• Вход [Home]

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ на сайт русскоязычного сообщества разгадывателей "Тайны Эдвина Друда" (ТЭД) — последнего, лучшего, но, к сожалению, недописанного романа Чарльза Диккенса. Мы надеемся, что всем нам вместе удастся, наконец, разгадать и доказать литературную "теорему Ферма" 140-летней давности. Узнать, что же именно случилось с бедным Эдвином Друдом: погиб ли он, действительно, от руки убийцы или чудесным образом спасся. И, в случае убийства, найти и изобличить убийцу.

Или, по крайней мере, мы попытаемся с толком и интересно провести время.

WELCOME to the DROODIANA.ru website! We are a russian-speaking online community, who try to solve the 140 years old "Mystery of Edwin Drood" (aka MED) from the last and best, but unfortunately unfinished novel by Charles Dickens. Together, we investigates the mysterious dissapearance of Edwin Drood and finds out what has happened to poor fellow: if he was murdered or if he miraculously escaped an assasin. And if he is dead we must find and expose the killer.

And we want to have fun having a good time as amateur-detectives.


Гилберт Кит Честертон: Чарльз Дик­кенс

В

своей по­след­ней книге Дик­кенс еще раз по­пы­тал­ся уйти от ха­о­тич­ной рас­ко­ван­но­сти ран­них книг. Он не толь­ко стре­мил­ся лучше вы­стро­ить сюжет — он все стро­ит на сю­же­те. Он не толь­ко хо­ро­шо ведет ин­три­гу — в ин­три­ге вся суть ро­ма­на. «Тайна Эдви­на Друда» (1870) — самая че­сто­лю­би­вая из его книг. Всем из­вест­но, что это де­тек­тив, и очень хо­ро­ший, иначе он не вы­звал бы таких спо­ров. Даже если бы Дик­кенс его окон­чил, роман занял бы осо­бен­ное место. Если Дик­кенс вво­дил в роман тайну, он не очень ста­рал­ся при­дать ей осо­бую за­га­доч­ность; «Хо­ло­дый дом» окон­чен, но вся­кий, про­чи­тав толь­ко по­ло­ви­ну, до­га­да­ет­ся, что леди Дед­лок и Немо как-то свя­за­ны. «Эдвин Друд» не окон­чен, Дик­кенс умер, не до­пи­сав его.

Вто­рая по­езд­ка в Аме­ри­ку силь­но ему по­вре­ди­ла. Он был из тех, у кого се­рьез­ная бо­лезнь раз­ви­ва­ет­ся очень быст­ро, — он не умел бо­леть. Я уже го­во­рил, что в нем было что-то жен­ское. Осо­бен­но жен­ской была его при­выч­ка ра­бо­тать во­пре­ки уста­ло­сти. Уста­лость про­буж­да­ла в нем нездо­ро­вую, бур­ную энер­гию, и ему ста­но­ви­лось еще хуже, слов­но пья­ни­це, спа­са­ю­ще­му­ся пьян­ством. В 1870 году он умер, и вся Ан­глия опла­ки­ва­ла его, как не опла­ки­ва­ла ни од­но­го из своих ге­ро­ев — пре­мье­ры и прин­цы по срав­не­нию с ним были част­ны­ми ли­ца­ми. Он был ве­ли­ким на­род­ным во­ждем, слов­но ко­роль той ле­ген­дар­ной поры, когда народ при­хо­дил к по­ве­ли­те­лю, тво­рив­ше­му суд под дубом. Он власт­во­вал над мил­ли­о­на­ми и об­ра­щал­ся к на­ро­дам. Слов­но ко­роль, он от­кры­то участ­во­вал в об­ще­ствен­ной жизни. Слов­но бог, он при­хо­дил тайно в каж­дый дом. По срав­не­нию с такой вла­стью все увле­че­ния по­след­них со­ро­ка лет — пу­стые утехи празд­ных. Так и ка­жет­ся, что мы иг­ра­ем в наших по­ли­ти­ков и кое-как тер­пим пи­са­те­лей. Мы не по­зна­ем все­на­род­ной славы, пока у нас нет на­ро­да.

Дик­кенс оста­вил после себя фраг­мент, почти не под­да­ю­щий­ся раз­гад­ке, — часть «Эдви­на Друда». Тра­гизм сю­же­та сме­ши­ва­ет­ся с ка­кой-то под­спуд­ной тра­гич­но­стью мя­ту­ще­го­ся, об­ре­чен­но­го Ланд­ле­са и по­лу­су­ма­сшед­ше­го Джас­пе­ра, в чьем серд­це та­ят­ся бесы.

