую, Дэ­че­ри удо­сто­ил лишь ма­лень­кой черты, тогда как из­ве­стие, что она знает Джас­пе­ра «по­луч­ше, чем все эти пре­по­до­бия», на­хо­дит самым важ­ным из всего, что узнал до сих пор?

На­пра­ши­ва­ет­ся вывод: Дэ­че­ри со­би­ра­ет не факты, от­но­ся­щи­е­ся к ис­чез­но­ве­нию Эдви­на, ко­то­рые ему из­вест­ны, а улики, ко­то­рых недо­ста­точ­но для юри­ди­че­ско­го об­ви­не­ния убий­цы. Дик­кенс по­сто­ян­но го­во­рит о зна­че­нии улик, воз­вра­щая наше вни­ма­ние к этой теме. Джас­пер упо­ми­нал в объ­яс­не­нии с Розой о «недо­ста­ю­щем звене», ко­то­рое может при­ве­сти ви­нов­но­го к ги­бе­ли; ми­стер Сапси вещал: «Но до­ка­за­тель­ства, сэр ... при­хо­дит­ся стро­ить ка­мень на камне. Для суда мало нрав­ствен­ной уве­рен­но­сти, ему нужна ... юри­ди­че­ская». Рас­сказ ста­ру­хи о встре­че с Эдви­ном, при всей своей важ­но­сти, не со­дер­жал ни­ка­ких пря­мых улик про­тив пре­ступ­ни­ка, по­это­му он почти ни­че­го не при­ба­вил к «счету».

Дэ­че­ри об­ра­тил­ся к лицам, так или иначе при­част­ным к со­бы­ти­ям, рас­счи­ты­вая, ви­ди­мо, по­лу­чить ка­кие-то до­ка­за­тель­ства вины Джас­пе­ра. Ста­ру­ха, со­вер­шен­но оче­вид­но, не вхо­ди­ла в их число. Он не рас­счи­ты­вал встре­тить ее, а встре­тив, не мог сразу ре­шить, кто она — его со­юз­ни­ца или про­тив­ни­ца. Но узнав, что ста­ру­ха имеет свои при­чи­ны нена­ви­деть ре­ген­та и знает его лучше, чем кто-ли­бо, Дэ­че­ри понял: ста­ру­хе от­ку­да-то было из­вест­но, что опас­ность «Нэду» ис­хо­ди­ла от Джас­пе­ра. А это — воз­мож­ная се­рьез­ная улика про­тив зло­дея, во вся­ком слу­чае, важ­ный ис­точ­ник све­де­ний о нем.

Свя­зан ли Дэ­че­ри с Грюд­жи­усом и Ланд­лес­са­ми, де­лит­ся ли он с ними сво­и­ми све­де­ни­я­ми, нам неиз­вест­но. От­ве­тить на этот во­прос можно лишь рас­крыв тайну лич­но­сти са­мо­го Дэ­че­ри.

И еще одна «сви­де­тель­ни­ца» — ста­ру­ха ку­риль­щи­ца опи­ума, хо­зяй­ка при­то­на. К тому, что мы уже знаем о ней, до­ба­вить можно немно­гое. Мы пом­ним, что она при­ез­жа­ла в Клой­стерг­эм в со­чель­ник и го­во­ри­ла с Эдви­ном за несколь­ко часов до его ис­чез­но­ве­ния. Потом мы за­ста­ли у нее Джас­пе­ра спу­стя пол­го­да после убий­ства — он впер­вые после этого со­бы­тия по­се­тил ее при­тон. Его от­кро­ве­ния на­счет «пу­те­ше­ствия» были на этот раз не слу­чай­ны: ста­ру­ха, по соб­ствен­но­му при­зна­нию, «нашла сек­рет, как за­ста­вить его го­во­рить», при­го­тов­ляя более сла­бое зелье. На этот раз ей уда­лось его вы­сле­дить, она опять при­е­ха­ла в Клой­стерг­эм, где, как мы знаем, встре­ти­лась с Дэ­че­ри. Кто такая эта ста­ру­ха, на чем ос­но­ва­на ее нена­висть к Джас­пе­ру, ска­зать невоз­мож­но. Имя и про­фес­сия Джас­пе­ра ей, во вся­ком слу­чае, неиз­вест­ны. Были ли у нее рань­ше ка­кие-то счеты с этим че­ло­ве­ком, а до­бы­тые све­де­ния об убий­стве от­кры­ли воз­мож­ность скви­тать­ся с ним, или за ее по­ступ­ка­ми нет ни­че­го, кроме по­пыт­ки шан­та­жа и вы­мо­га­тельств, — этого мы ни­ко­гда не узна­ем.

Та­ко­вы ос­нов­ные «сви­де­те­ли об­ви­не­ния». К ним можно до­ба­вить ка­но­ни­ка Кри­спарк­ла — един­ствен­но­го, в чьем по­ве­де­нии не кро­ет­ся ни­ка­ких тайн. Его роль ясна из всего ска­зан­но­го о дру­гих лицах; нужно до­ба­вить лишь несколь­ко штри­хов, за­вер­ша­ю­щих порт­рет этого доб­ро­де­тель­но­го героя. Что ка­но­ник добр, ве­ли­ко­ду­шен, спра­вед­лив, видно из его от­но­ше­ния к Неви­лу, по­пы­ток при­ми­рить его с Эдви­ном, впо­след­ствии за­щи­тить от об­ви­не­ний и т.д. Про­сто­ду­шен и до­вер­чив ка­но­ник до край­но­сти и столь­ко же прав­див. Ута­и­вать что-ли­бо для него му­чи­тель­но. Ни­ка­ких по­до­зре­ний про­тив ре­ген­та он не имеет и, даже узнав о его по­ся­га­тель­ствах, пы­та­ет­ся оправ­дать Джас­пе­ра тем, что лю­бовь к Розе сама по себе не яв­ля­ет­ся пре­ступ­ле­ни­ем. Еще один штрих к его порт­ре­ту: ка­но­ник — от­лич­ный спортс­мен, че­ло­век боль­шой фи­зи­че­ской силы. Эти его ка­че­ства уже од­на­ж­ды со­слу­жи­ли служ­бу: пре­крас­ный пло­вец, он до­стал со дна у пло­ти­ны бу­лав­ку и часы Эдви­на. Кста­ти ска­зать, Джас­пе­ру было хо­ро­шо из­вест­но, где обыч­но ку­па­ет­ся ка­но­ник. И еще: к Кри­спарк­лу явно нерав­но­душ­на Елена. Она вос­хи­ща­ет­ся его муд­ро­стью, крас­не­ет при упо­ми­на­нии его имени и т.п. Весь­ма воз­мож­но, что в фи­на­ле ро­ма­на пред­по­ла­га­лась сва­дьба Елены и этого спортс­ме­на-свя­щен­ни­ка.

Что ка­са­ет­ся дру­гих пер­со­на­жей: мисс Твин­кл­тон, на­чаль­ни­цы пан­си­о­на, мис­сис Кри­спаркл, ма­те­ри ка­но­ни­ка, фи­лан­тро­па ми­сте­ра Хо­ни­санд­е­ра, опе­ку­на Елены и Неви­ла Ланд­лес­сов, ми­сте­ра Сапси, Ба­за­рда и его род­ствен­ни­цы мис­сис Бил­ли­кин и неко­то­рых дру­гих, — то это ти­пич­ные для Дик­кен­са ко­ме­дий­ные пер­со­на­жи, роль ко­то­рых — вно­сить раз­ряд­ку в мрач­ную ат­мо­сфе­ру тайн и убийств и, когда нужно, несколь­ко тор­мо­зить дей­ствие, от­вле­кая вни­ма­ние чи­та­те­ля. Можно было бы мно­гое ска­зать о том ма­стер­стве, с каким ри­су­ет Дик­кенс порт­ре­ты по­доб­ных пер­со­на­жей, но к рас­сле­до­ва­нию пре­ступ­ле­ния они от­но­ше­ния не имеют.

Ос­нов­ные со­бы­тия ро­ма­на разо­бра­ны. По­ступ­ки дей­ству­ю­щих лиц, равно как и все важ­ней­шие на­ме­ки и ука­за­ния Дик­кен­са, от­ме­че­ны. Ни­че­го более по тек­сту до­ба­вить невоз­мож­но: Дик­кенс не оста­вил ни­ка­ких чер­но­ви­ков или пла­нов про­дол­же­ния своей книги. Но есть еще несколь­ко ис­точ­ни­ков све­де­ний о неза­вер­шен­ной части по­вест­во­ва­ния. Пре­жде всего это те ука­за­ния, ко­то­рые пи­са­тель давал ху­дож­ни­кам, ра­бо­тав­шим над ил­лю­стри­ро­ва­ни­ем «Тайны Эдви­на Друда». Ху­дож­ник Люк Филдс, из­бран­ный Дик­кен­сом в ка­че­стве ил­лю­стра­то­ра для пер­во­го из­да­ния ро­ма­на, со­об­щил, что Дик­кенс хотел взять его с собой в ка­ме­ру для осуж­ден­ных в ка­кой-ни­будь тюрь­ме. Стало быть, в ро­мане долж­на была су­ще­ство­вать сцена в такой ка­ме­ре. Чрез­вы­чай­но важ­ным ис­точ­ни­ком пред­ста­ет об­лож­ка к пер­во­му из­да­нию, сде­лан­ная ху­дож­ни­ком Чарль­зом Кол­лин­зом по лич­ным ука­за­ни­ям Дик­кен­са. Об­лож­ка эта пред­став­ля­ет из себя сле­ду­ю­щее. По­се­ре­дине как бы вы­би­тая на камне над­пись: «THE MYS­TE­RY OF EDWIN DROOD» — «Тайна Эдви­на Друда Чарль­за Дик­кен­са с ил­лю­стра­ци­я­ми». Во­круг над­пи­си — тон­кий венок, спле­тен­ный из роз слева и тер­ни­ев спра­ва. Под над­пи­сью — узе­лок и скре­щен­ные за­ступ и ключ. Над­пись об­рам­ля­ют свер­ху, снизу и с боков неболь­шие ри­сун­ки. На­вер­ху, на фоне пор­та­ла со­бо­ра, две груп­пы. Слева — юноша под руку с де­вуш­кой, от­вер­нув­шей­ся от него, — оче­вид­но, Эдвин и Роза. Спра­ва — несколь­ко свя­щен­но­слу­жи­те­лей и маль­чи­ков-пев­чих в длин­ных оде­я­ни­ях. Край­ний муж­чи­на слева обер­нул­ся влево и смот­рит на мо­ло­дую пару, при­жи­мая руку к губам. Это явно Джас­пер. По углам на фоне раз­дер­ну­то­го за­на­ве­са — две сим­во­ли­че­ские фи­гу­ры: левая бро­са­ет вниз розы, пра­вая за­но­сит кин­жал. С левой сто­ро­ны свер­ху вниз идут сле­ду­ю­щие кар­тин­ки: де­вуш­ка смот­рит на афишу с над­пи­сью «Lost» — «По­те­рян». Ниже муж­чи­на, стоя на ко­ле­нях, це­лу­ет руку де­вуш­ке, си­дя­щей под де­ре­вом на са­до­вой ска­мье. Еще ниже в углу — ста­ру­ха с труб­кой в руках в клу­бах дыма. Спра­ва от над­пи­си на­вер­ху муж­чи­на, стре­ми­тель­но бе­гу­щий по вин­то­вой лест­ни­це. Пе­ре­гнув­шись через пе­ри­ла, он ука­зы­ва­ет впе­ред ко­му-то, кто идет сле­дом. Ниже еще двое муж­чин под­ни­ма­ют­ся по той же лест­ни­це. Внизу, сим­мет­рич­но ста­ру­хе, фи­гу­ра ки­тай­ца с труб­кой у рта, тоже в клу­бах дыма. Под над­пи­сью в цен­тре самая круп­ная кар­тин­ка: на ней изоб­ра­же­но под­зе­ме­лье или склеп. Спра­ва в него вхо­дит, рас­пах­нув дверь, муж­чи­на с фо­на­рем. Слева, по­лу­обер­нув­шись, стоит вы­со­кий че­ло­век в сюр­ту­ке и шляпе.

Эти кар­тин­ки — ил­лю­стра­ции к ос­нов­ным эпи­зо­дам ро­ма­на. Часть от­но­сит­ся к уже из­вест­ным нам со­бы­ти­ям; дру­гие, оче­вид­но, по­ка­зы­ва­ют то, что еще не успе­ло со­вер­шить­ся. Верх­ний ри­су­нок слева от­но­сит­ся к ис­чез­но­ве­нию Друда: на нем изоб­ра­же­на одна из афиш, рас­кле­ен­ных в окру­ге после этого со­бы­тия. Ниже, как по­ла­га­ют неко­то­рые ис­сле­до­ва­те­ли, изоб­ра­же­на сцена встре­чи Джас­пе­ра и Розы. Прав­да, Джас­пер не ста­но­вил­ся на ко­ле­ни и не це­ло­вал Розе рук; де­вуш­ка сидит со­вер­шен­но спо­кой­но, ко­кет­ли­во играя то ли пря­дью волос, то ли лен­той от шляп­ки; одета она не в чер­ное — Дик­кенс же под­чер­ки­ва­ет, что Роза в тра­у­ре. Имен­но так и изоб­ра­зил ее в со­от­вет­ству­ю­щей сцене Филдс: на его ри­сун­ке де­вуш­ка в чер­ном, с тра­ур­ным кре­пом на шляп­ке в ужасе от­ша­ты­ва­ет­ся от сто­я­ще­го перед ней муж­чи­ны весь­ма хто­ве­ще­го вида. Либо Кол­линз бук­валь­но во всем от­сту­пил от тек­ста ро­ма­на, либо (что вер­нее) на ри­сун­ке изоб­ра­же­на дру­гая сцена — быть может, объ­яс­не­ние Розы и Тар­та­ра. Это тем более ве­ро­ят­но, что вся левая по­ло­ви­на об­лож­ки осе­не­на ро­за­ми и увен­ча­на фи­гу­рой, сим­во­ли­зи­ру­ю­щей добро, тогда как пра­вая часть, от­но­ся­ща­я­ся к Джас­пе­ру, увита ко­люч­ка­ми и над ней за­нес­ла кин­жал ка­ра­ю­щая Неме­зи­да. Что ка­са­ет­ся осталь­ных сцен, то они явно от­но­сят­ся к еще не на­пи­сан­ным гла­вам. Пре­жде всего зна­ме­на­тель­на цен­траль­ная сцена. Че­ло­век, вхо­дя­щий в склеп с фо­на­рем, оче­вид­но, Джас­пер. В ка­кой-то мо­мент ему за­чем-то по­на­до­би­лось снова по­се­тить место, где он спря­тал тело Эдви­на Друда. Это в выс­шей сте­пе­ни рис­ко­ван­ный по­сту­пок, и ре­шить­ся на него Джас­пер мог лишь в ис­клю­чи­тель­но важ­ном слу­чае. Каком же? На­пра­ши­ва­ет­ся мысль, что убий­ца узнал о коль­це, остав­шем­ся на теле, и ри­нул­ся в склеп, чтобы изъ­ять эту страш­ную для него улику. Такое пред­по­ло­же­ние вполне вя­жет­ся с тем, что мы знаем о ро­ко­вой силе коль­ца «дер­жать и влечь» — оче­вид­но, влечь пре­ступ­ни­ка к ги­бе­ли.