На­пи­са­на книга пре­вос­ход­но. Дик­кенс не толь­ко не уте­рял ма­стер­ства — он его при­умно­жил. Но, пе­ре­ли­сты­вая эти тем­ные стра­ни­цы, мы снова за­ду­мы­ва­ем­ся о том, о чем неред­ко ду­ма­ют ис­крен­ние его по­клон­ни­ки. Лучше или хуже он стал, овла­дев тех­ни­кой ре­а­лиз­ма? Позд­ние его герои боль­ше по­хо­жи на людей, но ран­ние, воз­мож­но, боль­ше по­хо­жи на богов. Он умеет на­пи­сать прав­до­по­доб­ную сцену, но тот ли это Дик­кенс, ко­то­рый умел опи­сы­вать небы­ва­лое? Где мо­ло­дой гений, тво­рив­ший май­о­ров и зло­умыш­лен­ни­ков, каких не со­здать при­ро­де? Дик­кенс на­учил­ся опи­сы­вать будни не хуже Тек­ке­рея и Джейн Остен, но Тек­ке­рею не до­ду­мать­ся до Крам­ль­са, и про­сто нелов­ко пред­ста­вить мисс Остен, тру­дя­щу­ю­ся над Ман­та­ли­ни. Много на свете хо­ро­ших пи­са­те­лей, но Дик­кенс — один, и что же с ним стало?

Он остал­ся живым до конца. В нераз­га­дан­ной по­след­ней книге он по­яв­ля­ет­ся во всем ве­ли­ко­ле­пии, как фо­кус­ник, про­ща­ю­щий­ся с миром. В самую серд­це­ви­ну ра­зум­ной и неве­се­лой по­ве­сти о доб­ром свя­щен­ни­ке и тихих баш­нях Клой­стерг­э­ма Дик­кенс спо­кой­но вста­вил эпи­зод ред­кой пре­ле­сти и ис­клю­чи­тель­ной неле­по­сти. Я имею в виду ко­мич­ную и неве­ро­ят­ную эпи­та­фию мис­сис Сапси, где по­кой­ни­ца на­зва­на «по­чти­тель­ной женой», а муж ее, Томас, со­об­ща­ет, что она «взи­ра­ла на него с бла­го­го­ве­ни­ем», и кон­ча­ет сло­ва­ми, столь ве­ли­ко­леп­но за­пе­чат­лен­ны­ми на камне: «Про­хо­жий, оста­но­вись! И спро­си себя, мо­жешь ли ты сде­лать так же? Если нет, крас­нея, уда­лись!» В самой немыс­ли­мой главе «Пик­ви­ка» не найти столь неве­ро­ят­ной эс­ка­па­ды. Дик­кенс на­вряд ли по­смел бы при­пи­сать их даже мо­шен­ни­ку Джин­глю. Ни на одном клад­би­ще нет столь бес­цен­но­го над­гро­бия; его и не может быть в мире, где есть клад­би­ща. Та­ко­го бес­смерт­но­го безу­мия нет в мире, где есть смерть. Ми­стер Сапси — одна из ра­до­стей, ожи­да­ю­щих нас на том свете.

Да, было много Дик­кен­сов — умный Дик­кенс, тру­до­лю­би­вый Дик­кенс, Дик­кенс граж­дан­ствен­ный, но здесь явил себя Дик­кенс ве­ли­кий. По­след­ний взлет неве­ро­ят­но­го юмора на­по­ми­на­ет нам, в чем его сила и слава. По­хва­ла этой бла­жен­ной неле­по­сти пусть будет по­след­ней по­хва­лой ему, по­след­ним сло­вом при­зна­ния. Ни с чем не со­об­раз­ная эпи­та­фия мис­сис Сапси ста­нет тор­же­ствен­ной эпи­та­фи­ей Дик­кен­су.

1906 г.


Пе­ре­вод Н. Трау­берг

Gilbert Keith Chesterton: Charles Dickens.

H

IS last book rep­re­sents yet an­oth­er new de­par­ture, di­vid­ing him from the chaot­ic Dick­ens of days long be­fore. His last book is not mere­ly an at­tempt to im­prove his power of con­struc­tion in a story: it is an at­tempt to rely en­tire­ly on that power of con­struc­tion. It not only has a plot, it is a plot. "The Mys­tery of Edwin Drood," 1870, was in such a sense, per­haps the most am­bi­tious book that Dick­ens ever at­tempt­ed. It is, as every one knows, a de­tec­tive story, and cer­tain­ly a very suc­cess­ful one, as is at­test­ed by the tu­mult of dis­cus­sion as to its prop­er so­lu­tion. In this, quite apart from its un­fin­ished state, it stands, I think, alone among the au­thor's works. Else­where, if he in­tro­duced a mys­tery, he sel­dom took the trou­ble to make it very mys­te­ri­ous. "Bleak House" is fin­ished, but if it were only half fin­ished I think any­one would guess that Lady Ded­lock and Nemo had sinned in the past. "Edwin Drood" is not fin­ished; for in the very mid­dle of it Dick­ens died.