В скле­пе Джас­пер встре­тил ко­го-то из своих про­тив­ни­ков. Узнав за­ра­нее, что ре­гент на­ме­рен по­се­тить склеп, кто-то спря­тал­ся там, чтобы встре­тить убий­цу на месте пре­ступ­ле­ния. По­пасть в склеп нель­зя, минуя Дёрдл­са. Ви­ди­мо, про­тив­ник Джас­пе­ра за­ру­чил­ся его по­мо­щью. О важ­ной роли ма­сте­ра над­гро­бий го­во­рят и на­хо­дя­щи­е­ся как раз над этой сце­ной узе­лок и ключ — по­сто­ян­ные ат­ри­бу­ты Дёрдл­са. (До­бав­лю, что над­пись на об­лож­ке как бы вы­би­та на мо­гиль­ной плите ма­сте­ром над­гро­бий.) Кто же это из про­тив­ни­ков Джас­пе­ра? Это не Грюд­жи­ус — у него со­всем дру­гая внеш­ность. Не похож он и на Неви­ла Ланд­лес­са — у него свет­лые во­ло­сы. Ско­рее всего, это Дэ­че­ри (прав­да, Дэ­че­ри почти ни­ко­гда не носит шляпы) или Эдвин Друд, если он спас­ся.

Верх­ний ри­су­нок спра­ва, ви­ди­мо, от­но­сит­ся к мо­мен­ту по­го­ни за зло­де­ем. Жест муж­чи­ны, бе­гу­ще­го вверх по вин­то­вой лест­ни­це, на об­лож­ке на­прав­лен прямо на Джас­пе­ра, ве­ро­ят­но, не слу­чай­но. Раз­об­ла­чен­ный пре­ступ­ник бро­сил­ся бе­жать, судя по всему, на башню. Что ка­са­ет­ся ниж­не­го пра­во­го ри­сун­ка, то Уо­л­те­рс счи­та­ет его ил­лю­стра­ци­ей к «стран­но­му пу­те­ше­ствию» Джас­пе­ра с Дёрдл­сом, но вряд ли это так. Оба че­ло­ве­ка ша­га­ют через две сту­пень­ки, вто­рой, обер­нув­шись назад, ука­зы­ва­ет паль­цем впе­ред ко­му-то, иду­ще­му сзади. Оче­вид­но, это тоже один из мо­мен­тов по­го­ни.

При­ме­ча­тель­на фи­гу­ра ки­тай­ца, по­ме­щен­но­го на­равне со ста­ру­хой, ви­ди­мо, в со­от­вет­ствии с той ролью, ко­то­рую ему пред­сто­я­ло сыг­рать. Имя этого «Дже­ка-ки­тай­ца» упо­ми­на­лось в ро­мане — ста­ру­ха жа­ло­ва­лась на него как на сво­е­го кон­ку­рен­та. Воз­мож­но, что он со­юз­ник Джас­пе­ра (вспом­ним, что у того есть в Лон­доне ка­кой-то со­гля­да­тай). Во вся­ком слу­чае, он от­не­сен на об­лож­ке к «по­ло­вине» Джас­пе­ра.

И по­след­нее: и пра­вая, и левая серии ри­сун­ков окру­же­ны клу­ба­ми дыма, вы­хо­дя­ще­го из тру­бок ста­ру­хи и ки­тай­ца. Все со­бы­тия ро­ма­на пред­ста­ют как бы ове­ян­ны­ми па­ра­ми опи­ума — мно­го­зна­чи­тель­ная де­таль!

Та­ко­вы све­де­ния, ис­хо­дя­щие от са­мо­го Дик­кен­са. К ним сле­ду­ет до­ба­вить два со­об­ще­ния со­вре­мен­ни­ков пи­са­те­ля, ко­то­рым он от­ча­сти от­кры­вал (по край­ней мере, им так ка­за­лось) свои планы.


Кос­вен­ные сви­де­тель­ства

Наи­бо­лее об­шир­ное, по­дроб­ное, пре­тен­ду­ю­щее на ис­ти­ну сви­де­тель­ство со­дер­жит­ся в книге Джона Фор­сте­ра «Жизнь Чарль­за Дик­кен­са», вы­шед­шей вско­ре после смер­ти пи­са­те­ля. При­во­жу от­ры­вок, от­но­ся­щий­ся к «Тайне Эдви­на Друда», це­ли­ком:

«Пись­мо Дик­кен­са: «Я от­ло­жил в сто­ро­ну за­мы­сел, о ко­то­ром Вам рас­ска­зы­вал, и у меня есть очень за­нят­ная новая идея для моей новой книги. Идея не раз­гла­ша­ет­ся (иначе ин­те­рес книги про­пал бы), но она очень силь­на, хотя и очень труд­на для ра­бо­ты». Ис­то­рия, как я узнал непо­сред­ствен­но затем, долж­на была за­клю­чать­ся в убий­стве пле­мян­ни­ка его дядей. Ори­ги­наль­ность этой ис­то­рии долж­на была со­сто­ять в пе­ре­смот­ре де­я­тель­но­сти убий­цы им самим в конце, когда он мог по­дроб­но рас­смот­реть то, что по­бу­ди­ло его на убий­ство, как если бы не он, пре­ступ­ник, но ка­кой-то дру­гой че­ло­век под­верг­ся ис­ку­ше­нию убить. По­след­ние главы долж­ны были про­ис­хо­дить в ка­ме­ре для осуж­ден­ных, куда при­ве­ла его пре­ступ­ность, тща­тель­но­вы­та­щен­ная на­ру­жу, как если бы он рас­ска­зы­вал о ком-то дру­гом. От­кры­тие убий­цей со­вер­шен­ной ненуж­но­сти убий­ства для его целей сле­ду­ет за ис­пол­не­ни­ем убий­ства, но раз­об­ла­че­ние убий­цы не по­лу­ча­ет­ся до тех пор, пока с по­мо­щью зо­ло­то­го коль­ца, усто­яв­ше­го про­тив нега­ше­ной из­ве­сти, в ко­то­рую было по­ло­же­но тело, не будет от­кры­та не толь­ко лич­ность уби­то­го, но и место пре­ступ­ле­ния, и че­ло­век, со­вер­шив­ший его. (Примечание: читателю, заинтересовавшемуся этим предметом, могут помочь намеки, многое раскрывающие в интриге, содержащиеся в главах XII, XIII и XIV [главе XIII — о разрыве помолвки; в XIV — все события сочельника: встреча со старухой и пр.] ) Вот что было мне сообщено до того, как книга была написана, и, надо помнить, что кольцо, взятое Друдом для того, чтобы передать его невесте в случае совершения помолвки, осталось у него после их последней встречи. Роза выходит замуж за Тартара, Криспаркл женится на сестре Ландлесса, который, я думаю, погибнет, помогая Тартару окончательно разоблачить и схватить убийцу».

Второе свидетельство восходит к сыну Диккенса: Р.Хьюз приводит со слов художника Люка Филдса сообщение о разговоре Диккенса с сыном. Чарльз Диккенс-младший спросил отца «во время нашей последней прогулки с ним в Гэдсхилле: «А Эдвин Друд, конечно, убит?» На что отец, обернувшись ко мне, сказал: «Конечно! А ты что же думал?»

Этим исчерпываются все документальные свидетельства о «Тайне Эдвина Друда». За более чем сто тридцать лет, прошедших с момента выхода в свет книги Форстера, никаких новых материалов не было найдено и, очевидно, уже никогда найдено не будет. Все попытки представить себе возможное окончание романа опираются исключительно на приведенные выше сведения.

Надо сказать, однако, что если ко всем сообщениям, исходящим от самого Диккенса, безусловно, следует относиться с полным уважением, то свидетельства современников, и прежде всего Форстера, такого абсолютного доверия явно не заслуживают. Из письма Диккенса, приведенного в книге «Жизнь Чарльза Диккенса», следует, что он не собирался никому раскрывать своего замысла. Это подтверждается и рассказом Р.Хьюза: все, что из него достоверно можно извлечь, — это то, что Диккенс не открывал «тайны» даже собственному сыну, очевидно, пропадавшему от любопытства [Как мне представляется, рассказ о разговоре Диккенса с сыном не только не подтверждает версии о гибели Друда, но, скорее, может служить ее опровержением. Когда художник Люк Филдс обратил внимание на шарф, Диккенс смутился, «как человек, нечаянно выдавший свой секрет»: одна из тайн романа, которую писатель хотел сохранить, оказалась слишком очевидной. (О необходимости делать тайну как можно менее очевидной см. дальше письмо Диккенса Уилки Коллинзу.) Когда сын высказал свой вопрос-предположение о судьбе Эдвина Друда — главной тайне романа, которую Диккенс особенно тщательно оберегал, — он не только не смутился, но с готовностью подтвердил догадку сына о гибели Эдвина, да еще таким тоном, как будто никакой другой версии невозможно предположить. Чем объяснить такую разницу в реакции Диккенса на догадку Филдса и догадку сына? Только одним: Филдс попал в цель, сын промахнулся, тем самым показав, что тайна спрятана надежно и читателю ее самостоятельно не разрешить.] Почему и когда Диккенс решил сделать исключение для Форстера, последний не говорит, а из его сообщения невозможно понять, что это: подлинные слова самого писателя или приблизительный пересказ того, что Форстер понял и запомнил, с добавлением его собственных соображений, сделанных на основе прочитанного. Поэтому нельзя решить, относиться ли к рассказу Форстера как непреложному свидетельству самого Диккенса или как к произвольному толкованию его намерений.

Надо сказать, что предложенная Форстером версия, в которой вся «оригинальность идеи» заключается в предсмертной исповеди Джаспера, не очень вяжется с содержанием известных нам глав. Побуждения и искушения, приведшие Джаспера к преступлению, раскрываются с самого начала и не нуждаются в «пересмотре»; к моменту его разоблачения должны были раскрыться и все остальные тайны — для исповеди должно было остаться очень мало материала. Ничего похожего на эту центральную, по свидетельству Форстера, сцену в тюрьме нет и в обложке Коллинза: центральной в ней предстает сцена в склепе, где, видимо, происходит полное разоблачение Джаспера. В результате мы не можем сказать, изложен ли в пересказе Форстера окончательный сюжет «Тайны Эдвина Друда» или один из первоначальных его вариантов.

Отложим же пока «косвенные свидетельства» и подведем итог того, что нам достоверно известно, о чем мы можем догадываться с достаточной долей вероятия, и что нам неизвестно.


Заключение по делу

Мы знаем причину преступления, знаем планы Джаспера относительно задуманного убийства. Знаем, что Эдвин действительно исчез в ночь сочельника и что Джаспер убежден в его смерти, а также в том, что убийство во всем, кроме одной детали, совершилось именно так, как было задумано. Но мы не знаем, мертв ли Эдвин на самом деле, или ему удалось спастись.

Мы знаем, что убийство оказалось ненужным для целей Джаспера, что он продолжает преследовать Розу и добивается осуждения своего второго соперника, Невила Ландлесса, как убийцы Друда. Знаем, что у Джаспера есть какие-то улики, достаточные для вынесения приговора, но какие это улики — нам неизвестно.

Мы знаем, что Грюджиус ненавидит Джаспера и, по-видимому, знает о его преступлении, но на чем основана его уверенность, сказать нельзя.

Знаем, что Елена Ландлесс может опередить Джаспера, но не знаем каким образом.

Знаем, что некий Дэчери следит за Джаспером, догадываемся, что он переодет и, следовательно, не то лицо, за которое себя выдает, но не знаем, кто из героев романа играет эту роль. Дэчери, несомненно, убежден в вине Джаспера, знает про обстоятельства убийства, знает лиц, причастных к нему, знает что-то о встрече старухи с Эдвином, но откуда у него эти сведения, нам неизвестно.

Знаем, что старуха, хозяйка притона, подслушала признания Джаспера, что она ненавидит его и угрожает ему, но не знаем ни того, кто эта старуха, ни того, чем вызвана ее ненависть.

Наконец, мы знаем, что Роза любит Тартара, а Елена неравнодушна к канонику Криспарклу, что же касается чувств Невила к Розе, то они абсолютно безответны и безнадежны.

Что мы знаем о неоконченной части?

Джаспер намерен предъявить улики против Ландлесса. Дэчери в ближайшем будущем встретится с Дёрдлсом; собирается он не упускать из виду и старуху. Джаспер снова посетит склеп, где им было спрятано тело Друда, и встретит там кого-то из своих противников, но кого — нам неизвестно. Затем, видимо, последует погоня. Какую-то роль в последних главах сыграет китаец.

Мы можем предполагать, что Дёрдлс снова услышал «призрак вопля» и что в какой-то момент пригодилось его умение находить по звуку камня неизвестные захоронения. Можно думать, что кольцо, оставшееся на груди Эдвина, окажется решающим звеном в разоблачении убийцы. Что двое жителей Клойстергэма «отмечены перстом судьбы» и что, судя по названию главы XV «Когда эти трое снова встретятся?», Невил Ландлесс, Эдвин Друд и Джаспер должны встретиться в финале — живые или мертвые.

Собственно, этим исчерпываются более или менее достоверные сведения, которыми мы располагаем. Попробуем на их основании представить себе сюжетное построение романа. Поскольку мы не можем сказать с уверенностью, погиб Эдвин Друд или спасся, рассмотрим оба возможных варианта.


Версия первая: Эдвин Друд погиб

Джаспер полностью осуществил свой план. Эдвин Друд убит — очевидно, задушен шарфом. Джаспер снял с него часы и булавку для галстука. Усыпив Дёрдлса, он, как и в прошлый раз, взял у него ключи, перенес тело Эдвина в склеп — видимо, склеп миссис Сапси, — забросал известью, а затем подкинул ключ Дёрдлсу. Во время своих скитаний, он, вероятно, натолкнулся на Депутата; таким образом, Дёрдлс и мальчишка знают, что ночью в сочельник Джаспер что-то делал на кладбище, но никакого хода своим знаниям не дают.

Грюджиус, приехав в Клойстергэм два дня спустя, каким-то образом заподозрил Джаспера в убийстве; догадался или узнал о побудительных мотивах его преступления. Стряпчий понял, что для убийцы будет страшным ударом известие о расторжении помолвки, доказывающее бессмысленность убийства Эдвина, и он, узнав об этом, неминуемо выдаст себя. Догадка блестяще подтвердилась, и у Грюджиуса не осталось сомнений относительно вины Джаспера. Однако при всей своей моральной убежденности никаких улик Грюджиус предъявить не может, и ему не остается ничего другого, как начать слежку за злодеем, в надежде обнаружить что-либо, что будет способствовать его изобличению. Елена действует заодно с Грюджиусом, так же как, вероятно, и Дэчери.

Почему расследование преступления началось только спустя полгода, мы не знаем. Не знаем и откуда Дэчери получил сведения об обстоятельствах убийства и о встрече Эдвина со старухой. Как бы то ни было, этих сведений недостаточно для обвинения, и Дэчери приехал в Клойстергэм, чтобы собрать недостающие улики. Посетив Дёрдлса, он узнал все то, что было известно мастеру надгробий; какие-то подробности добавил Депутат. Заручившись помощью старухи, Дэчери получил те сведения, которые она сумела выпытать у Джаспера. Однако всех этих показаний по-прежнему было недостаточно для обвинения.

Раньше ли успел Дёрдлс отыскать прах Эдвина, или он сделал это вместе с Дэчери — трудно сказать. Во всяком случае, останки Друда были найдены и опознаны с помощью кольца. Но даже эта страшная находка не могла полностью изобличить Джаспера. Тогда было решено использовать кольцо в качестве приманки. Джасперу каким-то образом сообщили, что у Эдвина в сочельник было при себе золотое обручальное кольцо. Если план Елены удался и Джаспер действительно вступил в сношения с Тартаром, это могло быть сделано через него либо через Базарда, клерка Грюджиуса, свидетеля передачи Эдвину кольца. Джаспер кинулся в склеп, чтобы изъять эту страшную улику, и встретил там Дэчери, который заранее с помощью Дёрдлса там спрятался. Застав в склепе своего обличителя, Джаспер спасается бегством и либо погибает, либо его арестовывают, судят и приговаривают к смертной казни. В склепе раскрывается тайна личности Дэчери, неожиданно для злодея и для читателя. Тартар женится на Розе, Криспаркл — на Елене, и в эпилогедве прелестные молодые женщины в окружении не менее прелестных детей (из которых одного, конечно, зовут Эдвином) и в сопровождении старого Грюджиуса навешают скромный могильный памятник, напоминающий о бедном юноше, павшем жертвою жестокости и коварства.

Такова в самых общих чертах сюжетная линия романа в том случае, если Эдвин Друд погиб. Именно ее и предлагает Уолтере в своей статье «Ключи к роману Диккенса «Тайна Эдвина Друда». Что говорит за нее? Она действительно нова для творчества Диккенса; пожалуй, писатель мог говорить о ней как о «занятной новой идее». Она достаточно стройна; в ней объяснено, почему сразу после убийства нельзя было осудить Джаспера, и понадобились многие усилия, чтобы его изобличить. Наконец, она совпадает с теми свидетельствами, которые оставили Форстер и Диккенс-младший.

Что против нее? Полное отсутствие какой-либо мотивировки ненависти Грюджиуса к Джасперу с первой же минуты исчезновения Друда и его явной уверенности в виновности регента. Столь же ничем не мотивирована осведомленность Дэчери, особенно в части встречи Эдвина со старухой, о которой, кроме самого Эдвина, никто не знал. В завершенном фрагменте романа для этого — в случае смерти Друда — нет никаких обоснований. Следует заметить, что Уолтере совершенно обходит эти факты. Однако, прежде чем делать окончательные выводы, надо рассмотреть и вторую возможность истолкования сюжета «Тайны Эдвина Друда» — версию со спасением Эдвина.

Приходится, впрочем, сделать отступление. Дело в том, что вопрос о спасении Эдвина Друда чрезвычайно тесно переплетается с вопросом о личности Дэчери. Большинство исследователей решают все очень просто: если Друд не погиб, то, стало быть, Дэчери — это Друд, и если Дэчери не Друд, то, значит, Друд погиб. Чарльз Уильяме прямо заявляет: «Если бы Джаспер потерпел неудачу, Эдвин Друд был бы единственным лицом, которое могло быть Диком Дэчери». Уолтере одним из самых убедительных доводов против спасения Эдвина считает то, что он не подходит для роли Дэчери. Третье решение, то есть что Эдвин не убит и все-таки Дэчери — не Друд, им почему-то не приходит в голову.

Естественно, что мысль о том, что Друд, переодевшись, сам выслеживает своего убийцу, — первое, что предполагает читатель, и прежде всего потому, что сам Диккенс не раз использовал в своих романах подобную ситуацию. Но по этой же причине можно думать, что он не пошел знакомым путем, а сознательно запутал следы, чтобы в финале преподнести читателю эффектный и неожиданный сюрприз. Возможен ли такой вариант?

Предположим, что Эдвин, спасшись, не может доказать преступления Джаспера. Естественно, что единственно разумным в такой ситуации было скрыть от Джаспера его спасение и начать собирать улики. Для этого кто-то должен поехать в Клойстергэм, но разумно ли за это браться Эдвину? Во-первых, Эдвин невыдержан, беспечен, слаб, а для успешного выполнения плана нужны железная выдержка и твердость характера, которых у Друда нет. Во-вторых, Джаспер знает каждый его жест, каждую интонацию, а для успеха всего задуманного важно, чтобы тот, кто будет следить за регентом, мог свободно встречаться с ним, не боясь разоблачения. Ясно, что гораздо целесообразнее послать в Клойстергэм человека достаточно осведомленного, лично заинтересованного, но такого, для которого риск разоблачения будет не столь велик, как для Эдвина, и чьи свойства более подходят для намеченной роли.

Очень возможно, что так и было сделано. Эдвин скрылся до поры до времени, а кто-то другой поехал в Клойстергэм. Но в то же время нельзя до конца быть уверенным, что Дэчери не Эдвин. Таким образом, возникают два варианта «спасения» Эдвина: с ним самим в роли Дэчери и с кем-то другим в этой роли. От того, какой вариант будет принят, зависят многие существенные детали. Впрочем, до определенного момента все идет одинаково.


Версия вторая: Эдвин Друд спасся

Джаспер, опоив Эдвина опиумом, придушил его шарфом и, думая, что юноша мертв, отнес его в склеп, сняв булавку и часы. Как и в первой версии, он добыл у Дёрдлса ключи, закидал тело известью и т.д. и вернулся домой в полной уверенности, что преступление совершилось так, как было задумано.

Но Эдвин был еще жив, и, возможно, как раз ожоги извести и привели его в чувство [Старинный способ «реанимации», определения, мертв человек или жив, — испытание ожогом]. Дёрдлс снова, как в прошлый сочельник, услышал «призрак вопля», решился «обстукать» склеп, откуда вопль исходил, и обнаружил там тело, которого раньше не было. Открыв дверь склепа, мастер надгробий вытащил полуживого юношу, подобно тому как «вытащили за ноги» из египетской гробницы археолога Бельцони, о чем шла речь в начале романа. Прожженная известью одежда вместе с кольцом, видимо, осталась в склепе. Друд сумел добраться до Лондона, а Дёрдлс по его просьбе или по собственному почину, понимая, что дело нечисто, решил молчать обо всем происшедшем.

Здесь возникает вопрос, один из главных, которые противники версии «спасения Друда» задают ее сторонникам: почему Друд, вместо того чтобы предъявить обвинение своему убийце, скрывается и медлит?

Не раз отмечалась общность «Тайны Эдвина Друда» с романом друга и родственника Диккенса Уилки Коллинза «Лунный камень» [Диккенс приводит пример (в главе III), дословно взятый из «Лунного камня»: «Так, например, если я спрятал часы, когда был пьян, в трезвом виде я не знаю, где они спрятаны, и узнаю, только когда опять напьюсь».]. Не касаясь всего остального, скажу лишь, что представления Диккенса о воздействии опиума на организм человека, вероятно, совпадали с представлениями Коллинза. Весь сюжет «Лунного камня» построен на том, что человек, одурманенный опиумом, не сохраняет никаких воспоминаний о том, что происходило с ним в момент опьянения. Можно не сомневаться: если Диккенс «спас» Эдвина, у того, как у Френклина Блэка, героя «Лунного камня», сохранились самые смутные воспоминания обо всем, что случилось с ним в ночь сочельника. Это подтверждается текстом романа: Эдвин «не оказал сопротивления», не «ощутил страха смерти», «не увидел дорогу» — свидетельства самого Джаспера. Более или менее реальные воспоминания начинаются у него лишь с момента пробуждения в склепе. Что же может он предъявить своему убийце? Где доказательства связи между Джаспером и тем, что Эдвин оказался в склепе? И какой судья решится вынести приговор на основании смутных бредовых ощущений, где, как у Дёрдлса, все только «сон, похожий на действительность»? Наконец, человек, только что едва не задушенный, одурманенный, очнувшийся в скпепе среди мертвецов в куче негашеной извести, вряд ли мог думать об уликах, обвинениях и доказательствах. Единственным его побуждением было, конечно же, бежать скорее от всех этих ужасов. Очень вероятно, что отсрочка расследования преступления на полгода (никак не объясненная в первой версии) именно и объяснялась состоянием Эдвина после его спасения. Герои романтической литературы в таких случаях обычно заболевают горячкой, как, например, Генри Баскервиль у Конан Дойля после встречи с ужасной собакой.

Добравшись до Лондона, Эдвин сообщил обо всем Грюджиусу. Грюджиус, юрист по образованию, понял, что на основании показаний Эдвина Джаспера осудить нельзя. Нужны более веские улики, подтверждающие покушение на убийство, нежели смутные воспоминания, сохранившиеся в памяти юноши. Между тем Грюджиусу ясно, что Джаспер — опаснейший злодей и во что бы то ни стало должен быть обезврежен. Как лучше поступить? Открыть бегство Эдвина и предоставить Джасперу возможность оправдаться, что тот, несомненно, сумеет сделать, еще, пожалуй, свалив вину на Невила, а все относящееся к себе объявив бредом расстроенного воображения Эдвина, или поддержать версию об убийстве, убедив преступника в его безнаказанности? Конечно, Джаспер будет действовать куда смелее, если будет думать, что Эдвин мертв. Вероятно, примерно так Грюджиус и рассудил; принял решение никому не открывать спасения Эдвина и начать слежку за его врагом.

Здесь наконец возникает вопрос о Дэчери. Если все-таки Дэчери — это Друд, то дело, очевидно, дальше обстояло так.

Оправившись от пережитого потрясения, Друд в обличий Дэчери приезжает в Клойстергэм. Подобно тому как Френклин Блэк пытается с помощью очевидцев восстановить события той ночи, когда он, сам того не ведая, взял Лунный камень, Эдвин ставит своей задачей собрать воедино разрозненные факты, допросить свидетелей и, добыв все возможные улики, «предъявить счет должнику».

Друд обращается к Дёрдлсу и Депутату, так как они были на кладбище в ту роковую для него ночь. Дёрдлс рассказывает все, что знает, и о предшествующих встречах с Джаспером во время «странного путешествия», и о встрече с ним в сочельник. Его рассказ — улика против преступника, однако улика недостаточная. В том и заключается невероятная хитрость Джаспера, что против него почти невозможно собрать улики. Дёрдлс может утверждать лишь самый факт встречи с Джаспером. Все остальное: то, что Джаспер брал у него ключи, уходил, снова подбрасывал и т.п., — опять-таки только «сон, похожий на действительность». Что-то может добавить Депутат — вероятно, это тоже улика и тоже косвенная, подтверждение того, что ночью в сочельник Джаспер был на кладбище. Встреча со старухой чрезвычайно важна для Друда. Видимо, он не сразу узнал ее: все, что произошло в тот день, для него окутано туманом, — и лишь после ее слов об опиуме Друд, «вдруг изменившись в лице, вперяет в нее острый взгляд».

Далее, вероятно, дело шло так. У Друда и его союзников есть показания Дёрдлса, есть показания старухи, есть собственные воспоминания Эдвина, — и все-таки недостает последней неотразимой улики, последнего завершающего звена, которое сделало бы невозможными любые попытки Джаспера уйти от правосудия. Здесь-то на помощь приходит кольцо. Как и в первой версии, Джасперу сообщают о нем, он устремляется в склеп и там, на том самом месте, где по твердому его убеждению лежит мертвый Эдвин, встречает его живого. Такое потрясение, конечно, не для нервов Джаспера, и он полностью выдает себя. Финал романа, вероятно, тот же, что и в первой версии, только без могилы Друда. Впрочем, если Эдвин остался жив, то Невил Ландлесс, уж без сомнения, погибнет, и молодые матери с прелестными ребятишками и в сопровождении Эдвина — загорелого молодого инженера, приехавшего из Египта, — будут иметь полную возможность посетить его могилу.

Возможна ли такая версия? Она, пожалуй, не менее стройна и эффектна, чем первая, а финал с появлением Эдвина в склепе еще эффектнее, чем в предыдущем варианте. Она вполне объясняет то, что в первой версии оставалось под сомнением: причины уверенности Грюджиуса в злодействе Джаспера и осведомленность Дэчери. В ней предусмотрен даже «призрак вопля». Именно этой версии придерживается Р.Проктор.

Что против нее? Не только не новизна идеи, но почти точное повторение не раз использованных Диккенсом мотивов. Сомнения насчет возможности для Друда исполнить роль Дэчери. Свидетельства современников. Уолтере добавляет к этому еще ряд возражений. Он считает невозможным спасение Эдвина при том, что Джаспер уверен в его смерти. Не видит для Эдвина никакой роли в финале романа, поскольку Роза, очевидно, выйдет замуж за Тартара. Сомневается, как мог Эдвин допустить, чтобы невинный Невил Ландлесс подвергался гонениям, и как мог оставить Розу беззащитной от посягательств Джаспера.

Последние сомнения отводятся легко: Эдвин отлично знает, что реальная опасность Невилу не грозит, так как стоит Друду появиться, и все обвинения против Невила отпадут, а защитить Розу — это значит прежде всего уничтожить Джаспера. Некоторые другие возражения устраняются вариантом: Дэчери — не Друд.

Было бы вполне естественным, если бы друзья Эдвина решили, что ехать ему самому в Клойстергэм невозможно как по свойствам характера и опасности быть узнанным, так, возможно, и по состоянию здоровья. Между тем кто-то должен туда поехать, так как одна слежка в Лондоне не дает результатов. Надо встретиться с людьми, так или иначе способными пролить свет на события прошлого сочельника, надо следить за Джаспером. И кто-то под именем Дэчери, вооружившись всеми сведениями, какие только мог сообщить ему Друд, едет в Клойстергэм.

Он встречается с Дёрдлсом и Депутатом, узнает от них все, что им известно о поступках Джаспера и до совершения преступления, и о встречах с ним в сочельник; узнает и подробности спасения Эдвина. Эдвин рассказал о встрече со старухой и ее странном предостережении Нэду. Дэчери, увидев ее, узнать, разумеется, не мог, так как никогда ее не видел, но из ее слов догадался, что это и есть та самая женщина, которая предупреждала Друда. Все остальное произошло, вероятно, так, как и в предыдущем варианте, только с той разницей, что там все было проделано одним Эдвином, а здесь поделено между ним и Дэчери.