He had al­to­geth­er over­strained him­self in a last lec­tur­ing tour in Amer­i­ca. He was a man in whom any se­ri­ous mal­a­dy would nat­u­ral­ly make very rapid strides; for he had the tem­per of an ir­ra­tional in­valid. I have said be­fore that there was in his cu­ri­ous char­ac­ter some­thing that was fem­i­nine. Cer­tain­ly there was noth­ing more en­tire­ly fem­i­nine than this, that he worked be­cause he was tired. Fa­tigue bred in him a false and fever­ish in­dus­try, and his case in­creased, like the case of a man who drinks to cure the ef­fects of drink. He died in 1870 and the whole na­tion mourned him as no pub­lic man has ever been mourned; for prime min­is­ters and princes were pri­vate per­sons com­pared with Dick­ens. He had been a great pop­u­lar king, like a king of some more pri­mal age whom his peo­ple could come and see, giv­ing judg­ment under an oak tree. He had in essence held great au­di­ences of mil­lions, and made procla­ma­tions to more than one of the na­tions of the earth. His ob­vi­ous om­nipres­ence in every part of pub­lic life was like the om­nipres­ence of the sovereign. His se­cret om­nipres­ence in every house and hut of pri­vate life was more like the om­nipres­ence of a deity. Com­pared with that pop­u­lar lead­er­ship all the fuss­es of the last forty years are di­ver­sions in idle­ness. Com­pared with such a case as his it may be said that we play with our politi­cians, and man­age to en­dure our au­thors. We shall never have again such a pop­u­lar­i­ty until we have again a peo­ple.

He left be­hind him this al­most som­bre frag­ment, "The Mys­tery of Edwin Drood." As one turns it over the trag­ic el­e­ment of its trun­ca­tion min­gles some­what with an el­e­ment of tragedy in the thing it­self; the pas­sion­ate and pre­des­tined Land­less, or the half ma­ni­a­cal Jasper carv­ing dev­ils out of his own heart. The work­man­ship of it is very fine; the right hand has not only not lost, but is still gain­ing its cun­ning. But as we turn the now enig­mat­ic pages the thought creeps into us again which I have sug­gest­ed ear­li­er, and which is never far off the mind of a true lover of Dick­ens. Had he lost or gained by the growth of tech­nique and prob­a­bil­i­ty in his later work? His later char­ac­ters were more like men; but were not his ear­li­er char­ac­ters more like im­mor­tals? He has be­come able to per­form a so­cial scene so that it is pos­si­ble at any rate; but where is that Dick­ens who once per­formed the im­pos­si­ble? Where is that young poet who cre­at­ed such ma­jors and ar­chi­tects as Na­ture will never dare to cre­ate? Dick­ens learnt to de­scribe daily life as Thack­er­ay and Jane Austen could de­scribe it; but Thack­er­ay could not have thought such a thought as Crumm­les; and it is painful to think of Miss Austen at­tempt­ing to imag­ine Man­tali­ni. After all, we feel there are many able nov­el­ists; but there is only one Dick­ens, and whith­er has he fled?

He was alive to the end. And in this last dark and se­cre­tive story of Edwin Drood he makes one splen­did and stag­ger­ing ap­pear­ance, like a ma­gi­cian say­ing farewell to mankind. In the cen­tre of this oth­er­wise rea­son­able and rather melan­choly book, this grey story of a good cler­gy­man and the quiet Clois­ter­ham Tow­ers, Dick­ens has calm­ly in­sert­ed one en­tire­ly de­light­ful and en­tire­ly in­sane pas­sage. I mean the fran­tic and in­con­ceiv­able epi­taph of Mrs. Sapsea, that which de­scribes her as "the rev­er­en­tial wife" of Thomas Sapsea, speaks of her con­sis­ten­cy in "look­ing up to him," and ends with the words, spaced out so ad­mirably on the tomb­stone, "Stranger pause. And ask thy­self this ques­tion, Canst thou do like­wise? If not, with a blush re­tire." Not the wildest tale in Pick­wick con­tains such an im­pos­si­bil­i­ty as that; Dick­ens dare scarce­ly have in­tro­duced it, even as one of Jin­gle's lies. In no human church­yard will you find that in­valu­able tomb­stone; in­deed, you could scarce­ly find it in any world where there are church­yards. You could scarce­ly have such im­mor­tal folly as that in a world where there is also death. Mr. Sapsea is one of the gold­en things stored up for us in a bet­ter world.

Yes, there were many other Dick­ens­es: a clever Dick­ens, an in­dus­tri­ous Dick­ens, a pub­lic-spir­it­ed Dick­ens; but this was the great one. This last out­break of in­sane hu­mour re­minds us where­in lay his power and his suprema­cy. The praise of such be­atif­ic buf­foon­ery should be the final praise, the ul­ti­mate word in his hon­our. The wild epi­taph of Mrs. Sapsea should be the se­ri­ous epi­taph of Dick­ens.

1906