Эта версия действительно устраняет некоторые сомнения, возникающие в связи с предыдущим вариантом. Она не повторяет уже использованного Диккенсом сюжета «мертвец выслеживает». Она снимает возражения относительно возможности перевоплощения Эдвина Друда в Дэчери. Остается, однако, нерешенным вопрос, не решенный и для версии о гибели Друда: кто же исполняет роль Дэчери?

Дж. Уолтере предлагает весьма необычное и оригинальное решение этой задачи. Как уже говорилось, он не принимает версии о возможности спасения Друда. Отбросив ее как невозможную, он переходит ко второй тайне романа — тайне личности Дэчери. Эта тема выходит у него на первый план, совершенно затмевая вопрос о судьбе Эдвина. Создается впечатление, что Уолтере с таким рвением доказывает невозможность спасения Друда главным образом для того, чтобы «освободить место» персонажу, которого он прочит на роль Дэчери. В этом его открытие, его литературоведческая находка, здесь заключена вся новизна его концепции, и он торопится поразить читателя своей действительно остроумной догадкой, небрежно отмахиваясь от мешающего ему Эдвина — личности, по его мнению, столь бледной, неинтересной и ненужной, что ею вполне можно пожертвовать. Стоит рассмотреть его версию.

Ясно, что Дэчери — не равнодушный наемник, работающий за деньги. Это человек, лично заинтересованный в разоблачении Джаспера, считающий его своим «должником». Таких лиц в романе не так уж много. Кроме Эдвина, это Невил Ландлесс, затем Грюджиус, в какой-то степени — каноник Криспаркл. Но Криспаркл не может быть Дэчери уже потому, что появляется одновременно с ним (в главе XXIII); за Невилом установлена постоянная слежка, и каждый его шаг известен Джасперу. Что касается Грюджиуса, то все то, что мы знаем о его внешности, абсолютно не соответствует внешности Дэчери. Грюджиус неуклюж, некрасив, косноязычен — Дэчери ловок, красив, прекрасный собеседник. К тому же Грюджиус, по-видимому, никуда не отлучается из Лондона и именно там следит за Джаспером. Но в таком случае выходит, что никто из героев романа, кроме Эдвина, не подходит на роль Дэчери?

Из мужчин — да, но есть женщина, смелая, ловкая, обладающая необыкновенной силой воли, в высшей степени заинтересованная во всем происходящем и имеющая полную возможность когда нужно уезжать из Лондона. Эта женщина — Елена Ландлесс. В первую минуту мысль о том, что юная девушка может перевоплотиться в пожилого мужчину, кажется совершенно неправдоподобной. Однако в романтической литературе девушки нередко играют мужские роли. А если вспомнить многозначительное свидетельство Диккенса, что Елена уже не раз переодевалась в мужское платье, когда нужно было действовать решительно и смело, то такая версия начинает казаться совсем не невозможной. По свойствам характера Елена вполне годится «в Дэчери»; ей почти не грозит разоблачение, так как никому не придет в голову, что под видом старого холостяка скрывается молодая девушка. Наконец, эта версия объясняет, каким образом Елена может опередить Джаспера и на что намекал Диккенс своей сентенцией о дремлющем пламени. Понятно и то, почему Грюджиус относится к Елене как к равному себе борцу с коварством Джаспера. К тому же идея показать молодую девушку в роли главного изобличителя хитрого и сильного преступника действительно нова, интересна и совершенно неожиданна для читателя. Версия Уолтерса, безусловно, заслуживает внимания.

Собственно, против версии о спасении Друда и о ком-то другом — возможно, что и в самом деле о Елене Ландлесс — в роли Дэчери остаются только свидетельства Форстера и Диккенса-младшего. Впрочем, к тем сомнениям относительно убедительности показаний Форстера, которые уже приводились, следует добавить и то, что в них вообще не упоминается имя Дэчери и не остается никакого места для его расследований. Как бы мы ни решали вопрос о спасении или гибели Друда, кому бы ни приписывали роль Дэчери, тот факт, что важнейший для развития действия сюжетный ход у Форстера даже не упомянут, значительно подрывает доверие к его свидетельствам.

Перечисленные три варианта, по существу, исчерпывают возможности окончания романа. Эдвин Друд или жив, или мертв — третьего не дано. Если он жив, то либо сам играет роль Дэчери, либо кто-то другой — и тут третьего не существует. Спорить можно лишь о деталях уже, так сказать, «внутри» каждого варианта, однако и здесь возможности ограниченны из-за отсутствия убедительных доказательств. Все, что можно подтвердить текстом Диккенса, — найдено, собрано, подтверждено. Сочинять же версии, не подкрепленные никакими доводами, абсолютно бесполезно, как бы остроумны и талантливы они ни были, так как все равно, как сказал Плутарх:

И если б кто нам истину открыл,

То истина иль нет, он знать не мог бы.


Приговор

Какие же окончательные выводы можно наконец сделать из всего сказанного? Можно ли, взвесив все «за» и «против», отдать безоговорочное предпочтение одной версии и отвергнуть другие?

Если исходить из наличия известных нам фактов, то приходится признать, что первая версия — о гибели Друда — содержит больше темных мест и недостающих звеньев, тогда как версия о его спасении заключает в себе почти все необходимые данные и «реконструируется» гораздо полнее и обоснованнее. Но можно ли на основании этого отвергнуть первую версию? Это было бы возможно, если бы мы могли твердо знать, что в недописанных главах Диккенс не сообщил бы нам никаких новых сведений о событиях, кроме тех, о которых мы можем догадываться. Но мы этого не знаем. Ночь убийства окружена глубокой тайной. Возможно, кроме тех фактов, о которых мы можем строить предположения, существовали и иные, нам совершенно неизвестные. Мотивы поведения Грюджиуса и Дэчери могли быть совсем иными, нежели мы способны предположить. Возникла же у одного из исследователей романа версия, что ночью в сочельник Грюджиус посетил на кладбище в Клойстергэме могилу матери Розы и сам был свидетелем убийства! При желании можно изобрести не один десяток подобных версий — равно вероятных и равно недоказуемых. Утверждая, что, кроме Эдвина, единственным возможным исполнителем роли Дэчери является Елена Ландлесс, нельзя полностью исключить, что Дэчери мог появиться в романе и впервые, а в дальнейшем его появление было бы объяснено и обосновано.

Стоит только мысленно оборвать любой из романов Диккенса на таком же расстоянии от конца, на каком оборвалась «Тайна Эдвина Друда», и нам придется признаться: никакое воображение не в состоянии подсказать читателю те неожиданные ходы и удивительные развязки, какие способен был приуготовлять к финалу сам Диккенс. Каждая из трех возможных версий в равной степени могла бы стать основой, на которой Диккенс сумел бы развернуть заключительные эпизоды своего романа.

Есть такая форма завершения судебного процесса — прекратить дело за недостаточностью улик...

Смею признаться: на основании расследования сюжета «Тайны Эдвина Друда» окончательного решения принять невозможно.

И все-таки рано ставить точку! Наиболее интересные размышления, какие может породить попытка разгадать «Тайну Эдвина Друда», лежат гораздо глубже. Есть еще один «источник сведений» о неоконченной части, быть может, самый надежный и неопровержимый. Этот источник — художественное мировоззрение Диккенса, его литературный метод, весь строй его поэтического мышления. Обращаясь к этому источнику, можно обнаружить такие закономерности, которые способны подсказать развязку «Тайны Эдвина Друда» с большей точностью, нежели рассмотрение фактов и событий, изложенных в романе.

Итак...


Часть вторая 
Методом художественного анализа...

Хоть легкая витает грусть 

В моей волшебной сказке, 

Хоть лето кончилось, но пусть 

Его не блекнут краски. 

Дыханью зла и в этот раз 

Не опечалить мой рассказ.


Льюис Кэрролл



Несмотря на удивительное разнообразие положений, характеров, сюжетных поворотов, романы Диккенса строятся по очень точному принципу, почти не менявшемуся на протяжении всей его жизни. Определенные закономерности пронизывают его сюжеты; герои, какими бы индивидуальными чертами ни наделил их Диккенс, всегда относятся к той или иной раз и навсегда установленной категории — их судьбы заранее предопределены и без труда угадываются читателем. Так, в «Нашем общем друге» с первого взгляда можно определить, что Лиззи Гексам и Джон Роксмит отнесены к категории «идеальных героев», а стало быть, все их действия и побуждения будут соответствовать этому литературному статусу. Лиззи участвует в страшном промысле своего отца, отыскивающего утопленников на Темзе; Роксмит появляется под видом крайне подозрительного Юлия Ганфорда — мы не знаем, как объяснит это Диккенс, но можем не сомневаться: объяснение ничем не повредит идеальной репутации героев. Равным образом, не зная, как устроит Диккенс их благополучие, мы можем с уверенностью сказать, что благополучие будет устроено — такого рода диккенсовские персонажи обязательно приводятся к благополучию в финале.

В «Повести о двух городах» Чарльз Дарней, потомок французских аристократов, приговорен к гильотине, и кажется — уже ничто не способно его спасти; но читатель может не беспокоиться: благородный Дарней не погибнет, его лучезарное счастье с прелестной Люси лишь слегка отуманится воспоминаниями о героическом Сиднее Картоне, взошедшем вместо него на эшафот.

Точно так же можно быть уверенным в том, что отрицательные персонажи вроде Райдергуда, Брадлея Гедстона, Фледжби в «Нашем общем друге» будут рано или поздно наказаны, причем по тому, какими средствами пользуется Диккенс, рисуя того или иного негодяя, можно почти безошибочно предсказать, какую «меру наказания» определит он в каждом случае. Комические злодеи по большей части не погибают — Диккенс неутомим в изобретении самых удивительных наказаний, вроде совершенно фантастического посрамления Фледжби, — погибают же злодеи более зловещие, заранее отмеченные печатью смерти. Той же печатью отмечает Диккенс и положительных героев, обреченных им на смерть, и опять-таки в этом можно найти определенную закономерность: умирают, как правило, герои, или ненужные для развития сюжета, или уже сыгравшие положенную им роль. Можно, например, заранее сказать, что в «Нашем общем друге» умрет маленький Джонни — сирота, которого Боффины собираются усыновить в память о будто бы погибшем Джоне Гармоне. При том, что настоящий Джон Гармон жив, малютка был бы в финале только помехой.

В то же время любовь Лиззи как броней оберегает Юджина Рэйберна — самые страшные раны не опасны для него: преданная самоотверженность Лиззи должна быть вознаграждена, а стало быть, Юджин должен остаться жить и составить ее счастье. Роксмит любит капризную, избалованную Бэллу — этого достаточно, чтобы к концу она исправилась и приобрела все те черты, без которых немыслима для Диккенса жена идеального героя. Другое дело ее сестра Лавиния: и она, и ее будущий муж Джорж Симпсон — фигуры остро комедийные, такими и останутся до конца романа, значит, взаболмошный характер Лавинии не нуждается в исправлении. Диккенс почти никогда не изменяет своим приемам — они порождены всем строем его художественного мировоззрения. Потому-то и можно, основываясь на опыте всего его творчества, делать некоторые заключения о «Тайне Эдвина Друда».

Так, впрочем, поступают все исследователи этого романа, даже и не вдаваясь в размышления над методом Диккенса. Как о чем-то само собой разумеющемся говорят они о предстоящей свадьбе Розы и Тартара; никто не сомневается в том, что Джаспер будет умерщвлен самой страшной смертью, и почти все сходятся на том, что предстоит погибнуть Невилу Ландлессу в момент последней борьбы с Джаспером. Никаких оснований для такого предположения в завершенной части романа нет, а между тем оно очень вероятно. Неразделенная любовь к Розе, трагический ореол, которым, несомненно, осенено чело Невила, делают вполне возможным подобный финал. Елена, преданная сестра, идет на все, чтобы спасти честь брата; в какой-то момент он должен был отплатить ей тем же и, действительно, мог погибнуть, защищая ее.

Ничто в романе не говорит о предыдущей связи Джаспера со старухой. Исходя из фактов можно решить, что никакой тайны тут нет: просто корыстная старуха, случайно проникнув в замыслы убийцы, усмотрела отличную возможность заполучить деньги. Однако трудно представить себе, что Диккенс ограничился таким простым и неинтересным объяснением, не использовал до конца столь заманчивой ситуации. Думаю, правы те, кто связывает со старухой еще одну неразгаданную тайну — возможно, тайну прошлой жизни Джаспера, романтическую и страшную.

Материала здесь очень мало, но кое-что можно все-таки обозначить. Опиум, китайцы, связь Ландлессов с Цейлоном — все это намекает на то, что в романе какую-то не последнюю роль должен был сыграть Восток. В приведенной в начале романа «заставке», наркотических видениях Джаспера, башни английского собора совмещаются с пряными картинами «Тысячи и одной ночи» (одной из любимейших книг Диккенса) — не символично ли такое совмещение? Описание внешности и манер Елены и Невила Ландлессов (смуглые, гибкие, с повадками пантеры) позволяет думать о примеси у них восточной крови; смуглым брюнетом представлен и сам Джаспер. Как знать...

Но не будем строить недоказуемых предположений. Вернемся к вопросу о литературном методе Диккенса.

Итак, «диккенсоведы» неизменно опираются на этот метод. Не всегда, впрочем, они делают это с надлежащей последовательностью: так, Уолтере, привлекая этот метод, когда он подтверждает его гипотезы, считает возможным отступать от него, если он противоречит его выводам. Отвергая версию о перевоплощении Эдвина Друда в Дэчери как противоречащую жизненному правдоподобию, он выдвигает взамен версию о Елене Ландлесс в роли того же Дэчери, что с точки зрения жизненного правдоподобия еще более нереально. Такая версия возможна лишь в произведении, допускающем подобные условности. Но тогда придется допустить и другую условность — неузнавание Джаспером переодетого Эдвина. В романтической литературе подобные «неузнавания» сплошь и рядом не имеют никаких правдоподобных мотивировок, и достаточно парика, шрама или нескольких лет разлуки, чтобы героя не узнавали самые близкие люди. Например, у того же Диккенса в «Сверчке на печи» переодетого стариком Эдуарда Племмера не узнают близкий друг, родной отец и любимая девушка.

Считая одним из доводов «в пользу» гибели Эдвина Друда то, что в развязке он окажется лишним, так как Роза выйдет замуж за Тартара, Уолтере действительно имеет в виду известное стремление Диккенса устроить в финале судьбы своих героев. Однако при этом он забывает о другой особенности Диккенса: его способности чуть ли не до последних глав вводить в свои романы новые лица, нередко устраивая счастье героев «под занавес» и весьма неожиданно. Тартар встретился с Розой в одной из последних глав. Оборвись роман не на главе XXIII, а на главе XX, и мы, ничего не зная об этой встрече, пытались бы связать судьбу Розы с Эдвином или Невилом, приходя тем самым к абсолютно неверным выводам. Китаец, судя по обложке, играющий в «Тайне Эдвина Друда» важную роль, еще не выступал на страницах романа. В недописанных главах вполне могла появиться какая-нибудь обворожительная юная леди, внушившая Эдвину ту «истинную любовь», которой так не хватало в его отношениях с Розой. Иначе обстоит дело с Невилом Ландлессом: трудно представить себе, чтобы Диккенс в финале устроил его счастье. Невил действительно любит Розу; появление другой девицы разрушило бы атмосферу трагической обреченности, окутывающую Ландлесса, — Диккенс вряд ли пошел бы на это.

Сопоставляя те приемы, которыми Диккенс пользуется в «Тайне Эдвина Друда», с приемами, использованными в других романах, можно прийти к довольно любопытным выводам относительно возможного окончания книги. Особенно плодотворным может быть сопоставление последнего романа Диккенса с двумя романами, непосредственно ему предшествовавшими: «Повестью о двух городах» и особенно — «Нашим общим другом». Поэтика «Друда» чрезвычайно близка поэтике этих двух романов, а сюжет почти буквально повторяет сюжет «Нашего общего друга», точнее, одну из его сюжетных линий.

Напомню ее вкратце. Юджин Рэйберн, легкомысленный и беспечный молодой джентльмен, увлечен добродетельной и прекрасной Лиззи — девушкой из «простонародья». В нее же безумно влюблен школьный учитель Брадлей Гедстон. Получив отказ Лиззи, Гедстон проникается мучительной ревностью к сопернику и решается на его убийство. При этом он подготовляет дело таким образом, чтобы в случае, если его преступление раскроется, подозрения пали на шлюзовщика Райдергуда. Лиззи спасает израненного Юджина, и он, презрев сословные предрассудки, женится на ней, а Гедстон кончает жизнь самоубийством.

Сюжет, как мы видим, достаточно схожий с сюжетом «Тайны Эдвина Друда». Отсюда, естественно, возникает и целый ряд эпизодов, почти повторяющих подобные же эпизоды «Нашего общего друга». И тут, и там мы находим драматическую сцену объяснения, кончающуюся угрозами сопернику; и тут, и там ревнивец устраивает слежку за своим врагом и тщательно подготовляет убийство, стараясь отвести от себя подозрения и «подставить» другого — невинного человека. И тут, и там девушка спасается бегством от своего домогателя и скрывается с помощью друзей.

Добавлю, что и тема помолвки, навязанной волей родителей, перешла в «Тайну Эдвина Друда» из «Нашего общего друга»: и там, как здесь, навязанная отцом помолвка — Джона

Гармона и Бэллы Вильфер — оказывается завязкой многих последующих событий. Мотив же с одурманиванием использован в «Повести о двух городах»: там Сидней Картон усыпляет (ради его спасения) приговоренного к казни Чарльза Дарнея.

Мы можем убедиться, что Диккенс нисколько не стеснялся заимствовать у самого себя сюжетные ходы. Более того: подобно Шекспиру, Диккенс не видел ничего зазорного и в заимствовании сюжетных ходов у других писателей. В предисловии к «Повести о двух городах» он пишет, что зерном замысла его романа стали сюжет пьесы Уилки Коллинза «Застывшая пучина» и роль Ричарда Уордура, которую сам Диккенс исполнял в домашнем спектакле. Уже упоминалось о связи «Тайны Эдвина Друда» с романом Коллинза «Лунный камень». Некоторые исследователи усматривают родственные черты в образах Джаспера и Эзры Дженингса, чего я не нахожу, но, несомненно, интерес Диккенса к опиуму подсказан романом Коллинза. Можно найти перекличку «Тайны Эдвина Друда» с другим, не менее знаменитым романом Коллинза — «Женщина в белом». Сопоставление образов двух молодых героинь — сильной, мужественной Елены и опекаемой слабой Розы, несомненно, напоминает подобное же сопоставление образов мужественной Мериан Голкомб и слабой, беззащитной Лоры. Диккенс давал высокую оценку этому роману и в одном из писем Коллинзу писал, что образ мисс Голкомб «достоин похвалы».

Но гораздо более, нежели сюжетные совпадения и заимствования, существенна близость образной, философской, моральной концепции «Тайны Эдвина Друда» и «Нашего общего друга» и «Повести о двух городах». (Кстати сказать, подобной близости с романами Коллинза у Диккенса нет совершенно.)

Во всех трех поздних романах важнейшую роль играет тема судьбы, рока, властвующего над людьми. В «Повести о двух городах» — романе из эпохи Великой французской революции — олицетворением рока предстает гильотина: «Все немыслимые ненасытные кровожадные чудовища, которыми человеческое воображение когда-либо населяло мир, соединились и воплотились в гильотине». В «Нашем общем друге» судьба олицетворяется в образе грозной зловещей реки, несущей в своих водах такое количество утопленников, что целая категория людей делает своей специальностью их отыскание. В «Тайне Эдвина Друда» возникает не менее зловещий образ склепов и подземелий, в которых истлевают мертвецы. Во всех трех романах тема судьбы рождает мрачно-гротескные фигуры «прислужников рока». В «Повести о двух городах» — это зловещая фурия революции Тереза Дефарж, каким-то таинственным образом вплетающая в шарф, который она непрестанно вяжет, имена будущих жертв гильотины. В «Нашем общем друге» — Джафер Гексам, один из тех, кто «промышляет на реке», вылавливая утопленников. В «Тайне Эдвина Друда» — мастер надгробий Дёрдлс, находящий по стуку захоронения.

В двух последних романах центральным сюжетным узлом предстает таинственное убийство, выдержанное в соответствующем ключе. В «Нашем общем друге» убийцы бросают в реку труп некоего Ракдуфа, переодетого в платье Джона Гармона; в «Тайне Эдвина Друда» Джаспер замуровывает Друда в склеп, обрекая тлению. Тема судьбы в обеих книгах проходит постоянным лейтмотивом, возникая всякий раз, как действие достигает кульминации. В первой же главе «Нашего общего друга» Гексам извлекает из реки полуразложившийся труп утопленника — как предполагают, Джона Гармона. Река приносит смерть самому Гексаму — мрачной ночью лодка тащит за собой его тело, запутавшееся в собственной веревке. Не до конца объясненная, эта смерть предстает почти мистической: кажется, что сами утопленники стащили с лодки в реку и утопили человека, столько лет обиравшего их карманы. В реку бросает обезумевший от ревности Гедстон израненного Юджина и в ней же находит свою погибель, сжимая в последних смертных объятиях своего врага Райдергуда.

Для меня несомненно, что и гибель Джаспера должна была быть выдержана в едином, принятом Диккенсом с самого начала «ключе». Была ночь сочельника, когда Дёрдлс слышал «призрак вопля». Была другая ночь, когда Джаспер совершал свою «странную прогулку» по склепам и башням собора; была еще одна ночь сочельника, когда «странная прогулка» повторилась, повторился, возможно, и «призрак вопля». Будет еще одна ночь, когда Джаспер снова придет в склеп, когда встретятся живые и мертвые и по винтовой лестнице, ведущей на башню, будет бежать разоблаченный преступник, преследуемый своими жертвами. Не здесь ли и завершится трагедия? Не обрушится ли Джаспер с той высоты, откуда однажды смотрел на город? Не прозвучит ли снова отчаянный вопль — уже в действительности? Такой финал кажется мне гораздо более вероятным, нежели суд над Джаспером и его исповедь в камере для осужденных.

Есть и другая причина, по которой представляется сомнительным судебное осуждение Джаспера. Суд в романах Диккенса почти неизменно предстает носителем продажности, зла, а отнюдь не справедливости. Заслуженное возмездие приходит к злодеям Диккенса по мудрому приговору судьбы, а не по приговору ненавистных писателю английских судей.

И тем не менее суд, судебное разбирательство и осуждение, видимо, должны были фигурировать в романе. Уже отмечалось, как настойчиво возвращается Диккенс к разговору о значении улик для судебного разбирательства, о нравственных и фактаческих доказательствах и пр. Напомню и о свидетельстве художника Филдса, сообщившего о намерении Диккенса показать ему камеру для приговоренных к казни. С кем же, однако, могла быть связана «судебная» тема, если не с Джаспером? Полагаю, что с большим основанием ее можно отнести к Невилу Ландлессу. Мы знаем, что Джаспер собрал против него улики, достаточные для вынесения приговора. Знаем о его угрозе обрушить удар немедленно, если Роза отвергнет его притязания. Невозможно представить себе, что Диккенс оставил Джаспера бездействовать во всей недописанной части романа. Он должен был идти дальше — от злодейства к злодейству, должен был снова и снова возбуждать ненависть и негодование у читателей. Он вполне бы достиг этого, обрушив удар на невинного Ландлесса и добившись для него смертного приговора. А судьи, подобные мистеру Сапси, для которого, как иронизирует Диккенс, нужна не «нравственная», а «безнравственная» уверенность в вине подсудимого, несомненно и вынесли бы такой приговор. В таком случае роль «правосудия» вполне бы совпадала с той ролью, которую оно играло во всех романах Диккенса, начиная с «Записок Пиквикского клуба». Можно думать, что только появление Эдвина спасло Невила от петли. Впрочем, это возможно лишь в том случае, если Эдвин Друд спасся. Как решить эту основную загадку романа, исходя из литературного метода Диккенса?

Однако прежде надо решить, как вообще обстоит дело, с точки зрения литературного метода Диккенса, с самой «тайной Эдвина Друда»? В чем она заключается?

Совершенно очевидно, что Диккенс не делал особой тайны из того, кто истинный виновник исчезновения Эдвина Друда. Даже принимая во внимание значительно большую, нежели в наши дни, наивность читателей викторианской Англии, можно утверждать, что писатель явно не собирался вводить кого-нибудь в заблуждение относительно личности убийцы. Равным образом он ни на секунду не дает нам усомниться в полной невиновности Невила Ландлесса. Можно ли доверять Диккенсу в этой части раскрытия истины? У О.Генри такая ясность означала бы, что на самом деле все совсем неясно и в конце концов окажется совершенно наоборот тому, что предполагалось вначале. Но Диккенсу не свойственны такие парадоксы: ни в одном его романе не встречалось ничего подобного. Джаспер, бесспорно, злодей, как Невил, бесспорно, не повинен в исчезновении Друда. Тайна романа заключена не в этом.

Она и не в том, каким образом совершилось убийство. Рисуя во всех подробностях «странную прогулку» — репетицию убийства и сообщая, что все (кроме одной детали) совершилось именно так, как было задумано, Диккенс тем самым дает, хотя и косвенно, достаточно ясную картину всего происшедшего.

Можно, полагаю, считать бесспорным, что Джаспер усыпил Дёрдлса, взял ключи, замуровал тело Эдвина в склепе и т.д. Неразгаданная тайна романа кроется не здесь.

Может быть, тайна в том, как будет раскрыто преступление? Тут уместно вернуться к версии Форстера о предсмертной исповеди преступника, в которой якобы и заключалась вся оригинальность идеи. Повествование, имеющее форму исповеди героя, часто предсмертной, — литературный ход весьма распространенный. Так строит Лермонтов своего «Мцыри». Наиболее близка к версии Форстера «Кармен» Мериме: Хозе в камере для осужденных «пересматривает» перед казнью то, что побудило его совершить убийство. Но этот литературный прием неизбежно диктует и соответствующую композицию: все то, что предшествует «исповеди», носит характер вступления, завязки, в то время как основное действие, кульминация и развязка приходятся на «исповедь». В «Тайне Эдвина Друда» ничего подобного нет: действие развивается, кульминация — сцена в склепе и развязка — разоблачение Джаспера предрешены; перейти после этого к «исповеди» — значит, по существу, поставить точку в одном романе и начать другой, с совершенно другой структурой. Вряд ли Диккенс, прекрасно владевший литературной техникой, мог допустить такой композиционный «сбой».

И еще одно: исповедь преступника неминуемо приводит читателя если не к оправданию, то, во всяком случае, к пониманию его побуждений. Психологически это неизбежно порождает что-то вроде сочувствия. «Понять — значит простить». Но Джаспер, каким он выведен в романе, ни сочувствия, ни понимания у читателей вызывать не должен, не может. Для него уготован лишь один финал — смерть без покаяния и отпущения грехов. Джаспер и исповедь — несовместимы.

Но в чем тогда тайна романа (не считая личности Дэчери)? Очевидно, настоящая тайна — судьба Эдвина Друда. Жив он или мертв? Факты говорят за то, что мертв. С его бесчувственного тела сняты часы и булавка для галстука. Все герои, по-видимому, убеждены в его смерти — «прошло уже столько времени, никто больше не верит, что Эдвин жив», и даже Роза «давно оплакала его как умершего». Наконец, сам убийца не сомневается в его смерти — чего же, кажется, больше? Но если все верят Диккенсу в том, что Джаспер именно такой злодей, каким мы его видим, способ совершения убийства соответствует тому, что мы можем предполагать, и т.д., то в отношении судьбы Эдвина большинство читателей не склонны доверять сообщениям Диккенса, и даже напротив: чем больше доказательств смерти Эдвина он приводит, тем более вероятным кажется его спасение. Сомнения эти основываются на опыте всей романтической литературы, и прежде всего на опыте самого Диккенса: если писатель уверяет вас в гибели героя, но не дает последнего, окончательного доказательства этой гибели, то, по всей вероятности, герой жив. Гармон в «Нашем общем друге», Уолтер Гэй в «Домби и сыне», Мэри в «Битве жизни» у самого Диккенса, Джордж Воррингтон в «Вирджинцах» у Теккерея, Шерлок Холмс в рассказах «Последнее дело Холмса» и «Пустой дом» у Конан Дойля — таких примеров можно привести сколько угодно. Знал ли Диккенс о том, что все его доводы в пользу гибели Друда вызовут у читателей как раз обратные предположения? Бесспорно, знал. Диккенс вообще отлично знал психологию своего читателя и очень умело пользовался этим знанием.

Итак, Диккенс прибег к знакомому ему приему убеждения читателя в смерти героя, оставляющему, однако, «лазейку» для его воскрешения. Как пользоваться этим приемом, он учил Уилки Коллинза, советовавшегося с ним по поводу подобного сюжета для своей новой пьесы: «Восхитительная мысль. Мне кажется, что в ней заключается все, что нужно для пьесы. Но она так сильна, что лишь в последнем действии (во избежание спада напряжения) можно будет показать, что он спасся и жив. Борьба, выслеживание, главное подозрение, напряженность — во втором. Радость и облегчение, приносимое открытием, — в третьем».

Для чего же в случае с Эдвином Друдом понадобилось Диккенсу держать читателя в напряжении? Для того, чтобы в «последнем действии» доставить ему «радость и облегчение» известием, что Эдвин «спасся и жив», или для того, чтобы обмануть без обмана и поразить в финале открытием его действительной смерти? Если так, то «Тайна Эдвина Друда», по существу, не тайна: все говорит о смерти Друда, все герои убеждены в смерти Друда; можно предполагать, что тайна в том, что он жив, тогда как тайна на сей раз в том, что ее нет: тот, кого считают мертвым, действительно мертв.

Такой прием был бы действительно чрезвычайно нов и смел для Диккенса. Он означал бы разрушение одного из самых распространенных штампов романтической литературы. Он совершенно опрокинул бы ожидания и предположения читателей. Любопытно, что, несмотря на свидетельства современников, прямо указывавших на трагический исход истории Эдвина Друда, не только большинство читателей, но и ряд исследователей не соглашаются с такой возможностью окончания романа. Не потому, конечно, что невинный юноша, только что ставший на путь добродетели, не мог умереть — у Диккенса в каждом романе умирают милые и добродетельные герои. Но их смерть, будь то героическая гибель Хэма Пеготти или трогательное угасание Доры Копперфилд, никогда не нарушает ощущения справедливости и благополучия диккенсовского «счастливого конца». Читатель может сколько угодно оплакивать Поля Домби или малютку Нелли из «Лавки древностей», однако их смерть не кажется чем-то противоестественным, несовместимым с представлениями Диккенса о добре и зле.

Гибель Эдвина ворвалась бы на страницы Диккенса грубым диссонансом, вызывая у читателя чувство несправедливости и протеста: неужели Диккенс, мудрый справедливый Диккенс проявил такую холодную жестокость, позволив убийце легко, просто, без малейших затруднений довести до конца свои черные замыслы? Мало того, что совершено подлое убийство, которое никто даже не попытался предотвратить, — убийца смеет жаловаться, что оно совершилось слишком легко! Ему недостаточно, видите ли, что он убил свою жертву, ему хотелось бы насладиться ее ужасом, мольбами о пощаде! Такая неслыханная наглость вызывает у читателя страстное желание увидеть не только физическую гибель злодея, но полное его моральное крушение, причем именно в том, в чем он абсолютно уверен: в результатах его преступления. Неужели самоуверенность Джаспера имеет основания и он действительно без помех, как по нотам, осуществил задуманное убийство Эдвина Друда?

Приятно, ожидая и опасаясь гибели милого героя, обмануться в своих ожиданиях — читатель с удовольствием простит автору такой обман. Но ждать счастливого конца, предвкушать, как будет блестяще посрамлен зарвавшийся негодяй, и вместо этого узнать, что торжествует он не зря, что невинный юноша убит на самом деле, — вряд ли такая неожиданность могла привести в восторг наивного и чувствительного читателя (а особенно читательницу) викторианской Англии.

Для писателя другого литературного направления подобное разочарование читателя было бы вполне естественным. Ни Пушкин, ни Стендаль, ни Бальзак, ни Толстой не считались с пожеланиями читателя, тем более того недалекого «среднего» читателя, который хочет, чтобы писатель завершил свое произведение в полном соответствии с его, читательскими, вкусами, и негодует, натолкнувшись на писательское «своеволие». Диккенс никогда не вызывал негодования. Его романы кончались именно так, как хотелось среднему английскому читателю, как читатель сам бы их окончил, будь он на месте автора. Этот читатель никогда не обманывался в своих ожиданиях. Те, кого он полюбил, вознаграждались, те, кого возненавидел, — наказывались. В мире устанавливалось благополучие — то самое благополучие, о котором мог мечтать честный, непритязательный английский обыватель: уютный, увитый жимолостью домик, прелестная добродетельная жена, прочный достаток, добросовестная служба в какой-нибудь солидной процветающей конторе — вот обычный предел диккенсовского благополучия. При всей своей гениальности Диккенс никогда не выходил за границы вкусов, представлений, идеалов своих читателей. Думаю, что и в «Тайне Эдвина Друда» он остался верным себе и что интуиция среднего читателя определяет развязку романа правильнее, нежели научные изыскания «диккенсоведов».

Если мы примем версию Уолтерса — с совершившимся убийством Эдвина Друда и гибелью в финале Невила Ландлесса, — нам придется признаться себе, что все черные замыслы Джаспера полностью осуществились. На протяжении всего романа он готовил гибель сначала Эдвину, потом Невилу — и оба погибли. Какой бы страшной смертью ни уничтожил Диккенс злодея, морального крушения он в версии Уолтерса не несет. Между тем вопрос о моральном наказании злодеев был для Диккенса первостепенно важным, важнее их физической гибели. Ральф Никльби узнает, что собственной подлостью погубил своего единственного сына, — и накладывает на себя руки. Тереза Дефарж побеждена слабой, кроткой мисс Просе — случайный выстрел пистолета лишь довершает дело. Этот ряд можно далеко продолжить. Но прежде всего стоит опять-таки сопоставить «Тайну Эдвина Друда» с «Нашим общим другом» и проследить судьбы двух главных злодеев, двух убийц — Джона Джаспера и Брадлея Гедстона.

Сравнивая между собой эти два характера, мы тотчас же можем убедиться, что перед нами, по существу, один и тот же человеческий тип. В обоих случаях Диккенс рисует портрет очень приличного молодого человека с безупречной репутацией, добросовестного, даже талантливого в своей профессии, своим трудом достигшего скромного, но прочного положения и как будто бы заслуживающего всяческого уважения. В обоих случаях под этой благопристойной внешностью скрывается человек сильных страстей, необузданный, жестокий, наделенный поистине разрушительной силой. И в «Нашем общем друге», и в «Тайне Эдвина Друда» эта истинная сущность героя прорывается во всепоглощающей грубой мужской страсти к прекрасной, «ангелоподобной» девушке, вызывая в ответ лишь ужас и отвращение. И тут, и там любовь сплетается с ревностью к сопернику; в конце концов ревность перерастает почти что в манию и завершается убийством.

Нетрудно заметить, что подобный тип был для Диккенса ненавистен, неприемлем абсолютно, безоговорочно. По-видимому, он был убежден, что мужская страсть неизбежно влечет человека вниз, обращает в зверя (со зверем сравниваются оба — и Джаспер, и Гедстон), приводит к полной моральной деградации и — как закономерный итог — к преступлению. В образе Джаспера он эту моральную деградацию доводит до полной «завершенности», усиливая и укрупняя черты, намеченные у Брадлея Гедстона. Подлость, жестокость, эгоизм свойственны обоим, но, рисуя Джаспера, Диккенс отбрасывает все, что могло служить некоторым оправданием Брадлея Гедстона, уничтожает малейшую возможность сочувствия и жалости, которые все-таки невольно проскальзывают у читателя «Нашего общего друга» по отношению к школьному учителю.

У Гедстона ненависть к Юджину Рэйберну в значительной степени спровоцирована самим Юджином. Его высокомерие, нескрываемое презрение к школьному учителю, остроумие, с которым он издевается над Гедстоном, до известной степени оправдывают последнего. Эдвин, антагонист Джаспера, не выказывает по отношению к дяде ничего, кроме искренней и доверчивой любви, — в итоге подлость злодея вырастает во много раз, принимая почти извращенный характер. Равным образом Гедстон пытается свалить свое преступление на негодяя Райдергуда, давно заслужившего ненависть читателя. В итоге, хотя в покушении на Юджина Райдергуд не повинен, все-таки предательство Гедстона выглядит не так гнусно, как предательство Джаспера, стремящегося переложить свое преступление на плечи благородного Ландлесса.

И все же, несмотря на то что Брадлей Гедстон дан значительно более смягченным, чем Джаспер, Диккенс не находит для него ни тени снисхождения. Он не только приводит его к гибели, но изобретает самое страшное, самое жестокое наказание, какое только возможно: мало того, что Юджин остается жив, мало того, что он женится на Лиззи — он женится благодаря Гедстону. Убийца с ужасом понимает, что он сам, своим покушением способствовал их соединению. Такой конец не случаен: он продиктован верой Диккенса в то, что зло не может быть плодотворным, не может принести удовлетворения, хотя бы в сознании совершенной мести.

Я не сомневаюсь, что Джаспер — этот доведенный до «совершенства подлости» Гедстон — должен был в финале прийти к полной, абсолютной моральной катастрофе, по сравнению с которой смерть представляется избавлением. Тщательно возводимое им на протяжении всего романа здание двойного убийства — умерщвления Эдвина и осуждения Невила как его убийцы — должно было рухнуть до основания, внезапно и бесповоротно. Но это было бы возможно только в том случае, если Эдвин остался жив.

Не мог погибнуть Эдвин, как мне представляется, еще по одной причине. Совершенно очевидно, что для Диккенса было очень важным противопоставить моральному падению одного героя моральное возвышение другого. Юджин Рэйберн возвышается Диккенсом настолько же, насколько опускается Брадлей Гедстон. Писатель особенно заботится о том, чтобы наглядно показать читателю всю глубину перерождения Юджина, настойчиво, «по всем пунктам», демонстрируя произошедшие с ним благие перемены. В течение всего романа Юджин бравирует своей горделивой независимостью — в финале он, как ребенок, цепляется за свою спасительницу Лиззи. Многократно демонстрирует он свою ненависть к навязанной отцом профессии юриста, бездельничает, ведет праздный, рассеянный образ жизни — женившись на Лиззи, он с раскаянием сообщает о своем намерении добросовестно трудиться на ниве британской юриспруденции. Даже внешность его меняется: жаль смотреть, по словам Диккенса, на некогда такого красивого и изящного Юджина, теперь обезображенного шрамами и едва передвигающегося с помощью сиделки-жены. Но тем ярче выступает его духовное перерождение, красота его пробудившейся к новой жизни души. А чтобы не совсем огорчить читательниц, Диккенс сообщает, что врачи обещают Юджину полное выздоровление и заверяют, что шрамы будут почти незаметны.

Эдвин Друд столь же близок Юджину Рэйберну, сколь Джаспер близок Брадлею Гедстону. Правда, надо сказать, что образ Юджина получился у Диккенса неизмеримо более интересным и сложным, нежели образ Эдвина Друда, так же как Брадлей Гедстон оказался гораздо более живым и человечным, нежели беспросветно черный Джаспер. Но несомненно, для Диккенса это были герои одного порядка. В обоих случаях он изобразил молодого человека, способного к настоящему добру, — и в обоих случаях его благие качества оказались заглушёнными собственной беспечностью и духовной ленью. Обоим уготованы серьезные жизненные испытания, оба в результате возрождаются к высокой добродетели. Юджин Рэйберн проходит путь «возвышения» до конца, Эдвин Друд едва вступает на него. Сцена разрыва помолвки, безусловно, предопределяла этот путь, но главные «пункты обвинения» против Эдвина — в первую очередь его якобы неспособность к истинной любви — в существующем фрагменте романа остались неопровергнутыми. Для меня несомненно, что Диккенс должен был в финале наглядно продемонстрировать полное перевоспитание Друда, как продемонстрировал его в Юджине, как продемонстрировал в Бэлле Вильфер, заставив ее года два пребывать в роли «жены нищего», самоотверженной и трудолюбивой, тем самым полностью убедив читателя в глубине исправления этой избалованной красавицы, мечтавшей о богатом женихе. Можно обнаружить в тексте романа намек на такое «исправление»: в главе VIII Невил Ландлесс говорит, что Эдвину было бы полезно испытать жизненные трудности, они бы его кое-чему научили.

Таким образом, заявление Уолтерса, что в финале романа для Друда нет никакой роли, кажется мне вдвойне несостоятельным: он должен был способствовать моральному крушению Джаспера и подтвердить свое собственное духовное возвышение.

Следует сказать, что основная тема обоих романов, тема противопоставления двух человеческих путей — пути деградации и гибели и пути возвышения и, в результате, духовного блага и награды — всецело совпадает, проходит параллельно, и нет никаких оснований думать, что в завершающих главах эта параллельность была бы резко нарушена. Во всяком случае, такое нарушение должно было бы как-то предвидеться. Но оно не только не предвидится, напротив: если мы снова обратимся к рисунку на обложке, сделанному, как уже говорилось, по личным указаниям Диккенса, то увидим, как отчетливо, дидактически ясно проведено в нем противопоставление «добра и награды», отнесенных к Эдвину и Розе, и «зла и кары», уготованных Джасперу. Для меня несомненно, что сцена в склепе, столь явно выделенная на рисунке, должна была «замкнуть» эти два полюса, приведя Джаспера к гибели и воскресив — в буквальном и переносном смысле — Эдвина Друда.

Но что же в таком случае мог счесть Диккенс необыкновенно новым и интересным в своем романе? Мне представляется, что Уолтере ошибался, стремясь отыскать новизну исключительно в сюжете. Да, его сюжетная версия о Елене Ландлесс в роли Дэчери действительно нова и оригинальна. Но можно ли свести к ней весь идейный замысел романа? В письме к Форстеру Диккенс говорит о новой, сильной идее для своего романа. Идея и сюжет — все-таки не совсем одно и то же...

В последние годы жизни Диккенса, совершенно очевидно, неотступно преследовали мысли, нашедшие воплощение в трех его поздних романах, — о жизни и смерти, о зыбкости грани, отделяющей мир живых от мира мертвых, о хрупкости существования людей, которые только «горсть праха». Он заставлял своих героев — Чарльза Дарнея, Джона Гармона, Юджина Рэйберна, а вслед за ними Эдвина Друда — совершать «путь над бездной», срываться в эту бездну, вплотную соприкасаться со смертью, проходить искус смертью. «А знаете, я ведь не совсем уверен, что вернулся в мир живых», — говорит Дарней.

Диккенс усиливал эту тему, вводя в нее мотив двойников и параллельности их судеб, из которых одной уготован трагический, другой счастливый исход. В «Нашем общем друге» Джона Гармона «дублирует» пароходный служащий Ракдуф: они настолько похожи, что их принимают одного за другого. Гармон должен погибнуть, но благодаря тому, что он поменялся платьем с Ракдуфом, погибает этот последний, Гармон же чудом остается жив. Картон — двойник Чарльза Дарнея; это необъяснимое сходство позволяет Картону заменить Дарнея в камере для осужденных. Картон идет на гильотину; Дарнею уготована долгая, счастливая жизнь.

Тема спасения и возвращения к жизни сопутствует теме ухода в смерть. «Повесть о двух городах» открывается паролем «Возвращение к жизни», и нарочный Джерри, услышав от незнакомца этот отклик, сокрушенно бормочет: «Черт знает, чем это для тебя кончится, если у нас войдет в обычай покойников воскрешать». Через всю «Повесть...» лейтмотивом проходит евангельское: «Я есмь воскресение и жизнь, — сказал Господь. — Верующий в меня, если умрет, оживет, и всякий живущий и верующий в меня не умрет вовеки».

Диккенс искал для своих романов такие моменты и обстоятельства, когда в жизнь людей врывается сама судьба — грозный, неумолимый Рок, что кует цепи времени и случайности, «впаянные в самые основания неба и земли». В «Повести о двух городах» он нашел такой момент в истории Великой французской революции, когда народ призвал к ответу детей за грехи отцов, и смерть нависла над страной, кося головы виновным и невинным, и кровь залила руки и лица, выступая из земли, и сдвинулись, рассыпались грани, отделяющие мир мертвых от мира живых. Сюжет пьесы Уилки Коллинза, увлекший Диккенса, — история человека, безнадежно любящего женщину и идущего на смерть вместо ее любимого, — естественно и органично вписался в картину вселенской гибели, «пира Смерти»: «Грузно и гулко грохочут по улицам Парижа повозки с осужденными на смерть. Шесть телег везут вино гильотине — порцию на день... Она, что ни день, рубила несчетное множество голов, и не только сама стала багрово-красной, но и земля под ней набухла и пропиталась кровью... Реки были запружены телами казненных, а утром, с первыми лучами бледного зимнего солнца, из тюрем выводились новые партии заключенных...»

Рисуя эти жуткие картины, Диккенс, по собственному признанию, «в своих описаниях (вплоть до самых незначительных мелочей) опирался на правдивые свидетельства очевидцев, заслуживающие безусловного доверия».

Смею утверждать, что такое же «заслуживающее безусловного доверия свидетельство очевидца» о таком же жутком «пире Смерти» послужило основой «Тайны Эдвина Друда».

Уолтере нашел «ключи» к своей версии о Елене Ландлесс в роли Дэчери в многозначительной фразе, рассказывающей о переодевании Елены в мужское платье. «Ключом» к идейному замыслу «Тайны Эдвина Друда» для меня тоже послужила фраза из романа — точнее, несколько фраз, сказанных Розой Бад во время свидания с Эдвином в главе III.

На первый взгляд эти небрежные фразы о некоем «Бельцони, или как его звали, — его за ноги вытащили из пирамиды, где он чуть не задохся от пыли и летучих мышей», кажутся пустой болтовней — «ни к селу ни к городу». «У нас все девицы говорят, так ему и надо, и пусть бы ему было еще хуже, и жаль, что он совсем там не удушился!» Через полстраницы Роза снова возвращается к Бельцони: «А что до этого Бельцони, то он, кажется, уже умер, и я не понимаю, какая тебе обида в том, что его тащили за ноги и он задохся?»

Джованни-Батиста Бельцони (1778—1823) — известный египтолог, открывший пирамиду Хеопса и ряд гробниц Древнего Египта. Инженер-гидравлик, получивший в 1815 году приглашение провести в Египте гидравлические работы, он увлекся египетскими древностями, сделал ряд важнейших археологических открытий и, вернувшись в Европу вместе с женой, мужественно сопровождавшей его в опасных странствиях, в 1820 году издал в Лондоне книгу «Повествование о деятельности и последних открытиях в Египте и Нубии» с приложением альбома рисунков. Книга в Англии стала чрезвычайно популярной не только у специалистов, но среди самой широкой публики. По свидетельству Диккенса, о ней знали даже в пансионах благородных девиц.

Но почему же все-таки понадобилось Диккенсу дважды возвращать наше внимание к Бельцони? С сюжетом романа это никак не связано и ничем не мотивировано. Можно при желании усмотреть здесь, как и в упоминании о неких монахинях, замурованных заживо, один из тех многозначительных намеков на дальнейшие события, которые Диккенс всегда так щедро рассыпает в своих романах. Но полагаю, в данном случае мотивы были более глубокими. Чтобы уяснить их, обратимся к тексту книги Бельцони. Вот отрывок из нее:

«Со всех сторон, куда ни глянь, вас окружают тела, груды мумий. Даже меня, привычного к таким зрелищам, охватывал ужас. Чернота стен, слабый свет факелов или свечи (из-за недостатка воздуха), различные предметы, окружавшие меня, казалось, шепчущиеся между собой, арабы со свечами и факелами, голые и покрытые пылью, сами похожие на мумии, образовывали сцену, поистине неописуемую. Крайняя усталость после преодоления прохода почти сломила меня, я хотел отдохнуть, нашел место и хотел уже присесть, но едва я опустился всею тяжестью на тело египтянина, оно развалилось, как шляпная коробка. Естественно, я хотел упереться руками, чтобы удержаться, но не нашел опоры, и я окончательно свалился на разломанные мумии, давя хрупкие кости ... Этот проход был длинной около двадцати футов и такой узкий, что можно было протиснуться в него лишь с трудом. Меня со всех сторон зажали мумии, и я не мог пробраться между ними, чтобы мое лицо не коснулось лица какого-нибудь истлевшего египтянина... Сверху на меня сыпались кости, руки, ноги и головы. Так я пробирался из одного склепа в другой, и все они были заполнены мумиями в самых разных положениях: стоя, лежа, а некоторые даже вверх ногами, на головах...»

Можно ли ярче изобразить леденящее душу соприкосновение мира мертвых и мира живых! Живые, похожие на мумии, и мумии, словно оживающие, льнущие к живому, сжимающие его в своих объятиях, кувыркающиеся... Не из этого ли «зерна», найденного в книге Бельцони, вырос замысел «Тайны Эдвина Друда» — со склепами, где рассыпаются в прах мертвецы, с таинственными неведомыми захоронениями, которые разыскивает Дёрдлс, с путешествиями по подземельям среди гробниц? С ужасом человека, очутившегося в склепе среди костей и тления? В эту картину вполне вписывался сюжет с коварным убийством...

Но роковое соприкосновение жизни и смерти могло «сработать» лишь при том непременном условии, что Эдвин, как и Бельцони, попал в склеп живым. Мертвый, отданный миру мертвых, закономерен. Здесь нет контраста, нет конфликта, нет движения. Это — финал. Живой, попадающий в мир смерти, — завязка множества мифов, постоянная тема народного эпоса, к которому так близко творчество Диккенса. В этой близости фольклору заключен еще один «ключ» к разгадке «Тайны Эдвина Друда».

Родственность поэтики Диккенса поэтике народных сказок отмечается многими исследователями — ее трудно не приметить. Постоянство типов, заданность судеб, условность многих положений — все это роднит романы Диккенса с литературной сказкой XVIII—XIX веков, созданиями Гоффмана, Андерсена, обработками народных сказок Перро, Гауфа, братьев Гримм. Кроткая Золушка безропотно сносит издевательства мачехи и сестер — и становится принцессой. Злая волшебница готовит смерть невинной Белоснежке, но поцелуй принца рассеивает злые чары, и волшебница погибает. Ловкий пронырливый кот-слуга устраивает счастье своего бедного добродетельного хозяина. Все эти наивные и бессмертные народные образы перешли в романы Диккенса очень мало изменившись. Крошка Доррит — это та же Золушка; попав из сказочного королевства в прозаическую обстановку долговой тюрьмы, она ни на йоту не переменила своего характера. Заколдованный лес уступил место реальному Лондону прошлого столетия с деловыми конторами, кебами и клерками, но злые чары по-прежнему бессильны над Белоснежкой; и Красная Шапочка со своей доброй бабушкой непременно выйдут целыми и невредимыми из живота волка.

Разве дом Боффинов в «Нашем общем друге» — самом реальном и самом фантастическом из романов Диккенса — не волшебный замок и сами Боффины — не добрые король с королевой из старой сказки? И разве Бэлла Вильфер — не сказочная принцесса, угадавшая своего принца, заколдованного в бедняка? Как по мановению волшебной палочки совершаются удивительные превращения: добрый волшебник оборачивается злым троллем и снова возвращается в прежнее обличив; капризная принцесса получает все те хорошие свойства, которых ей так недоставало, и в финале, подобном всем диккенсовским финалам, счастливая чета, обретя свое королевство, начинает «жить-поживать и добра наживать», как это и подобает в сказке.

Но не только милые поэтические образы детских сказок озаряют романы Диккенса. Не меньше родства в них с темной мистической поэзией народных английских преданий, уходящих корнями в древние языческие обряды, в мифологию кельтов, в которой мотивы подземелий, очарованных узников, замурованных скелетов и призраков очень распространены. Согласно древним кельтским верованиям, «верхнему миру» людей на земле противостоит «нижний», подземный, мир сидов — существ, антагонистических человеку. Множество легенд связано с путешествием человека в этот «антимир» и возвращением обратно на землю. Замурованные в подземельях герои не умирают: они пребывают в состоянии волшебного сна на грани жизни и смерти и должны рано или поздно воскреснуть. В таком волшебном сне пребывает великий маг Мерлин из знаменитого цикла сказаний о короле Артуре, скрытый в недрах холма Брин-Мириддин.

За этими сказаниями и легендами стоят еще более древние верования. Замечательный русский ученый Владимир Пропп в своих интереснейших трудах «Исторические корни волшебной сказки» и «Морфология волшебной сказки» неопровержимо доказал, что большинство подобных легенд и сказок восходят в своих основах к первобытным, еще охотничьим представлениям о загробном мире, о странствиях души в царстве Смерти, о путешествии живого в мир мертвых и возвращении его обратно. Этот мотив, по Проппу, связан с присущим всем первобытным народам обрядом «посвящения», совершавшимся над юношами, достигшими совершеннолетия. «Предполагалось, — пишет Пропп, — что мальчик во время обряда умирал и затем воскресал уже новым человеком. Это — так называемая «временная смерть». Во время этих обрядов юноша как бы вступал в мир мертвых, впрямую соприкасался с ним. Пропп приводит примеры подобных обрядов: «Есть свидетельства, что посвящаемым показывали мертвые тела, что эти тела накладывались на мальчика или он проползал под ними, или шагал через них...» Нередко в обрядах «посвящения» имело место и усыпление, и заключение посвящаемого в особом доме, пещере и т.п. «Посвящаемый засыпает перед пещерой. Тогда жрец «пронизывает» его невидимым копьем. Затем уснувшего уносят в пещеру. Там у него «перебирают все внутренности и вводят новые». Затем его оживляют, но он лишен рассудка. Впоследствии он приходит в себя...»

Отголоски этих страшных обрядов вошли в ткань волшебных сказок, трансформировались, поэтизировались, все дальше отходя от своей первоосновы — древнейшей религии и ее ритуалов. «С появлением земледелия и земледельческой культуры, — пишет Пропп, — вся древняя религия превращается в сплошную нечисть, великий маг — в злого колдуна, мать и хозяйка зверей — в ведьму, затаскивающую детей на съедение... Тот уклад, который уничтожил обряд, уничтожил и его носителей, превратил святое и страшное в полугероический, полукомический гротеск». Верования трансформировались в сказки, заклинания — в детские считалки и песенки, знаменитые английские «несери раймс», путешествия в загробный мир, обернулись веселыми приключениями Алисы в Стране Чудес и Зазеркалье...

И все-таки в английской литературе, быть может, более, чем в любой другой, сохранились отголоски древних мистических мотивов, связанных с друидическим культом, с английским, кельтским фольклором, ставшим в Англии XIX века очень популярным, увлекшим многих писателей и художников. У Диккенса один из центральных таких мотивов — тема путешествия живого человека в мир мертвых и возвращения назад, испытания смертью и возрождения к новой жизни — проходит, как мы видели, со всей отчетливостью, до удивления совпадая с некоторыми приведенными Проппом примерами.

Из друидических верований почерпнул Диккенс и тему двойников — очень распространенный сюжет кельтского фольклора, весьма часто используемый в английской литературе. Двойники здесь либо антагонисты, взаимоуничтожающие друг друга, подобно доктору Джекилу и мистеру Хайду Стивенсона, либо принадлежат к разным мирам — и один обречен погибнуть, как это случилось с «женщиной в белом», двойником Лоры, в романе Уилки Коллинза. Диккенс, как мы видели, прибег к этому сюжету в «Повести о двух городах» и в «Нашем общем друге». Но этот же мотив, ускользнувший от внимания Уолтерса, просматривается и в «Тайне Эдвина Друда». Возможно, именно с ним и был связан намек на переодевание Елены мальчиком. Елена и Невил Ландлессы — близнецы, и Диккенс подчеркивает, что они очень похожи друг на друга. Как предполагал он обыграть это сходство, мы можем только гадать. Возможно, например, представить себе, что Елена, переодетая в костюм брата, в какие-то моменты заменяла его, вводя в заблуждение Джаспера и его соглядатая. В то время как те были убеждены, что Невил неотступно сидит над книгами в своей комнате, он получал возможность свободно действовать за кулисами.

Но это только предположение, а вот тот факт, что Невилу Ландлессу суждено было погибнуть, кажется мне неопровержимым. И одно из главных оснований для этого, помимо того что сказано выше о роковой печати обреченности на его челе, заключается в том, что Невил Ландлесс — двойник.

Мир романов Диккенса — воистину удивительный мир, где прозаически-реальные картины жизни Англии прошлого столетия соседствуют с образами волшебного королевства, истинной страны чудес — Аваллона кельтской мифологии, хрустального или стеклянного незримого царства, то ли проступающего сквозь реальность, то ли сосуществующего с ней. В этой стране вместе с людьми из плоти и крови действуют какие-то «не совсем» люди: то ли «сиды», то ли иные сказочные существа — деревянные уродцы вроде Сайлеса Вегга в «Нашем общем друге», гротескные марионетки — Ламли, Вениринги, Фледжби. Качается «лошадка-качалка» миссис Подснап; страшным призраком смерти проскальзывает зловещая старуха леди Типпинз, лишь немного лучше разложившегося покойника, по определению Юджина Рэйберна. В этом мире улицы старинного городка все до единой ведут на кладбище, а сквозь солидное здание действующего собора проступают готические руины с подземельями и склепами — обиталище смерти. Там живые и мертвые постоянно движутся рядом и ухмыляющиеся скелеты выпиливают надгробные плиты отмеченным печатью смерти, а те и не подозревают об этом и «даже весело проводят время». Но самые жуткие нагромождения трупов, от которых читатели пришли бы в ужас, явись они в реальном мире реалистической литературы, не только не разрушают атмосферы милого сказочного уюта романов Диккенса, но, кажется, еще усугубляют ее. Все подчинено здесь особым диккенсовским законам, все пронизано очарованием Рождества: песенки сверчка, потрескивания дров в камине и аромата ветки омелы, под которой веселые румяные старые джентльмены обмениваются поцелуями с прелестными добрыми старыми леди. Время замерло в счастливом сказочном финале, конце всякого движения, всякой борьбы. Добро победило зло, и навсегда восторжествовала справедливость.

Святое и страшное, превратившееся в полугероический, полукомический гротеск, — есть ли лучшее определение поистине уникального мира — мира романов Диккенса!

* * *

Какие же выводы о возможном продолжении и окончании «Тайны Эдвина Друда» можно сделать на основании анализа литературного метода Диккенса? Во-первых, он, как мне представляется, исключает вероятность финала с гибелью Эдвина Друда. Этот первый и главный вывод сразу же определяет очень многое из того, что должно произойти в последующем повествовании. Многое определяет он и из того, что уже произошло, но остается пока скрытым от читателя. Так, весьма важное значение приобретает тот факт, что Джаспер, по-видимому, одурманил Эдвина опиумом: если бы Эдвин погиб, это не играло бы никой роли, теперь же может послужить объяснением всего дальнейшего поведения Друда, равно как и поведения его друзей. Ночь убийства для них, как и для Эдвина, окутана туманом — теми парами опиума, что символически обволакивают все картины на обложке, сделанной Чарльзом Коллинзом.

Любопытно порассуждать и о том, что именно такого гадкого, жалкого присутствовало в «путешествии»—убийстве, что даже спустя полгода повергает убийцу в содрогание. Что это могло быть? Не само ли убийство усыпленного им беззащитного, беспомощного юноши, все-таки, что ни говори, родного племянника, которого он, видимо, как-то по-своему любил? Не испытал ли Джаспер неожиданную для себя слабость в момент полного — как он ожидал — удовлетворения и триумфа? Не стала ли эта слабость причиной того, что он не довел убийства до конца?

Как уже отмечалось, спасение Эдвина вполне объясняет и осведомленность Дэчери, и отвращение к Джасперу Грюджиуса, и таинственность его поведения — вплоть до ответа: «это могло быть» — на предположение, что Эдвин скрылся. Эдвин действительно скрылся, вернее, скрыт друзьями. Легко представить себе, в каком состоянии должен был предстать он перед Грюджиусом — обожженный известью, едва не задушенный, глубоко потрясенный всем пережитым. Весьма возможно, что Друд был отправлен из Лондона — и для поправки, и для того, чтобы вернее скрыть от Джаспера его спасение, — куда-нибудь в имение, которым управляет Грюджиус, очень вероятно — под присмотром Базарда, который, как почему-то счел нужным сообщить Диккенс, оказался «в отсутствии, в отпуску».

Что касается дальнейшего, то для меня почти безусловны два момента, связанные с Эдвином Друдом. Во-первых, должна была найтись девушка, к которой Эдвин проникся настоящей любовью и с которой в полном соответствии с нравоучениями Грюджиуса обрел настоящее счастье. Во-вторых, Диккенс просто не мог не обыграть исключительной даже для него, редкой эффектности встречи Эдвина и Джаспера в склепе. Эта встреча— смертельный удар в самое сердце злодея; бегство его на башню, погоня — все это лишь завершение сюжета: Джаспер уже мертв. Не сомневаюсь, что там, на башне, без всякого ареста, суда, тем паче исповеди преступника, был приведен Диккенсом в исполнение «смертный приговор» судьбы...

Если «спасение» Эдвина Друда вполне проясняет первую, основную тайну романа, то вторая — тайна личности Дика Дэчери — остается нерешенной и до конца решиться, видимо, не может. Диком Дэчери может быть Эдвин Друд. Анализ литературного метода Диккенса значительно повышает «шансы» этой версии, снимая все основные возражения против нее. Приходится отвести рассуждения о том, что Диккенс не мог заставить Друда в обличий Дэчери следить за Джаспером, потому что подобный сюжет встречался в других романах (в том же «Нашем общем друге» переодетый Джон Гармон расследует «свое» убийство). Диккенс в «Тайне Эдвина Друда» повторил столько уже использованных сюжетных ходов, что вполне мог присоединить к ним еще один. Снимаются и соображения о невозможности для Друда исполнить роль Дэчери как из-за свойств своего характера, так и из-за того, что он был бы неминуемо узнан Джаспером. Вся суть идеи романа в том, что Друд после покушения предстает совершенно иным, чем был до него, как другим человеком оказывается после покушения Юджин Рэйберн. Легкомысленный мальчик, пережив жестокий урок судьбы, становится зрелым, сильным мужчиной, почти неузнаваемым как духовно, так, возможно, и внешне. Джаспер не мог узнать этого нового для него Эдвина — в этом был бы не только сюжетно оправданный, но и символический смысл.

Но, повторяю, вполне возможны и другие версии. Диком Дэчери может, при известных обстоятельствах, быть и Невил Ландлесс. При желании в тексте романа можно найти завуалированные тому подтверждения. Во время первого откровенного разговора с каноником Криспарктом в главе VII Невил, рассказывая о своем несчастном детстве, перечисляет дурные свойства своего характера: он необуздан, несдержан, в нем может прорваться поистине звериное бешенство — и все эти черты действительно не замедляют проявиться. Но Невил признается в том, что научился не только ненавидеть, но лицемерить и раболепствовать — качества, которые в нем не обнаруживаются совершенно, зато блестяще обнаруживаются в мистере Дэчери: он ярко продемонстрировал их в своем обращении с мистером Сапси. Невил говорит о своей мстительности как об одном из печальных последствий уродливого воспитания, и опять-таки, в нем, каким мы его видим, мстительности не заметно, хотя для нее причин более чем достаточно. Зато Дэчери, очевидно, мстителен: он испытывает злорадное удовольствие, слушая угрозы, которые посылает Джасперу старуха; он ведет «счет» и обещает, что «все будет предъявлено должнику». Невил вырос среди дикарей — Дэчери без труда заводит дружбу с маленьким дикарем Депутатом. В главе XVII Невил говорит Криспаркчу, что хотел бы скрыться под вымышленным именем... Почему бы не усмотреть в этих словах такой же намек, как в сообщении о том, что Елена переодевалась в мужское платье?

Но не исключена и версия, предложенная Уолтерсом, — с Еленой в роли Дэчери. Есть основания предполагать, что Диккенс сознательно запутал следы, намекая не на одного, а на нескольких возможных кандидатов на роль Дэчери. Примечателен еще один литературный урок, преподанный им Уилки Коллинзу: «В случае, если моя догадка, что брат и сестра прячут мать мужа, правильна, не сочтете ли Вы нужным ... подумать, нельзя ли сделать намек на это обстоятельство немного более туманным или хотя бы менее заметным... Лучший из известных мне способов усилить интерес читателя и скрыть от него истину заключается в том ... чтобы ввести или упомянуть еще одно лицо, которое могло бы оказаться человеком, которого прячут».

Версия с Дэчери—Невилом тотчас возвращает нас к теме близнецов, подменяющих друг друга. Тут легко пуститься в самые романтические домыслы; вообразить, например, что Елена Ландлесс, переодетая в костюм брата, была арестована вместо него и заключена в тюрьму; что Невил, уже в ее платье, добившись свидания с «братом», заменил ее в камере, как заменил Картон своего «двойника» Чарльза Дарнея. Но все это лишь вольные (и недоказуемые) полеты фантазии, хотя и опирающиеся на литературные приемы Диккенса. А вот тот факт, что если Дэчери играет Елена, то последние страницы романа не были бы украшены ее свадьбой с каноником Криспарклом, кажется мне неопровержимым. Даже в наше время у некоторых исследователей, как о том говорит сам Уолтере, его версия «все же вызывает сомнения, так как, на их взгляд, снижает поэтический образ Елены Ландлесс». С точки зрения читателей, а особенно читательниц викторианской эпохи, поведение Елены в обличий Дэчери, конечно, благородное и героическое, все-таки решительно не совпадало с нормами поведения благовоспитанной девицы, не могло не показаться шокирующим. А уж вообразить себе особу, разгуливающую в мужских брюках, в роли супруги почтенного священнослужителя — да что сказали бы миссис Криспаркл, мисс Твинклтон, мистер Сапси и другие законодатели мнений Клойстергэма! Стоит вспомнить, что, по законам викторианской морали, даже невинная записка, написанная женщиной много лет назад, могла навсегда погубить ее репутацию. В рассказе Дж.Голсуорси из цикла «Форсайтская биржа» — «Тимоти на краю гибели», относящемся по времени действия к диккенсовской поре, молодой человек, узнавший о том, что девушка, которой он намеревался сделать предложение, возвращалась из театра в кебе вдвоем с мужчиной (!), воспринимает это как форменную катастрофу; его сестры благодарят судьбу, что она спасла их брата от «такой женщины». Нет, положительно независимость Елены, свобода ее действий и передвижений, ее встречи с самыми подозрительными бродягами вроде Депутата и старухи и пр. никак не могли служить образцом для подражания викторианским мисс: им надлежало походить на «поэтическую» Розу. Подобные соображения — серьезный аргумент против Елены в роли Дэчери, и если Диккенс все-таки решился на такой шаг — для викторианской эпохи это большая новизна и смелость.

Но уж бес­спор­но, Дик­кенс под­черк­нул бы раз­ли­чие между Розой и Еле­ной, не лишив, ра­зу­ме­ет­ся, Елену за­слу­жен­но­го сча­стья, но ото­дви­нув это сча­стье на некое неопре­де­лен­ное бу­ду­щее время. Дик­кенс со­блю­да­ет неукос­ни­тель­ную точ­ность как в на­ка­за­ни­ях, так и в на­гра­дах своим ге­ро­ям. Для него немыс­ли­мо равно на­гра­дить в «Дэ­ви­де Коп­пер­фил­де» без­упреч­ную Аг­нес­су и «пад­шую» Эмми. Хэм Пе­гот­ти по бла­го­род­ству своей на­ту­ры дол­жен был бы про­стить ее, иначе он не был бы бла­го­род­ным ге­ро­ем, и Хэм Пе­гот­ти ге­ро­и­че­ски по­ги­ба­ет, пы­та­ясь спа­сти че­ло­ве­ка, раз­ру­шив­ше­го его сча­стье, а Эмми оста­ет­ся горь­ко опла­ки­вать его ги­бель и свою ро­ко­вую ошиб­ку. Джен­ни Рэн, в нашем пред­став­ле­нии, на го­ло­ву выше и Лиззи Гек­сам, и уж тем более Бэллы Виль­фер в «Нашем общем друге». Но для иде­аль­ной ге­ро­и­ни ма­лень­кая швея слиш­ком ост­ро­ум­на, яз­ви­тель­на, явно недо­ста­точ­но «по­э­тич­на». Она не го­дит­ся в жены бла­го­род­но­му герою, и с нее до­ста­точ­но ка­ри­ка­тур­но­го Слоп­пи. С точки зре­ния вик­то­ри­ан­ско­го чи­та­те­ля, этот доб­ро­душ­ный ду­ра­чок был иде­аль­ной «пар­ти­ей» для Джен­ни: он, без­услов­но, во­пло­тил в дей­стви­тель­но­сти тот образ му­жа-глуп­ца, над ко­то­рым по­сто­ян­но иро­ни­зи­ру­ет Джен­ни, во­об­ра­жая себе свою бу­ду­щую жизнь. Не со­мне­ва­юсь, что и в «Тайне Эдви­на Друда» Дик­кенс не от­сту­пил бы от этого пра­ви­ла, тонко про­ве­дя раз­ли­чие между двумя сво­и­ми ге­ро­и­ня­ми. Несколь­ко лет за­твор­ни­че­ства в сле­зах о по­гиб­шем брате вер­нут Етене по­э­ти­че­ский ореол, и тогда, быть может... На таком рас­плыв­ча­том на­ме­ке и кон­чил­ся бы, по всей ве­ро­ят­но­сти, роман.

Но я очень опа­са­юсь, что, пе­ре­одев Елену в муж­ской ко­стюм, Дик­кенс не от­ва­жил­ся бы зайти даль­ше ее вполне бла­го­при­стой­но­го си­де­ния за кни­га­ми в ком­на­те брата под бди­тель­ной охра­ной вер­но­го Грюд­жи­уса. Не по­то­му ли, кста­ти ска­зать, так при­сталь­но, не сводя глаз, сле­дит Грюд­жи­ус за окном Ланд­лес­са, что, кроме на­блю­де­ния за Джас­пе­ром или его со­общ­ни­ком, имеет в виду еще одну за­да­чу — при ма­лей­шей опас­но­сти прий­ти на по­мощь от­важ­ной де­вуш­ке?

А каким эф­фект­ным, каким бле­стя­ще — за­вер­шен­ным пред­стал бы финал «Эдви­на Друда» с Еле­ной в об­ли­чий Дика Дэ­че­ри!

...Джас­пе­ру ка­ким-то об­ра­зом со­об­щи­ли о коль­це, остав­шем­ся на груди Друда, и он ре­ша­ет­ся от­пра­вить­ся в склеп, чтобы изъ­ять эту, столь опас­ную для него, улику. В этой целью он снова всту­па­ет в сно­ше­ния с Дёрдл­сом, а Дёрдлс уве­дом­ля­ет об этом Дэ­че­ри.

В эту по­след­нюю, ро­ко­вую ночь все герои со­би­ра­ют­ся в Клой­стерг­эме: Эдвин, чье по­яв­ле­ние тот­час сняло с Неви­ла Ланд­лес­са смерт­ный при­го­вор, сам Ланд­лесс, Грюд­жи­ус, Тар­тар, Дэ­че­ри—Елена. Снова по­вто­ри­лась «стран­ная про­гул­ка», толь­ко на этот раз опья­не­ние и сон Дёрдл­са, ве­ро­ят­но,

были при­твор­ны­ми, но Джас­пер, уве­рен­ный в себе, ни­че­го не за­по­до­зрил. Два­жды уда­ва­лось ему бес­пре­пят­ствен­но со­вер­шать за­ду­ман­ное; сей­час он возь­мет коль­цо — един­ствен­ное, что может его изоб­ли­чить, и будет в пол­ной без­опас­но­сти. Он вхо­дит в склеп, все-та­ки со­дро­га­ясь, ве­ро­ят­но, при мысли, что уви­дит остан­ки Эдви­на; луч фо­на­ря сколь­зит по полу, по гробу мис­сис Сапси, по ис­тлев­шей одеж­де... и вы­хва­ты­ва­ет фи­гу­ру Эдви­на, сто­я­ще­го на том самом месте, где в со­чель­ник ле­жа­ло его без­ды­хан­ное тело. Не помня себя от ужаса, по­тря­сен­ный Джас­пер вы­бе­га­ет из скле­па и видит Неви­ла Ланд­лес­са, по его убеж­де­нию уже по­ве­шен­но­го по при­го­во­ру суда. Он ки­да­ет­ся прочь — и на­тал­ки­ва­ет­ся на Тар­та­ра под руку с Розой в под­ве­неч­ном пла­тье. Обе­зу­мев, не со­зна­вая, что де­ла­ет, Джас­пер ри­нул­ся по вин­то­вой лест­ни­це на башню. Дэ­че­ри пер­вым бро­сил­ся за ним, пер­вым вы­бе­жал на пло­щад­ку. Джас­пер схва­тил сво­е­го пре­сле­до­ва­те­ля, пы­та­ясь ски­нуть его вниз. Седой парик сле­тел с го­ло­вы Дэ­че­ри, чуд­ные чер­ные кудри рас­тре­па­лись на ветру. Еще се­кун­да — и де­вуш­ка была бы сбро­ше­на, но Невил вы­хва­тил сест­ру из рук зло­дея и сам вме­сте с ним об­ру­шил­ся с вы­со­ты, где «один невер­ный шаг мо­жет­при­ве­сти к ги­бе­ли».

Спу­стя год в кон­то­ре Грюд­жи­уса у го­ря­ще­го ка­ми­на за ста­ка­на­ми ве­се­ло­го ис­кри­сто­го вина со­бра­лись Роза с Тар­та­ром, Эдвин Друд с мо­ло­дой женой, при­е­хав­шие из Егип­та, и ка­но­ник Кри­спаркл. Ка­но­ник рас­ска­зал, что Елена все еще без­утеш­на и всю свою жизнь по­свя­ти­ла бла­го­тво­ри­тель­но­сти. Она вер­ная по­мощ­ни­ца его, ка­но­ни­ка, в делах ми­ло­сер­дия, и весь Клой­стерг­эм бла­го­слов­ля­ет ее имя...


1992-2001